Любовь - сложная штука (гет)

К вечеру девятого декабря Гермиона наконец закончила.

На столе перед ней лежал компас, который за последние два дня она успела разобрать и собрать столько раз, что могла бы теперь сделать это почти вслепую. От обычного учебного прибора в нём остались серебряный корпус да тонкая стрелка. Даже сердцевину Гермиона заменила прозрачным камнем, долго выбирая подходящий среди образцов в кабинете профессора Флитвика.

Она осторожно вставила последний крошечный винт, коснулась его кончиком палочки и закрепила металл коротким заклинанием.

По корпусу прошла едва заметная золотистая вспышка.

Гермиона замерла, ожидая.

Стрелка дрогнула.

Медленно повернулась — и вместо привычного севера остановилась точно на ней.

Гермиона поднялась из-за стола и прошла к окну.

Стрелка последовала за ней.

Она сделала ещё несколько шагов — к кровати, потом обратно к камину. Тонкий указатель каждый раз менял направление, безошибочно находя её в комнате.

Гермиона вернулась к столу.

Рядом лежал раскрытый дневник.

Она специально оставила его почти вплотную к компасу, проверяя то, что волновало сильнее всего. Страницы хранили слишком много её магического следа: старые записи, прикосновения, десятки заклинаний, которыми она когда-то пыталась понять устройство книги.

Но стрелка ни разу даже не дрогнула в его сторону.

Гермиона наконец позволила себе улыбнуться.

Получилось.

В центре компаса, под стеклом, мерцала едва заметная золотистая искра — частица её собственного магического следа. Не силы в прямом смысле; Гермиона долго искала формулировку даже для самой себя. Скорее отпечаток, настолько личный, что спутать его с чарами на дневнике, одежде или палочке было невозможно.

Оставалось только защитить сам компас.

Она перевернула несколько страниц дневника и остановилась на старой записи.

«Люциус Малфой — вредина».

Ниже, всё тем же знакомым почерком:

«А Гермиона Эвельсон всё равно без ума от него».

Гермиона невольно улыбнулась.

Когда-то эта фраза казалась просто очередной частью их бесконечной игры. Теперь между тем днём и нынешним лежала целая жизнь Люциуса.

Ей самой до сих пор было трудно воспринимать это правильно.

Первый его день рождения, который они провели вместе, оставался слишком близко и слишком далеко одновременно.

Когда-то Лили во время дежурства старост случайно наткнулась на школьные списки. Макгонагалл попросила убрать несколько свитков, и среди них оказался список учеников Слизерина. Лили, конечно, не удержалась и отыскала знакомую фамилию.

Десятое декабря.

После были Хогсмид, серебряные запонки со змеями, Выручай-комната и вечер, который Гермиона могла восстановить в памяти почти до мелочей.

Для неё он случился совсем недавно.

А для Люциуса — восемнадцать лет назад.

Гермиона не знала, какими были эти годы. Не знала, вспоминал ли он её в каждый свой день рождения или со временем воспоминания хотя бы ненадолго отступали. Не знала, сколько раз десятого декабря он сидел за большим столом в Мэноре рядом с Нарциссой и Драко, принимал гостей и бесконечные поздравления — а сколько раз предпочитал провести этот день в одиночестве.

И сколько раз, даже окружённый людьми, всё равно чувствовал себя одиноким.

Она не хотела придумывать за него то, чего не знала.

Зато знала другое. Завтра она будет рядом.

Не с тем парнем, которого когда-то оставила в прошлом.

А с тем, кем он стал.

Гермиона коснулась кончиком палочки старой записи в дневнике. Серебристая нить, почти невидимая в свете лампы, потянулась за движением. Этого следа его магии должно было хватить.

Несколько минут ушло на последнее плетение.

Когда оно замкнулось, по краю компаса прошла слабая голубоватая вспышка и тут же исчезла.

Гермиона закрыла крышку.

Попыталась открыть снова. Ничего. Она попробовала ещё раз, уже с палочкой.

Компас оставался закрытым.

Только в руках Люциуса защитные чары должны были отступить.

Гермиона довольно выдохнула и завернула подарок в тёмную бумагу. Ленту перевязала дважды, переделала узел, потому что первый лёг чуть левее центра, и только после этого убрала коробку в сундук.

Рядом лежал другой подарок.

Шарф был ещё далёк от совершенства.

Гермиона умела сварить сложнейшее зелье, выстроить защитный контур и найти ошибку в заклинании, которую не замечал даже автор учебника. Но две спицы и шерстяная нить почему-то упорно отказывались признавать её авторитет.

Один край шарфа получился чуть свободнее другого. Серебряная полоса у конца немного ушла в сторону. Гермиона подозревала, что профессиональная вязальщица пришла бы в ужас.

Она собиралась закончить его к Рождеству.

* * *

На следующее утро Драко пришёл к отцу до начала занятий.

В кабинете Защиты от тёмных искусств ещё никого не было. В коридорах постепенно становилось шумнее, хлопали двери, мимо проходили ученики, спешившие после завтрака на первые уроки.

Люциус стоял у доски и коротким движением палочки менял схему защитного плетения, оставшуюся после вчерашнего занятия.

Он услышал стук и обернулся.

— Да.

Драко появился на пороге с небольшим свёртком в серебристой бумаге.

— Доброе утро.

Люциус опустил палочку.

— Доброе.

Драко прошёл к столу и положил подарок возле стопки пергаментов.

На сургуче виднелась знакомая печать.

— От мамы. Она просила передать утром.

Люциус на мгновение задержал пальцы на краю свёртка.

— Спасибо.

Драко кивнул, но не ушёл.

Постоял рядом, оглянулся на пустой класс и наконец произнёс:

— И от меня тоже. С днём рождения.

В последних словах появилась едва заметная неловкость, которую Драко тут же попытался скрыть обычным выражением лица.

Люциус улыбнулся.

Совсем немного.

— Спасибо, сын.

Драко посмотрел на него и вдруг выдохнул:

— Я рад, что ты здесь.

Люциус не переспросил.

Не заставил объяснять, что именно означает это «здесь»: в школе, рядом, живым, вернувшимся после очередного вызова.

— Я тоже рад.

Драко отвёл взгляд.

— И уроки у тебя хорошие.

— Это уже похоже на чрезмерное количество комплиментов для одного утра.

— Я серьёзно.

— Я понял.

На этот раз Люциус ответил без насмешки.

Драко провёл пальцем по краю ближайшей парты.

— Раньше Защита была… не знаю. Заклинание — движение — ещё одно заклинание. А у тебя хотя бы понятно, что делать, если человек напротив не собирается останавливаться после первого проклятия.

Люциус внимательно посмотрел на сына.

— Тогда я рад, что занятия приносят пользу.

— Даже гриффиндорцы стали меньше путаться под ногами.

— Потрясающий педагогический успех.

Драко усмехнулся.

— Ты к ним всё равно слишком добр.

— Не замечал.

— Да брось. Лонгботтом два месяца назад при виде простого атакующего заклинания забывал, какой рукой держит палочку. Ты с ним возишься больше, чем с половиной Слизерина.

— Потому что половина Слизерина не забывает, какой рукой держать палочку.

— Они не заслуживают такого отношения.

Люциус не ответил сразу.

Драко произнёс это почти буднично. Не с ненавистью. Не пытаясь задеть.

Просто повторил правило, которое когда-то казалось в их доме таким же естественным, как необходимость держать спину прямо за столом.

Люциус слишком хорошо узнал в этой фразе себя.

— Знаешь, — сказал он наконец, — нам с тобой действительно пора поговорить.

Драко насторожился.

— О чём?

— О многом.

Люциус обошёл стол и сел на его край, жестом предлагая сыну не стоять у двери.

Драко подошёл ближе.

— В том числе о вещах, которым я тебя учил.

— Что с ними?

— Некоторые из них были полезны.

— Некоторые?

— Не смотри так. Я не собираюсь сейчас сообщить, что фамилия Малфой ничего не значит и тебе следует завтра же подружиться со всем Гриффиндором.

— Уже легче.

Люциус усмехнулся.

Потом лицо его стало серьёзным.

— Я хотел, чтобы ты умел защищать себя. Чтобы знал цену своему слову, не позволял унижать себя и понимал, что за решения приходится отвечать.

Драко слушал молча.

— Но вместе с этим, — продолжил Люциус, — я слишком часто учил тебя законам, по которым воспитывали меня самого. И не всегда задавался вопросом, нужны ли они тебе.

— Ты хочешь сказать, что всё, чему ты меня учил, было неправильным?

— Нет.

Ответ прозвучал сразу.

— Было бы слишком просто. И слишком удобно для меня.

Драко нахмурился.

— Тогда я не понимаю.

Люциус несколько секунд смотрел на сына.

— Гордость полезна, когда не позволяет тебе унижаться перед человеком, который этого требует. Но она становится глупостью, когда не даёт признать собственную ошибку.

Драко опустил взгляд.

— Я учил тебя никогда не показывать слабость, — продолжил Люциус. — Но не объяснил, что любовь, привязанность или желание сохранить человека рядом слабостью не являются.

Драко снова посмотрел на него.

Люциус говорил спокойно, но каждое следующее слово давалось тяжелее предыдущего.

— Я хотел, чтобы ты был сильным. И слишком долго думал, что сила обязательно должна выглядеть холодной.

— А теперь не думаешь?

Люциус чуть улыбнулся.

— Скажем так, мне пришлось пересмотреть некоторые выводы.

Драко задумался.

— И что тогда правильно?

— Я не уверен, что существует универсальный ответ.

— Очень полезный разговор.

— Я предупреждал, что он будет не один.

Драко фыркнул.

Люциус помолчал, затем добавил уже тише:

— Но одно я знаю точно. Если однажды тебе придётся выбирать между тем, что для тебя действительно важно, и гордостью, которая запрещает сделать первый шаг… хотя бы подумай, что бы хотел сделать именно ты. Не оглядываясь на чужие устои.

Он хотел, чтобы сын никогда не остался по другую сторону закрытой двери только потому, что не сумел постучать первым.

Не потерял человека, которого любит, лишь затем, чтобы слишком поздно понять цену собственной правоты.

Драко явно почувствовал, что за этими словами скрывается больше, чем отец собирался объяснить.

Но спрашивать не стал. Из коридора донёсся звонок.

Драко вздохнул.

— У меня сейчас трансфигурация.

— В таком случае профессор Макгонагалл будет крайне благодарна, если ты перестанешь обсуждать со мной философию и появишься на её уроке вовремя.

Он направился к двери.

На пороге остановился.

— Отец?

— Да?

— Я всё равно считаю, что Лонгботтом безнадёжен.

Люциус посмотрел на сына с лёгкой усмешкой.

— Хорошо, что преподаю я, а не ты.

Драко фыркнул.

— С днём рождения.

— Спасибо.

Дверь закрылась.

Люциус ещё несколько секунд смотрел вслед сыну.

Затем взял подарок Нарциссы и убрал его в отдельный ящик стола.

Он откроет его вечером.

Не между уроками, не на ходу и не рядом со стопкой ученических работ.

Что бы ни происходило между ними сейчас, Нарцисса оставалась одним из самых близких ему людей и матерью их сына. Они слишком долго прожили рядом, чтобы будущее, которое теперь приходилось строить заново, могло стереть всё остальное.

* * *

После обеда Гермиона обнаружила в дневнике новую строчку.

«Сегодня ты подозрительно молчалива».

Она улыбнулась и взяла перо.

«Занята».

Ответ появился почти сразу.

«Чем?»

«Не скажу».

Несколько секунд ничего не происходило.

«Теперь мне стало любопытно».

Гермиона улыбнулась и написала:

«И ещё. Не возвращайся сегодня в свои комнаты раньше девяти».

На этот раз ответ задержался.

«Похоже на угрозу».

Гермиона тихо рассмеялась.

«Скорее на просьбу».

«Просьбы обычно оставляют возможность отказаться».

«Хорошо. Пожалуйста, не возвращайся в свои комнаты раньше девяти».

Почти сразу:

«Теперь совершенно другое дело».

«В девять, Люциус».

«Доступ будет открыт. Я не опоздаю.»

Гермиона закрыла дневник.

До девяти оставалось несколько часов.

Она успела сходить на занятия, закончить дежурство и едва не столкнулась с Роном, когда возвращалась в свою комнату с небольшим тортом, спрятанным под чарами невидимости.

Джинни появилась минут через десять.

Постучала и вошла, держа за горлышко бутылку вина.

Гермиона уставилась на неё.

— Откуда это?

— С кухни.

— Они просто дали тебе бутылку вина?

— Нет.

— Джинни.

Та невинно улыбнулась.

— Я очень вежливо попросила.

— И они дали?

— В конце концов.

Она протянула бутылку Гермионе.

— Красное. Эльф уверял, что хорошее.

Гермиона покачала головой, но вино забрала.

— Даже не хочу знать, что значит «в конце концов».

— Правильное решение.

Джинни подошла к столу и посмотрела на аккуратно перевязанную коробку.

— Готово?

— Да.

— Работает?

— Работает.

— Тогда чего ты такая напряжённая?

Гермиона машинально поправила ленту на коробке, хотя та и без того лежала безупречно.

— Я не напряжённая.

Джинни посмотрела сначала на неё, потом на только что поправленный узел.

— Конечно.

Гермиона вздохнула.

— Просто хочется, чтобы ему понравилось.

— Понравится.

— Откуда такая уверенность?

Джинни пожала плечами.

— Потому что это от тебя.

Гермиона замерла на мгновение, а потом улыбнулась.

— Иногда ты умеешь говорить очень правильные вещи.

— Никому не рассказывай. У меня репутация.

Она подтолкнула бутылку ближе к Гермионе.

— И не забудь вино. Я ради него почти очаровала одного кухонного эльфа.

— Почти?

— Он оказался стойким.

Гермиона рассмеялась.

— Спасибо.

— Повеселитесь.

Уже у двери Джинни обернулась.

— И с днём рождения профессора Малфоя.

— Я передам. — усмехнулась Гермиона.

— Нет, не передавай. Я ещё хочу спокойно закончить школу.

Дверь за Джинни закрылась.

Гермиона ещё несколько секунд улыбалась, глядя ей вслед, потом села на край кровати.

За последние недели многое изменилось почти незаметно.

После той первой ночи вечера у Люциуса всё чаще затягивались до глубокой ночи. Иногда Гермиона всё-таки возвращалась к себе — собирала книги, накидывала мантию и уходила через камин, обещая, что увидит его утром.

А иногда оставалась.

Поначалу будто случайно. Засиживалась дольше обычного, уставала настолько, что мысль собираться и возвращаться в свою комнату казалась совершенно бессмысленной.

Потом перестала искать оправдания.

Бывало, Гермиона сама без всякого стеснения занимала его кровать, оставляя Люциусу лишь возможность принять этот факт. Забиралась под одеяло с книгой, устраивалась на его подушке и делала вид, будто именно так всё и должно быть.

Люциус, разумеется, не возражал.

А тогда, когда она всё-таки собиралась уходить и доходила до камина, чувствовала его ладонь на талии.

Порой Люциус останавливал её властным поцелуем, после которого необходимость немедленно вернуться в собственную комнату становилась совершенно незначительной.

Порой — совсем другим. Медленным, почти ленивым, от которого Гермиона сама забывала, куда только что собиралась.

А однажды, когда она всё-таки заявила, что обязана нормально выспаться перед занятиями, Люциус молча подхватил её и закинул себе на плечо.

— Люциус!

— Что?

— Поставь меня.

— Нет.

— Я серьёзно.

— Я тоже.

Он спокойно понёс её в сторону спальни.

Гермиона легонько ударила его ладонью по спине.

— Мне рано вставать!

— Именно поэтому тебе следует немедленно лечь.

— В своей комнате.

— Не вижу в этом необходимости.

— А я вижу!

Гермиона демонстративно попыталась освободиться, упёрлась ладонями ему в спину и даже дёрнулась так, словно всерьёз рассчитывала спрыгнуть на пол.

Люциус лишь шлепнул ее по бедру.

— Не трать силы.

— Поставь меня!

— Ещё немного терпения.

До спальни оставалось всего несколько шагов.

— Люциус Малфой, я предупреждаю…

Он дошёл до кровати, снял её с плеча и одним быстрым движением отправил на мягкое покрывало.

Гермиона возмущённо ахнула и тут же приподнялась на локтях.

— Ты совершенно обнаглел!

Люциус невозмутимо посмотрел на неё сверху.

— Зато теперь ты именно там, где должна отдыхать.

— Я собиралась спать в своей комнате.

Он наклонился, отрезая ей пути к отступлению.

— А я всё ещё не вижу ни одной убедительной причины, почему твоя кровать лучше моей.

— Потому что она моя.

— Эта кровать тоже твоя.

Гермиона уже собиралась ответить, но Люциус не дал ей возможности продолжить спор.

Через несколько секунд необходимость возвращаться в собственную комнату совершенно вылетела из головы.

Она прекрасно понимала, сколько школьных правил успела нарушить.

Староста школы, которая тайком ночевала в комнатах преподавателя, определённо не могла претендовать на образец дисциплины.

Но стоило вспомнить тихие утренние часы — Люциуса, ещё сонного и такого невероятного, запах кофе, книги на соседнем столике, его ладонь поверх её руки под одеялом, — и чувство вины почему-то не появлялось.

Они были счастливы.

Пусть украденными часами.

Пусть за закрытыми дверями.

Пока этого хватало.

* * *

Незадолго до девяти Гермиона разложила вещи, которые собиралась взять с собой, возле камина.

Небольшой декор. Торт. Корзину с ужином. Вино от Джинни. Подарок.

И одну тонкую белую свечу.

Ровно в половине девятого пламя в камине изменило цвет.

Зелёный огонь поднялся выше, открывая знакомый переход.

Гермиона собрала всё, шагнула в пламя и через мгновение оказалась в комнатах Люциуса.

Люциус, как и обещал, оставил переход открытым.

На письменном столе лежали аккуратно сложенные ученические работы, рядом темнела чернильница и оставленное поперёк пергамента перо. В камине ещё тлели угли, отбрасывая на стены неровные красноватые отсветы. За высокими окнами уже стемнело, и снег медленно заметал каменные карнизы.

Гермиона оглядела знакомую гостиную.

Здесь всё было по-малфоевски сдержанно: тёмное дерево, книги, серебро, ни одной лишней детали. Тем заметнее должны были стать несколько вещей, которые она принесла с собой.

Не для того, чтобы что-то изменить. Только чтобы сегодняшний вечер немного отличался от всех остальных.

Гермиона поставила корзину на стол.

Люциус не любил лишних украшений, поэтому превращать его гостиную в праздничную ярмарку она не собиралась.

Несколько ветвей ели легли на каминную полку. Между ними Гермиона расставила свечи.

На столе появились две тарелки, приборы и бокалы.

Еду она попросила на кухне ещё после обеда: запечённое мясо, овощи, хлеб, сыр и маленькие пирожки, которые Люциус однажды съел почти все, одновременно утверждая, что ничего особенного в них нет.

В центре поставила торт.

Бутылку вина от Джинни открывать пока не стала.

Подарок положила рядом.

Гермиона огляделась.

Всё выглядело спокойно. Тепло. Почти по-домашнему.

И именно это вдруг заставило её заволноваться сильнее, чем сложнейшие чары на компасе.

Она поправила один из бокалов. Потом заставила себя больше ничего не трогать.

Ровно в девять дверь распахнулась. Люциус вошёл и закрыл её за собой.

Он выглядел, как обычно, совершенно невозмутимым, но Гермиона слишком хорошо его знала, чтобы не заметить, как быстро серые глаза скользнули по комнате.

Сначала по ней. Потом по накрытому столу, свечам, еловым ветвям и торту.

Любопытство он скрывал почти безупречно.

Почти.

Удивительно, как легко этой девчонке снова и снова удавалось пробуждать в нём то, что долгие годы оставалось надёжно запертым: ожидание, нетерпение, желание удивляться чему-то заранее. Даже простое требование не возвращаться домой до девяти превратило остаток дня в мучительно медленное ожидание.

Люциус снял перчатки, не торопясь положил их на столик и только после этого посмотрел на Гермиону.

— Полагаю, теперь мне разрешено находиться в собственных комнатах?

По тому, как блеснули его глаза, она поняла: всё увиденное ему определённо нравилось.

— Я ещё подумаю.

— Похоже, мне следовало уточнить условия до того, как согласился.

— Уже поздно. — Довольно улыбнулась Гермиона.

Люциус чуть улыбнулся в ответ.

Он подошёл к столу. Взгляд задержался на вине.

— Неужели ты добралась до преподавательских запасов?

— Джинни принесла.

Люциус медленно поднял глаза.

— Боюсь спрашивать.

— И правильно.

Он тихо рассмеялся.

Потом посмотрел на Гермиону.

— Ты всё это устроила для меня?

Вопрос был простым.

И почему-то именно он заставил её сердце сбиться с привычного ритма.

— Неужели ты правда думал, что я позволю тебе провести собственный день рождения в одиночестве?

Люциус чуть приподнял бровь.

— Позволишь?

— Именно.

— Полагаю, у меня не было выбора.

— Наконец-то ты начинаешь понимать.

Он подошёл ближе, коснулся её талии и наклонился, коротко поцеловав.

— Спасибо.

— Ты ещё даже не видел подарок.

— Я говорил не о подарке.

Гермиона посмотрела ему в глаза.

Там не было прежней настороженности, с которой он иногда принимал любую заботу, будто сначала пытался понять, что за ней скрывается.

Только тепло. И немного удивления.

Словно человек, привыкший ко многому, всё ещё не привык к тому, что его могут ждать просто потому, что хотят быть рядом.

— Садись, — сказала Гермиона. — Все должно быть вкусно.

* * *

Они действительно начали с ужина.

Без торжественных и длинных поздравлений.

Люциус открыл вино, оценил запах и сообщил, что Джинни, вероятно, ограбила не самые плохие запасы.

Гермиона рассказала, как та уверяла, что получила бутылку честным путём.

— И ты поверила?

— Нет.

— Способности мисс Уизли продолжают впечатлять.

Потом они спорили о новом эссе Макгонагалл, о том, можно ли считать чрезмерной жестокостью три фута пергамента к последней неделе перед каникулами, и о студенте, который на занятии Люциуса попытался поставить щит наоборот.

Гермиона даже не сразу заметила, как исчезло волнение.

Так бывало с ними всё чаще.

Она приходила, уверенная, что хочет сказать что-то важное, а через десять минут обнаруживала себя в кресле напротив Люциуса, спорящей о книге или рассказывающей о друзьях.

Наверное, именно из таких вечеров и складывалось то настоящее, ради которого Люциус столько лет продолжал верить.

Когда тарелки опустели, Люциус откинулся на спинку.

Гермиона потянулась к торту и достала из кармана тонкую свечу.

Люциус проследил, как она поставила её в середину и зажгла кончиком палочки.

Огонёк вспыхнул и качнулся.

Бровь Люциуса медленно поднялась.

— Гермиона, мне не семь лет.

— И что?

— В моём возрасте подобные ритуалы уже можно считать необязательными.

Она взяла торт обеими руками и встала перед ним.

— В любом возрасте и в любое время нужно верить в чудо.

— Даже мне?

— Тебе особенно.

На его губах появилась лёгкая улыбка.

— Ну же, — сказала Гермиона. — Загадай желание.

Он посмотрел на свечу. Потом на неё.

Не наклонился.

Вместо этого положил ладони поверх её рук, удерживающих блюдо.

— Моё уже исполнилось.

Гермиона замерла.

— Люц…

Она чуть склонила голову, не зная, то ли улыбнуться, то ли возмутиться тому, как легко он выбил из неё все приготовленные слова.

Люциус несколько секунд смотрел на неё.

— Уговорила.

Он наклонился и задул свечу.

Пламя исчезло.

Гермиона только успела поставить торт на стол, когда Люциус притянул её к себе.

Когда поцелуй наконец прервался, она обнаружила себя сидящей у него на коленях, с растрёпанными волосами и расстёгнутыми верхними пуговицами блузки.

Гермиона упёрлась ладонями ему в грудь, пытаясь восстановить дыхание.

— Ты желание загадал?

— Я уже ответил.

— Это не считается.

— Не вижу причин спорить с человеком, который сегодня сам устанавливает все правила.

Гермиона прищурилась.

— Значит, всё-таки загадал.

Люциус лишь усмехнулся. Его взгляд неторопливо скользнул по её лицу, растрёпанным волосам, приоткрытому вороту блузки.

На несколько секунд он совершенно забыл и о торте, и о свече, и, кажется, вообще обо всём остальном.

Гермиона почувствовала это слишком хорошо.

— Нет, — предупредила она и, прежде чем он успел снова притянуть её к себе, соскользнула с его колен. — Теперь подарок.

Люциус тихо вздохнул.

— Ты решила окончательно убедить меня, что день рождения требует совершенно неприличного количества испытаний.

— Открывай.

Она протянула ему коробку.

Люциус принял её, развязал ленту и аккуратно снял бумагу. Под ней оказался небольшой тёмный футляр.

Он открыл крышку и на несколько секунд замер.

Внутри лежал компас.

— Компас? — удивлённо переспросил он, приподняв бровь.

— Не совсем.

Люциус вынул его из футляра.

Серебряный корпус был почти лишён украшений: ни герба, ни инициалов — только тонкий узор вдоль края крышки.

Он нажал на защёлку.

Под стеклом дрогнула стрелка.

Сначала качнулась в одну сторону, затем в другую, словно отыскивая нужное направление, и наконец замерла.

Указывая прямо на Гермиону.

Люциус перевёл взгляд со стрелки на неё.

Гермиона ничего не сказала. Просто отошла на несколько шагов.

Стрелка тут же повернулась вслед. Она прошла к камину.

Указатель снова двинулся за ней и остановился только тогда, когда остановилась она.

Улыбка постепенно исчезла с лица Люциуса.

Он снова посмотрел на компас.

Потом на Гермиону.

— Он показывает на тебя.

— Да.

Теперь в его голосе уже не было прежней насмешки.

Гермиона вернулась к нему и села рядом.

Люциус ещё несколько секунд смотрел на стрелку, которая снова замерла, указывая прямо на неё.

— Он всегда будет показывать на тебя?

— Пока я есть — да.

Люциус резко поднял голову.

— Что?

Гермиона замерла.

— Я…

Он смотрел на неё слишком внимательно, и договорить что-нибудь успокаивающее не получилось.

— Что произойдёт, если тебя не станет?

Она опустила взгляд на компас.

— Камень потускнеет. А стрелка замрёт.

Пальцы Люциуса сжались вокруг серебряного корпуса. Он поднял на неё взгляд.

— Мы должны сделать всё возможное, чтобы мне никогда не пришлось это увидеть.

Она накрыла его ладонь своей и чуть повернула компас между их пальцами.

— Я хотела, чтобы ты всегда мог меня найти.

Люциус пристально посмотрел ей в глаза.

Гермиона продолжила тише:

— Или хотя бы знал, в какую сторону идти.

Он продолжал молчать.

— В прошлый раз у тебя не было даже этого, — сказала она.

На его лице почти ничего не изменилось, но пальцы вокруг компаса сомкнулись чуть крепче.

— Гермиона…

— Я знаю, что это ничего не гарантирует. И я не собираюсь снова исчезать.

— Я тебе и не позволю.

Она улыбнулась.

— Но если однажды тебе всё-таки понадобится меня найти… я хочу, чтобы у тебя была такая возможность.

Несколько секунд он ничего не говорил.

Потом закрыл компас и убрал его во внутренний карман жилета.

Не положил обратно в футляр. Не оставил на столе. Сразу убрал к себе.

Гермиона заметила это и невольно улыбнулась.

— Нравится?

Люциус посмотрел на неё.

— Ты подарила мне возможность всегда знать, где ты.

Гермиона чуть улыбнулась.

— Только не привыкай. Если начнёшь использовать его для слежки, я переделаю чары.

В его глазах наконец мелькнуло что-то привычное.

— Поздно. Подарок уже мой.

— Люциус.

— Что?

Она прищурилась.

— Я серьёзно.

— Я тоже.

Они переглянулись и он притянул её ближе.

— Спасибо.

На этот раз в его голосе не было ни насмешки, ни привычной иронии.

Гермиона обняла его за шею.

— С днём рождения.

Он коснулся губами её виска.

— Останешься?

Гермиона чуть отстранилась и посмотрела на него.

— А у меня был шанс уйти?

— Разумеется.

— Правда?

Люциус задумался на мгновение.

— Нет.

Она рассмеялась, но договорить ничего не успела — Люциус притянул её обратно и поцеловал.

В ту ночь Гермиона снова нарушила школьные правила.

Причём не один раз.

* * *

К середине декабря Рождество уже почти завладело Хогвартсом.

Оно проникло в замок запахом хвои, корицы и сладкой выпечки, поселилось в шумных коридорах, в письмах из дома и в разговорах о каникулах.

В Большом зале стояли двенадцать огромных елей, и ни одна не была похожа на другую.

На первой среди ветвей горели сотни крошечных свечей, пламя которых не обжигало даже самых любопытных первокурсников.

На второй вместо игрушек висели маленькие золотые ключи, звеневшие при каждом движении воздуха.

Третья была покрыта зачарованным инеем; он мерцал голубым и не таял даже рядом с камином.

В ветвях четвёртой жили серебряные птицы. Они перелетали с места на место и иногда садились на плечи ученикам, если те слишком долго стояли рядом.

На одной ели вместо гирлянд сияли крошечные планеты, медленно вращавшиеся вокруг золотой звезды.

Другая каждый вечер меняла цвет украшений в зависимости от факультета, чьи ученики сидели ближе всего.

На седьмой висели сотни маленьких колокольчиков, которые каким-то чудом звенели только во время завтрака.

Остальные Флитвик украсил не менее изобретательно, и ученики уже несколько дней спорили, какая из двенадцати красивее.

Лестницы обвили ветви остролиста. Над арками появились венки.

По утрам на окнах цвели морозные узоры, а за ними медленно засыпало снегом двор и дальний берег озера.

Даже преподаватели будто немного смягчились.

Профессор Макгонагалл всё ещё задавала по три фута пергамента, но теперь хотя бы позволяла сдавать их после каникул.

Снейп не позволял ничего.

Люциус, к удивлению учеников, начал заканчивать некоторые уроки на пять минут раньше.

Драко заявил, что это первый признак приближающегося конца света.

* * *

Шарф Гермиона вязала в своей комнате.

После нескольких попыток исправить всё сразу она смирилась с тем, что идеальным он не станет.

Один край получился чуть мягче и свободнее другого. Несколько петель у серебряной полосы лежали неровно, особенно если присматриваться.

Гермиона присматривалась.

Очень долго. А потом всё-таки перестала.

В конце концов, шарф должен был согревать, а не сдавать экзамен по вязанию.

И если Люциус решит рассматривать петли под увеличительным стеклом — это уже будет его проблема.

* * *

Письмо от родителей пришло через несколько дней.

Когда Гермиона подошла к столу за завтраком, сова всё ещё сидела возле её тарелки.

Гарри уже снял письмо с лапки, а Рон кормил птицу кусочком бекона.

— Она чуть не съела мою руку, — сообщил он.

— Потому что ты сначала показал ей еду, а потом решил не отдавать, — сказала Джинни.

— Я хотел проверить реакцию.

— Проверил?

Сова щёлкнула клювом.

— Более чем.

Гермиона забрала письмо.

Почерк матери она узнала сразу.

Родители писали, что очень ждут её дома.

Отец уже купил ёлку и каким-то образом убедил себя, что теперь она должна стоять не в гостиной, а сразу в двух комнатах, поэтому второй день пытался придумать крепление для ветвей над дверным проёмом.

Комнату Гермионы он тоже успел украсить — развесил под потолком бумажные звёзды, сохранившиеся ещё с тех времён, когда она была маленькой.

Мама предупреждала, что если Гермиона не напишет время прибытия, отец приедет на вокзал с утра и проведёт там весь день, потому что «лучше подождать, чем пропустить».

В конце было всего несколько слов.

Они скучали. Очень.

Гермиона улыбнулась, но почти сразу почувствовала знакомое неприятное сжатие внутри.

— Что пишут? — спросил Гарри.

— Ждут на Рождество.

— Ну конечно, — сказал Рон. — Ты же поедешь?

Гермиона не ответила сразу.

Джинни посмотрела на неё внимательнее.

— Не хочешь ехать? — спросила она тихо.

Гермиона пожала плечами.

— Не знаю.

Это было не совсем правдой.

Родителей она любила.

Скучала по ним сильнее, чем позволяла себе замечать во время учёбы. Хотела увидеть маму, услышать бесконечные объяснения отца, почему его новая конструкция для ёлки совершенно безопасна, проснуться в комнате, где всё было обустроено с любовью.

Но мысль о двух неделях вдали от Хогвартса почему-то давалась тяжело.

Четыре месяца назад она не задумалась бы об этом ни на секунду.

Теперь здесь оставался Люциус.

— Поезжай, — сказал Гарри. — Они наверняка ужасно соскучились.

Гермиона кивнула.

— Да. Я знаю.

Джинни больше ничего не спросила.

* * *

Вечером письмо лежало на столике возле кресла Люциуса.

Он прочитал его не полностью — Гермиона просто протянула лист, и он пробежал глазами первые строки.

— Твой отец действительно собирается протянуть ёлку через две комнаты?

— Если мама вовремя его не остановит.

— И ты сомневаешься, стоит ли ехать смотреть на это своими глазами?

Гермиона забрала письмо.

— Я могла бы остаться здесь.

Люциус посмотрел на неё.

— Могла бы.

— Это звучит так, будто тебе совсем всё равно.

— Гермиона.

Она отвернулась к камину.

— Я знаю, что это глупо.

— Что именно?

— Не хочу уезжать.

Люциус отложил книгу.

— Потому что хочешь остаться со мной?

Она посмотрела на него.

— В том числе.

— Что еще?

Гермиона провела пальцем по сложенному письму.

— Не знаю.

— Знаешь.

Она вздохнула.

— Иногда мне кажется, что стоит отвернуться, и всё исчезнет.

Люциус не ответил.

Гермиона продолжила тише:

— Я понимаю, что это всего две недели. Что я просто поеду домой и вернусь. Но…

Слова закончились.

Он протянул руку.

Гермиона подошла и вложила пальцы в его ладонь.

— Я хочу, чтобы ты поехала, — сказал Люциус.

Она нахмурилась.

— Вот так просто?

— Нет.

Он притянул её ближе.

— Я предпочёл бы, чтобы ты осталась.

— Тогда почему…

— Потому что мои желания не делают правильным всё, чего я хочу.

Гермиона молчала.

— Твои родители любят тебя, — продолжил он. — Ждут. И имеют редкую возможность сказать это прямо.

Она опустила глаза.

— Я слишком долго считал, что время на близких можно откладывать, — сказал Люциус. — Что всегда будет следующий разговор, следующий праздник, следующий год.

Гермиона сильнее сжала его руку.

— Не хочу, чтобы ты однажды пожалела о двух неделях, которые могла провести с ними.

Он поднял её руку к губам.

— Семья — слишком большая ценность, чтобы относиться к ней как к чему-то гарантированному.

Гермиона смотрела на него.

— А ты?

— Что я?

— Где будешь на Рождество?

— Несколько дней точно проведу в Мэноре.

Она чуть удивилась.

— С Нарциссой и Драко?

— Да.

Ответ прозвучал совершенно естественно.

— Драко хочет остаться там до конца недели. Нарцисса пригласила меня на Рождество.

Гермиона улыбнулась.

— И ты согласился?

— Это мой дом, Гермиона.

— Я знаю.

— Мы с ней многое изменили между собой. Но врагами от этого не стали.

В голосе не было ни неловкости, ни раздражения.

Только спокойствие человека, который не делает вид, что прошлое должно исчезнуть ради будущего.

— Мы всё равно семья, — добавил Люциус. — В каком бы виде она теперь ни существовала.

Гермиона кивнула.

Ей нравилось это больше, чем если бы он попытался одним решением вычеркнуть годы брака с Нарциссой.

Они оба любили Драко.

И что бы дальше ни происходило, это никогда не изменится.

— А потом? — спросила она.

— Вернусь в школу.

— Зачем?

— У нас с Северусом есть дела.

По интонации Гермиона сразу поняла, что уточнять какие именно не стоит.

— Опасные?

— Слово «дела» было выбрано специально, чтобы избежать дополнительных вопросов.

— Значит, опасные.

— Гермиона.

Она вздохнула.

— Хорошо.

Люциус взял со столика компас.

Открыл.

Стрелка тут же повернулась к Гермионе.

— Ты поедешь к родителям, — сказал он. — Я проведу Рождество с сыном. Потом мы оба вернёмся сюда.

— Ты слишком уверен.

— Иначе никак.

Гермиона невольно рассмеялась.

Люциус закрыл компас.

— Поезжай к родителям.

На этот раз она кивнула.

— Поеду.

* * *

О Выручай-комнате Гарри вспомнил за несколько дней до каникул.

Они снова перебирали возможные места, где Волдеморт мог оставить диадему.

Гермиона сидела на полу в своей комнате, окружённая листами с заметками. Рон лежал поперёк её кровати, за что уже дважды получил замечание, а Гарри листал одну из книг о реликвиях Основателей.

— Мы ходим кругами, — сказал Рон.

— Очень полезное наблюдение, — отозвалась Гермиона.

— Я серьёзно. Где можно спрятать какую-то вещь в Хогвартсе так, чтобы никто не нашёл?

Гарри вдруг перестал листать страницы.

— Вообще-то…

Гермиона подняла голову.

— Что?

Он нахмурился.

— Я уже делал это.

— Что именно?

— Прятал вещь так, чтобы никто не нашёл.

Рон приподнялся на локтях.

— Когда?

— Учебник Принца.

Гермиона сразу поняла.

— Выручай-комната.

— Да.

Гарри встал.

— Когда нам нужен был зал для Отряда Дамблдора, комната дала нам зал. А когда мне нужно было спрятать учебник… там оказалось совсем другое место.

— Какое? — спросил Рон.

— Огромное помещение, забитое всяким хламом.

Гарри нахмурился, вспоминая.

— Будто туда столетиями приносили всё, что хотели спрятать. Шкафы, мебель, книги, клетки, старые котлы… целые горы вещей.

Гермиона медленно поднялась следом.

— И ты только сейчас об этом вспомнил?

— Я тогда искал место, куда можно сунуть учебник, а не тайник Волдеморта.

— Но это действительно похоже на то, что ему могло подойти, — сказала Гермиона. — Огромная комната, куда поколениями прятали вещи. Одна диадема среди всего этого просто затеряется.

Рон уже слез с кровати.

— Так чего мы сидим?

Гарри посмотрел на Гермиону.

— Идём сейчас?

— Конечно.

— А если она и правда там?

Гарри тоже поднялся.

— Тогда ничего не трогаем. Запоминаем место и идём к Дамблдору.

Гермиона взяла палочку.

— Именно.

Рон уже направлялся к двери.

* * *

Выручай-комната появилась после третьего прохода Гарри перед стеной.

Дверь открылась.

За ней оказалось пространство, к которому никто из них не был готов.

Гарри остановился первым.

Гермиона едва не налетела на него сзади, шагнула в сторону — и тоже замерла.

Комната уходила вдаль настолько, что дальние ряды терялись в полумраке. По обе стороны возвышались целые стены из вещей: старые шкафы, продавленные кресла, сломанные столы, клетки, сундуки, свёрнутые ковры, картины без рам и рамы без картин. На грудах книг лежала посуда, поверх неё — какие-то коробки, шкатулки, пожелтевшие свитки, детали доспехов и десятки предметов, назначение которых Гермиона не смогла бы определить даже приблизительно.

Между завалами тянулись узкие проходы, расходившиеся в разные стороны и исчезавшие за новыми горами хлама.

Несколько секунд никто не говорил.

— Мерлин… — наконец выдохнул Рон.

Гарри медленно двинулся вперёд.

Теперь, когда он снова оказался здесь, воспоминание о том вечере казалось почти нелепым. Тогда он видел только то, что было перед глазами: искал место, куда можно быстро спрятать учебник, торопился и совершенно не пытался запомнить дорогу.

Он обернулся.

Дверь за их спинами уже казалась неожиданно маленькой.

— Ты помнишь хотя бы примерно, куда шёл? — спросила Гермиона.

Гарри посмотрел на расходящиеся проходы.

— Я думал, что вспомню, когда окажусь здесь.

— И?

Он покачал головой.

— Здесь всё выглядит знакомым.

Рон негромко присвистнул.

— Отлично.

Они пошли дальше.

Через несколько минут стало только хуже.

За первым рядом обнаружился второй, потом третий. Проходы пересекались, внезапно обрывались у огромных груд мебели и снова появлялись с другой стороны. Где-то почти под потолком висела старая метла, зацепившаяся за люстру. Из раскрытого шкафа вываливались десятки одинаковых чёрных мантий. На одном из столов стояло не меньше двадцати серебряных кубков.

Гермиона подняла палочку выше.

Свет оказался слишком слабым для такого пространства.

— И всё это кто-то сюда принёс, — тихо сказала она.

— Похоже, не одно поколение, — ответил Гарри.

Он говорил уже без прежней уверенности.

Теперь мысль о диадеме среди всего этого перестала казаться простой зацепкой.

Она могла лежать в двух шагах от них.

Могла быть под одной из тысяч коробок.

Внутри сундука.

На полке среди десятков других украшений.

И они могли пройти мимо неё, даже не заметив.

Рон провёл ладонью по лицу.

— Мы здесь никогда её не найдём.

— Найдём, — автоматически возразила Гермиона.

Но на этот раз даже она не сразу придумала, как именно.

Они прошли ещё несколько рядов.

Гарри несколько раз останавливался, вглядываясь в очередную груду вещей, но затем снова качал головой.

— Нет. Не помню.

Гермиона оглянулась назад.

Она уже не была уверена, что сможет точно показать, какие проходы они только что осмотрели.

— Так нельзя.

Рон посмотрел на неё.

— Что?

— Искать вот так. Мы через полчаса начнём ходить кругами.

Гарри нахмурился.

— Тогда что предлагаешь?

Гермиона ещё раз осмотрела бесконечные ряды.

— Разбить комнату на части.

— Каким образом?

— Отметим осмотренные проходы и составим схему. Иначе это будет бесполезно.

Рон посмотрел куда-то вдаль.

— Ты понимаешь, сколько здесь всего?

— Именно поэтому.

На этот раз он не стал спорить.

Где-то далеко пробили часы.

Звук донёсся приглушённо, словно даже замок с трудом пробивался сквозь набитую вещами комнату.

Гарри ещё некоторое время стоял молча.

Уходить ему явно не хотелось.

— Если диадема действительно здесь…

— Она никуда не денется за две недели, — сказала Гермиона. — А если мы сейчас начнём хватать всё подряд и носиться по проходам, только окончательно запутаемся.

Гарри посмотрел на неё, потом снова на ряды старых вещей.

Наконец кивнул.

— После Рождества.

— После Рождества, — подтвердила Гермиона. — Придём подготовленными и будем осматривать всё постепенно.

Рон тяжело вздохнул.

— Всё?

Гермиона посмотрела на него.

Рон окинул взглядом уходящие в темноту завалы.

— Нет. Не отвечай. Я не хочу знать.

На этот раз Гарри всё-таки улыбнулся.

Они повернули обратно.

У самой двери Гермиона остановилась и ещё раз оглянулась.

Теперь она прекрасно понимала, почему Волдеморт мог выбрать это место.

Спрятать что-то здесь было легко.

Настоящая проблема заключалась в том, чтобы потом это найти.

* * *

Последние вечера перед отъездом проходили в шуме чемоданов, свёртков и бесконечных разговоров о Рождестве.

Гарри собирался к Уизли.

Миссис Уизли ещё в начале декабря написала ему, что даже слышать не хочет о каких-либо иных планах, и Гарри сдался без борьбы.

В гостиной он сидел на полу возле собственного чемодана и пытался понять, зачем вообще собирает вещи, если половина его одежды всё равно уже находилась в Норе.

Джинни устроилась в кресле рядом.

— Оставь свитера, — сказала она. — Мама всё равно свяжет тебе ещё один.

— Поэтому и надо освободить место.

— Логично.

Гарри запихнул в чемодан книгу.

— Кстати, после школы можно пока жить на Гриммо.

Джинни подняла глаза.

— Что?

— Ну, пока не купим свой дом.

Гермиона, устроившаяся неподалёку с книгой, невольно прислушалась.

Джинни несколько секунд смотрела на Гарри.

— Мы уже будем жить вместе?

— Конечно.

Он ответил настолько буднично, словно речь шла о расписании уроков.

Джинни медленно улыбнулась.

— Хорошо, что ты сообщил.

Гарри наконец понял, что сказал.

— В смысле… если ты хочешь.

— Поздно.

— Что поздно?

— Я уже согласилась.

Он покраснел.

Рон, который сидел за шахматами с Невиллом, громко застонал.

— Вы можете хотя бы пять минут не быть такими милыми?

— Ты всё равно сможешь приходить к нам есть, — сказала Джинни.

— Тогда ладно.

Гарри улыбнулся и снова полез в чемодан.

— Гриммо всё равно нужно переделывать. Там мрачно.

— Я приложу свою изящную руку к созданию уюта, — важно сказала Джинни.

— Очень надеюсь.

— Но комнату для мётел оставим.

— Обязательно.

— И если меня возьмут в «Холихедские гарпии», я не собираюсь бросать квиддич ради того, чтобы каждый вечер сидеть дома и ждать тебя.

— Я и не прошу.

— Отлично.

— Зато я буду приходить на матчи.

Джинни прищурилась.

— На все?

— Постараюсь.

— Правильный ответ.

Гермиона слушала их и улыбалась.

Дом. Работа. Квиддич. Комната для мётел. Такие обычные разговоры о будущем, которое оба уже считали общим.

У Лили и Джеймса тоже должно было быть всё это. Время на споры о доме, работу, детей, слишком большую рождественскую ёлку.

Их „долго и счастливо“ оказалось слишком коротким.

Но, может быть, у Гарри и Джинни получится иначе.

Может быть, хотя бы они сумеют прожить то будущее, которого у его родителей когда-то не стало.

— Ты опять задумалась, — заметила Джинни.

— Немного.

* * *

В последний вечер перед отъездом Гермиона пришла к Люциусу с аккуратным прямоугольным свёртком.

Он сидел возле камина.

На столике рядом лежал компас.

Гермиона успела заметить, что теперь он почти всегда находился поблизости: в кармане мантии, на столе во время работы, возле кресла вечером.

Люциус поднялся ей навстречу.

— Всё собрала?

— Почти.

— Для человека, способного составлять списки списков, это тревожный ответ.

— Я ничего не забуду.

— Верю.

Он поцеловал её и только потом заметил свёрток.

— Это мне?

— Нет. Я решила принести сюда подарок Рону.

— В твоём исполнении даже очевидный сарказм звучит как официальное заявление.

— Учусь у лучших.

Люциус взял свёрток, но не открыл.

Вместо этого он протянул руку к небольшому футляру на столе.

— Сначала мой.

Гермиона удивлённо посмотрела на него.

Он открыл футляр.

На тёмном бархате лежал тонкий серебряный браслет — изящный, почти невесомый, без крупных камней и фамильной символики.

Люциус взял её за руку.

— Можно?

Гермиона кивнула.

Он застегнул браслет на её запястье.

Прохладный металл мягко лёг на кожу.

Она повернула руку, разглядывая тонкий узор.

— Красивый.

Люциус самодовольно приподнял бровь.

— Я? Конечно.

Гермиона рассмеялась.

— Браслет, Малфой.

— Я предпочитаю свою версию.

Она покачала головой и снова посмотрела на украшение.

И только тогда заметила на внутренней стороне тонкие буквы.

Поднесла запястье ближе к свету.

«Всё равно без ума».

На несколько секунд она просто замерла.

Старая фраза из дневника. Та самая.

Гермиона подняла взгляд.

— Потрясающе.

Люциус чуть склонил голову.

— Некоторые вещи трудно забыть.

Она провела пальцем по гравировке.

— Мне нравится.

Она обняла его за шею и поцеловала.

Когда Гермиона отстранилась, Люциус ещё несколько секунд удерживал ладонь на её талии.

— Теперь твой, — сказала она.

Она напомнила ему про свёрток.

Люциус снял бумагу.

Тёмно-зелёный шарф с серебряным краем развернулся в его руках.

Он удивлённо посмотрел сначала на подарок, потом на Гермиону.

На губах появилась почти недоверчивая улыбка.

— Моя гриффиндорская всезнайка ещё и вязать умеет?

— «Умеет» — громко сказано.

Гермиона рассмеялась.

— Но я старалась.

Люциус провёл пальцами по мягкой шерсти.

Его взгляд задержался на серебряной полосе.

—Действительно сама?

— Полностью.

Он поднял бровь.

— Я восхищён.

Он ещё раз провёл пальцами по серебряной кайме, задержался на ней на мгновение и поднял глаза.

— Примеришь? — спросила Гермиона.

Люциус накинул шарф на шею.

Тёмная зелень подчеркнула светлые волосы и серые глаза. Серебряный край лёг поверх чёрной рубашки.

Гермиона вдруг почувствовала почти детское удовлетворение.

— Очень хорошо.

— Ты объективна?

— Абсолютно.

— Тогда мне придётся поверить.

Она поправила один конец. Люциус поймал её руку и поцеловал кончики пальцев.

— Спасибо.

— Не за что.

Он прижал её ладонь к груди.

— Нет. Есть за что.

Гермиона посмотрела на него.

— Я просто хотела сделать что-то сама.

— И это ценнее всего.

* * *

Утром замок превратился в сплошной шум. По лестницам тащили чемоданы. Совы возмущённо ухали из клеток.

Первокурсники теряли перчатки, находили чужие шарфы и по несколько раз возвращались в спальни за забытыми подарками.

Преподаватели помогали распределять учеников по экипажам, которые должны были доставить их к станции.

На улице было морозно.

Снег под ногами скрипел, над дыханием поднимался белый пар.

Гермиона стояла рядом с Гарри, Роном и Джинни, ожидая своей очереди.

Макгонагалл сверялась со списком.

Флитвик пытался усадить в один экипаж слишком большую компанию второкурсников.

Снейп стоял в стороне с таким выражением лица, словно лично осуждал существование рождественских каникул.

Люциус направлял старшекурсников к дальним экипажам.

На нём было длинное чёрное пальто.

Чёрные кожаные перчатки. И шарф.

Тёмно-зелёный, с серебряным краем.

Гермиона остановилась. Он действительно надел его.

На улицу, где шарф могли видеть все.

Разумеется, никто не знал, откуда он взялся. Для окружающих он выглядел совершенно естественно на профессоре Малфое — дорогой цвет, серебряная отделка, почти слизеринское сочетание.

Только Гермиона знала каждую неровную петлю.

Люциус повернул голову. Их взгляды встретились.

На его лице ничего не изменилось.

Но Гермиона увидела едва заметное движение уголка губ.

— Грейнджер! — позвала Макгонагалл. — Вы едете в следующем экипаже.

— Да, профессор.

Гермиона взялась за ручку чемодана.

Джинни неожиданно наклонилась к её уху.

— Кажется, кому-то зелёный всё-таки очень идёт.

Гермиона резко посмотрела на неё.

Джинни уже отвернулась.

— Я ничего не говорила.

Гермиона едва удержалась от улыбки.

* * *

Поезд тронулся после полудня. За окнами медленно поплыли белые поля.

Гарри и Рон почти сразу начали спорить о том, хватит ли купленных сладостей до Лондона. Джинни устроилась у окна с журналом о квиддиче.

Гермиона подождала, пока разговор друзей окончательно перейдёт на чемпионат, подняла сумку и вышла в тамбур. Там она достала дневник.

На странице уже появилась новая строчка.

«Стрелка работает».

Гермиона улыбнулась.

«Сомневался?»

Ответ появился через несколько секунд.

«Нет. Но убедиться стоило».

Она посмотрела в окно. Хогвартс уже остался далеко позади.

«И куда показывает?»

Пауза.

«Туда, где ты».

Гермиона почувствовала, как губы сами собой растягиваются в улыбке.

Из купе доносился голос Рона, который что-то громко доказывал Гарри. Поезд набирал скорость, за окном мелькали заснеженные поля.

Она снова опустила перо.

«Счастливого Рождества, Люциус».

«Счастливого Рождества, Гермиона».

Гермиона закрыла дневник и на мгновение коснулась браслета под рукавом.

Потом вернулась в купе.

А где-то далеко позади серебряная стрелка всё ещё указывала вслед уходящему поезду.