The Blinding Lights (гет)

От лица Рэя

К концу третьей недели расследования время окончательно потеряло свой привычный суточный ритм. Если в первые дни в участке считали буквально каждый час до исхода критического срока, то теперь всё слиплось в одну серую, мокрую, бесконечную колею.

Самое главное: Карен Миллер была жива. Острой гонки за спасение человеческой жизни больше не было. Но после того как в лесном схроне под бетоном подняли останки двух девочек из семьдесят третьего, всё перешло в другую категорию — тяжелую, липкую и злую. Крэйн, скорее всего, засел в горах, пересиживая облаву в технических шурфах акведука.

Активная фаза поиска по правилам не может длиться вечно. Неделя, от силы десять дней усиления — а дальше чужие ведомства начинают считать затраты. Бензин сожгли, на перевалах начались заморозки. Шериф Бёрк и О’Коннор держали людей на рубежах сколько могли, но было ясно: еще день-два — и городскую лабораторию отзовут на Манхэттен, посты дорожного патруля свернут, и этот глухой угол мы снова будем расхлебывать сами.

Схрон Крэйна в лесу за последние две недели успели вывернуть наизнанку трижды. Сначала там ползал наш Билл, отбивая уровни и заливая гипс, пока дорожники резали плиту алмазными дисками. Я слишком хорошо помнил тот день: белую известковую муть, серый край синей школьной фланели под гравием и лицо Алекс, когда у нее перехватило дыхание. Я тогда буквально силой выставил ее наверх, забрал планшет и сам дописывал пункты протокола первичного осмотра, лишь бы она не стояла над этой могилой. Потом приезжали судмедэксперты из Олбани — перепроверяли костные швы, поднимали архивы и сверяли снимки челюстей. А теперь, когда Ник нашел зацепку по манхэттенскому делу на водохранилище Кенсико и связал всё в единую серию, городские пригнали свою передвижную лабораторию.

О’Коннор лично спускался в этот чертов бетонный мешок вместе со своими техниками. Парни из криминалистического бюро Манхэттена работали дотошно, с тем въедливым городским педантизмом, перед которым пасуют любые адвокаты. Они завели туда мощный выносной свет, сняли каждый дюйм на широкоформатную пленку, делали химические смывы со стен и потолочных балок. Заново обработали реактивами тот самый тяжелый мясницкий крюк под сводом — искали микрочастицы волокон и следы щелочи, которой Крэйн смывал следы. Дотошно выгребали пробы грунта из шурфов под фундаментом, упаковывая всё в жестяные банки под сургучные пломбы. Ник собирал доказательную базу так, чтобы на будущем процессе у защиты не осталось ни единой щели.

В самой конторе шерифа стоял рабочий чад: пахло горелым кофе, сырой известью и табаком. Синий фургон NYPD всё еще дежурил у гаражного бокса, техники забивали стеллажи опечатанными контейнерами, а Ник безвылазно сидел на коммутаторе. О’Коннор работал жестко, по-городскому цепко: тряс архивы водоканала, выбивал через прокуратуру штата продление судебных ордеров и держал за горло городское начальство. Ник держал связь, лабораторию и бумаги. На нас с Алекс и остальных ребятах шерифа оставалась земля.

Мы вторые сутки утюжили сектор вдоль Кэтскиллского акведука — проверяли старые дренажи, заброшенные лесовозные просеки и пустые охотничьи заимки. Работа была не из тех, о которых потом рассказывают в баре — просто мили разбитого гравия, одни и те же ориентиры по кругу и глухая надежда, что глаз выцепит хоть что-то, чего не заметили вчера.

К полудню погода окончательно испортилась. Термометр на приборном щитке упал ниже тридцати градусов: с хребта потянуло мелкой ледяной крупой, которая тут же намерзала на лобовом стекле. Печка работала ровно, но салон выстывал на каждом сквозняке. Алекс сидела справа, положив планшет с геологической картой на колени. Лицо серое от усталости, под глазами залегли тени. Она держалась прямо, не жаловалась, но я видел, как тяжело ей даются эти бесконечные мили по разбитому гравию, и в который раз подумал: ей бы поспать хоть раз по-человечески, а не украдкой, урывками между постами.

На затяжном подъеме перед съездом к карьеру Форд вдруг надсадно взвыл. Стрелка температуры дернулась и поползла вправо, переваливая за красную риску. Через секунду из дефлекторов ударило приторно-сладким, едким духом кипящего тосола, а из-под капота выбился плотный клок белого пара.

Я не стал бить по тормозам, а быстро выжал сцепление, скинул передачу на нейтраль, давая помпе пару секунд сбросить давление, и только потом повернул ключ, отсекая зажигание.

— Приехали, — выдохнул я, плавно придерживая тяжелый пикап тормозом на склоне.

Алекс оторвалась от карты, мгновенно оценив белую пелену за стеклом:

— Патрубок?

— Верхний, на помпе, — отозвался я, вглядываясь в серую морось. — Срезало по хомуту. Мотор сухой, дальше своим ходом не пойдем.

Впереди за поворотом показалась покосившаяся сетка и длинный дощатый бокс с жестяной крышей. У ворот под ледяным дождем темнели два колесных трактора и старый грейдер.

Алекс посмотрела на забор:

— Мастерская твоего отца? Вы здесь тяжелую технику брали?

— Здесь, — я кивнул, аккуратно направляя машину к обочине. — Лесовозы чинили, дизели фермерам со всего округа перебирали. Сейчас работы мало. Отцу одному уже тяжело, а я на службе. Так, берем иногда мелочь для соседей. Наш дом отсюда — триста ярдов под уклон. Скатимся накатом без зажигания.

— Дотянем?

— По инерции дотянем. У отца прямо во дворе бревенчатый сарай: там и яма, и верстак, и запасные шланги с тосолом. До участка шесть миль по грязи, мы мотор заклиним, если своим ходом сунемся.

Я отпустил педаль. Пикап тяжело покатился вниз по склону, шурша мерзлыми камнями. Без работающего мотора машина шла непривычно, почти невесомо — только шорох покрышек по раскисшему гравию да редкое поскрипывание рессор на колдобинах. Руль слушался туго, требуя силы там, где обычно помогал гидроусилитель, и я держал его обеими руками, вглядываясь в дорогу сквозь редеющую пелену измороси на лобовом стекле. Дворники стояли — заводить их означало бы снова сажать аккумулятор без подпитки от генератора, а я не хотел рисковать лишний раз.

Склон здесь был пологим, но затяжным — двор показывался только на последнем повороте, там, где дорога ныряла вниз между двумя рядами старых, черных от сырости елей. Я придерживал скорость тормозом, стараясь не жать резко: на мокром гравии колеса могли пойти юзом, а вписываться в поворот вслепую, без мотора, чтобы подработать газом, было бы уже совсем некстати.

— Держитесь крепче, — бросил я Алекс, не отрывая взгляда от дороги. — Тут яма после дождей, тряхнет.

Она молча ухватилась за ручку над дверью, но не издала ни звука, даже когда пикап качнуло на выбоине. Через две минуты мы завернули в наш дощатый двор. Запах здесь стоял привычный, с детства въевшийся в память: сухие березовые поленья, дым из кирпичной трубы и мокрая сосновая щепа. На углу веранды горел фонарь. Я затянул ручник и вышел, отстегивая защелки капота. Навстречу ударило горячим паром. Резиновый армированный шланг лопнул прямо под винтом. Хлопнула пассажирская дверь. Алекс обошла машину, доставая из кармана фонарик:

— Рэй, я могу подержать свет. Ключи какие подавать?

Я стянул мокрые перчатки и коротко, сдержанно усмехнулся:

— Подавать ключи Вы, конечно, можете. Но не нужно. Идемте в дом.

— Я не сахарная, Хоскинс, — попыталась она вернуть свой сухой служебный тон.

— На дворе ледяная крупа, у вас руки посинели, — ровно ответил я, заслоняя ее от сквозняка. — А в мастерской печки нет. Идите в тепло, Алекс.

Она посмотрела на меня, поняла, что спорить бесполезно, и убрала фонарь. Я пошел следом к крыльцу. На ступеньках намерз прозрачный ледок. Когда Алекс сделала шаг и ее подошва скользнула по гладкой доске, я привычно шагнул ближе и крепко перехватил ее под локоть:

— Осторожнее. Здесь намерзло, скользко.

Она не отстранилась — лишь на секунду оперлась на мою руку, восстанавливая равновесие. Секунда была короткая, ничего не значащая по всем меркам, а я почему-то запомнил ее так отчетливо, будто она длилась минуту.

И тут скрипнула входная дверь. На порог вышла мать, кутаясь в теплую вязаную кофту поверх ситцевого платья:

— Рэймонд? Что стряслось? Опять железо забарахлило?

— Патрубок сорвало, мам, — сказал я, не убирая руки от локтя Алекс. — Это детектив Флэнаган, моя напарница. Забери ее в тепло, у нее куртка насквозь сырая.

Мать перевела взгляд с парящего пикапа на Алекс. В ее глазах мелькнуло мгновенное, теплое узнавание. Лично они ещё знакомы не были, но объяснять ничего не требовалось: родители хорошо знали, с кем я мотаюсь по этим перевалам.

— Детектив?.. Господи милостивый, да что ж вы на дворе стоите! Давайте в дом!

Алекс переступила порог, стягивая шарф:

— Здравствуйте, миссис Хоскинс. Простите за беспокойство, мы ненадолго...

— Какое еще беспокойство, глупости! — мать уже забирала у Алекс куртку. — Давайте, повешу в тепло.

Она толкнула дверь из тесного предбанника в глубь дома, и оттуда сразу пахнуло теплом и чем-то домашним — сушеным чабрецом, яблоками, — а следом и жаром от кухонной плиты.

Они скрылись за дверью, и я шагнул обратно с крыльца в стылую сырость двора, и как раз в этот момент из-за угла дома, со стороны поленницы, показался отец — в старом жилете поверх рубахи, вытирая замасленные пальцы ветошью.

— Чего мотор парил? — спросил он, подходя ближе и оглядывая пикап.

— Шланг на помпе лопнул, — ответил я. — Корд сгнил.

Отец заглянул под капот, пощупал штуцер:

— Дюрит на полтора дюйма. Пошли в сарай. На среднем стеллаже висела бухта, отхватим кусок. Фонарь подержишь.

Мы ушли в мастерскую. Отец нашёл на полке моток черного резинового шланга, прикинул на глаз нужную длину, зажал его в тиски и аккуратно отпилил ножовкой ровный отрезок — двигался он экономно, без лишних движений, но я видел, как он избегает лишний раз сгибать правое колено.

У машины мы вдвоем натянули тугую, еще не разношенную резину на патрубки — отец придержал помпу снизу заскорузлой ладонью, пока я затягивал хомут торцевым ключом до нужного упора, следя, чтобы резьба легла ровно и не сорвала тонкий металл.

— Ну, порядок, — сказал он, вытирая руки.

— Холод по низине пошел, суставы ломит. Ты тосол залей, погоняй на холостых.

— Давай, пап, я сейчас приду.

Отец ушел в дом. Я залил антифриз под горловину, запустил двигатель. Мотор заработал ровно, стрелка температуры замерла посередине, течи не было. Захлопнув капот, я поднялся на крыльцо.

В маленькой ванной на первом этаже я долго оттирал ладони от машинного масла хозяйственным мылом, чувствуя, как вода щиплет обветренную за день кожу. Уже в узком коридорчике между ванной и кухней я на секунду замедлил шаг, не сразу решаясь толкнуть дверь — оттуда доносился ровный, спокойный гул голосов, отцовский бас вперемешку с чем-то незнакомо мягким в тоне Алекс, — и только потом шагнул на кухню.

И на секунду застыл у косяка.

В комнате стояло густое, ровное печное тепло. На плите тихо посвистывал заварник. Алекс сидела за столом напротив отца — в своем синем свитере, обхватив пальцами большую белую кружку с горячим чаем. Щеки у нее порозовели, в лице не осталось привычной настороженности. Отец, опершись локтем о край клеенки, слушал ее с тем спокойным вниманием, с каким говорят с людьми своего круга, а мать хлопотала у плиты, то и дело оборачиваясь послушать.

— ...Тяжело, — говорила Алекс, повертев кружку в ладонях. — Но здесь, по крайней мере, видишь результат своими глазами. В городе иногда работаешь месяцами, а дело потом просто тонет в бумагах у кого-то на столе.

— Оно и верно, — отец одобрительно кивнул. — Тут всё на виду. А вот скажите, мэр этот ваш, Эд Кох... Он что, и правда такой занозистый мужик, как брешут? Или для газет пыль в глаза пускает?

Алекс чуть заметно усмехнулась — сдержанно, но искренне:

— Характер у него собачий, мистер Хоскинс. Сверхурочные нам в департаменте порезал, бензин лимитировал так, что пешком ходим чаще, чем положено. Но в одном Кох прав: с уличной дрянью либеральничать больше нельзя. Если закон не покажет силу — город просто захлебнется в героине и грабежах. Порядок нужен жесткий. Выберемся. Тяжело, со скрипом, но выберемся.

Отец кивнул, соглашаясь:

— И я матери толкую: языком по радио трепать каждый может, а порядок держать — хребет нужен. Молодец ваш Кох. Правильно говорит: виновен — отвечай по полной.

Мать вставила с теплой укоризной:

— Хватит тебе о работе за столом. Дай девушке поесть спокойно.

Алекс благодарно улыбнулась ей — одной из тех редких улыбок, что появлялись у нее не по службе, а просто так. Я стоял в дверях и смотрел на эту картину — Алекс за нашим столом, в тепле нашей кухни, — и что-то внутри отзывалось на нее теплее, чем я готов был себе признаться.

— Рэймонд, что ты встал в дверях?! — всплеснула руками мать. — Проходи, садись, она указала на свободный стул.

​Другого места на нашей маленькой кухне всё равно не было — только этот стул, вплотную к Алекс. Я сел рядом. Она чуть повернула голову, глаза были спокойными, теплыми:

— Держит?

— Намертво, — тихо сказал я. — Залил до верха.

Мы ели не спеша — после стольких дней в постоянном напряжении это простое сидение за столом само по себе было почти отдыхом, и разговор не смолкал, перетекая с одной темы на другую так легко, будто все давно друг друга знали. Я слушал вполуха, отвечая невпопад на редкие вопросы, а сам не мог отвести взгляд от того, как Алекс держалась с моими родителями. Ни следа той сухой, отточенной сдержанности, с которой она обычно говорила в участке или на выезде. Здесь она даже смеялась — негромко, но искренне — над какой-то шуткой отца, слушала мать с неподдельным интересом, отвечала с теплом и простым достоинством.

Перед уходом мать сунула мне в руки тяжелый термос и сверток в вощеной бумаге:

— Тут кое-что перекусить. Ночь долгая, не вздумайте голодать.

— Спасибо, миссис Хоскинс, — Алекс крепко, обеими руками пожала ее ладонь. — За всё спасибо.

Отец пожал мне руку на крыльце:

— Машину береги, Рэй. И сами глядите в оба там, наверху.

Мы выехали в сторону перевала, когда окончательно стемнело. По графику шерифа нам выпал ночной пост на развилке у старого ручья, перекрывавший выход с верхнего акведука. Людей на четвертой неделе операции катастрофически не хватало — Бёрк развел оставшихся тонкой ниткой по всему хребту.

Печка в Форде теперь жарила вовсю. В кабине пахло сухим теплом, домашней выпечкой из свертка на сиденье и чистым нагретым железом. Я заглушил двигатель в кармане за густым ельником, оставив только подфарники. Снаружи по жести крыши сухо шуршала ледяная крупа, устилая траву и гравий бледным, белесым налетом.

Алекс достала из кожаного кофра тяжелый армейский "Бауш энд Ломб" — старую светосильную "семерку" с широкими пятидесятимиллиметровыми стеклами линз, способными собрать крохи света из ночного воздуха. На фоне побелевшей от крупы земли эта оптика давала шанс различить темный силуэт у кромки леса.

— Я держу левую сторону...

Она поднесла холодные резиновые наглазники к лицу, но задержалась на пару секунд дольше обычного — я заметил, как она моргнула раз, другой, будто пыталась сфокусировать взгляд на чем-то, что упорно двоилось и расплывалось в стекле.

— ...Со стороны сосняка, там просвет между деревьями, если он пойдет...

Голос ее вдруг стал тише, слова начали слипаться одно с другим, теряя привычную металлическую четкость, и на середине фразы оборвались вовсе. Она тряхнула головой — резко, будто сбрасывая наваждение, — и на секунду замерла, растерянно вглядываясь в темень за лобовым стеклом.

— Алекс, — я мягко потянул бинокль из ее пальцев.

— Я в порядке, — она выпрямилась, перехватила корпус бинокля обратно почти рефлекторно, хотя пальцы у нее заметно подрагивали. — Просто на секунду в глазах помутилось. Я на часах, Рэй, не первую ночь дежурю.

Она достала из планшета блокнот, зажгла узкий фонарик-карандаш и принялась что-то черкать — какие-то привязки к квадратам карты, — но карандаш двигался всё медленнее, строчки поползли вкось.

— Дежурство до четырех, — сказал я, не повышая голоса. — Делим пополам. Первые два часа отдыхаете вы, я на часах. В полночь растолкаю. Это не уступка, детектив. Мне нужен живой следователь со свежей головой к рассвету, а не тот, кто клюет носом, когда важнее всего не пропустить движение.

Она хотела возразить — я видел, как дрогнули губы, готовые выдать привычное "я не сахарная", — но тепло печки, сытная еда и три недели практически без нормального сна давали о себе знать.

— Ровно в двенадцать, Рэй, — пробормотала она уже еле слышно, откидываясь затылком на спинку сиденья. — В двенадцать.

— В двенадцать.

Она сделала долгий, глубокий выдох. И заснула почти мгновенно — так, как проваливаются в сон до предела вымотанные люди: без борьбы, без пауз, обрывая контроль на одном вдохе.

В салоне Форда тут же всё переменилось. Наступила странная, очень осязаемая тишина — живой, плотный покой, который наступает только тогда, когда рядом засыпает человек. Воздух словно потерял колючее напряжение, стал мягче, гуще. Остался лишь ровный, размеренный ритм ее глубокого дыхания да сухой, тихий шелест мерзлой крупы по металлу крыши.

А потом, медленно, сначала едва заметно, Алекс качнуло вбок — во сне тело инстинктивно искало опору. Затем голова плавно наклонилась, замерла на долю секунды в паре дюймов, словно и в забытьи сохраняя остатки настороженности, — и мягко, доверчиво опустилась мне прямо на плечо.

Я замер, боясь шевельнуться. Через брезент форменной куртки я почувствовал живое, тихое тепло ее щеки. Темные пряди волос рассыпались по грубой ткани моего рукава. Алекс спала глубоко, беззащитно, спрятав пальцы в рукава своего синего свитера.

Левой рукой я предельно осторожно, миллиметр за миллиметром, повернул тумблер радиостанции, убирая треск помех на самый минимум, до еле слышного шороха в динамике. Правую руку мягко опустил на обод руля.

За лобовым стеклом стояла глухая, черная октябрьская ночь предгорий. Но здесь, в кабине старого Форда, было абсолютно спокойно.