Гермиона: Отражение Еиналеж (джен)

К понедельнику выяснились две вещи. Во-первых, профессор Биннс действительно не считал организационную деятельность Ассоциации уважительной причиной для несданного сочинения. Во-вторых, писать о средневековых магических советах оказалось значительно проще, чем объяснять Рону, почему три страницы рассуждений о недостатках современного Министерства магии не имеют отношения к заданной теме.

— Имеют, — возразил он за завтраком, когда я вернула ему пергамент с замечаниями на полях. — Биннс сам сказал, что Визенгамот постепенно забирал полномочия у местных советов. Я написал, к чему это привело.

— Ты написал, что Министерству следует запретить вмешиваться в школьный квиддич.

— Это пример.

— На целую страницу.

— Хороший пример, — уточнил Рон и придвинул к себе блюдо с яичницей.

Падма, сидевшая рядом, попыталась скрыть улыбку за чашкой чая. У неё самой сочинение занимало четыре аккуратных листа и содержало гораздо больше дат, чем требовалось. Я подозревала, что профессор Биннс оценит его выше моего: мне не удалось удержаться от замечания о том, что некоторые решения средневековых советов противоречили друг другу уже в момент принятия.

За окнами Большого зала медленно кружился мокрый снег. За выходные потеплело, но до настоящей весны было ещё далеко: подоконники оставались холодными, каменные лестницы за ночь набирали сырость, а в коридорах у входных дверей постоянно появлялись лужицы от ученической обуви. Филч с утра выставил две таблички с предупреждением о скользком полу. Одну кто-то успел переставить перед дверью учительской, и теперь завхоз разыскивал виновного с таким видом, словно речь шла о покушении на школьный устав.

— Кстати, — сказала Падма, отложив чашку, — Энтони вчера проверил расписание. Сегодня после ужина клуб свободен, во вторник первая группа Бабблинг, в четверг профессор Стебль. Синистра попросила пока не назначать её занятие: у неё наблюдения на этой неделе, и она не хочет обещать вечер, который может понадобиться для работы.

— Разумно, — ответила я. — А кто-нибудь предупредил тех, кто записывался к Бабблинг?

— Терри и Энтони. Они разделили список ещё в субботу. Причём справились без нас.

— Поразительное событие. Нужно отметить его в летописи Ассоциации.

— Я передам Энтони, что ты оценила его труд.

Падма сказала это с совершенно серьёзным лицом, но в глазах у неё мелькнуло знакомое выражение. За последние месяцы она научилась замечать, когда я слишком долго занималась чужими обязанностями, и теперь охотно пользовалась любой возможностью напомнить мне об этом.

Невилл подошёл к нашему столу с тарелкой тостов, остановился возле свободного места и спросил, можно ли присесть. Мы подвинулись, освобождая ему скамью. Его мантия была немного влажной у подола, а на левом рукаве виднелось светлое пятнышко земли.

— Ты уже был в теплицах? — спросила я.

— Профессор Стебль разрешила зайти до завтрака. Хотел проверить, как зимние колокольчики перенесли пересадку в демонстрационные горшки. Два пришлось заменить: у одного корни повредились, а другой слишком рано выпустил цветонос. Для занятия это неудобно.

— Потому что он уже начал расходовать запас питания? — уточнила Падма.

Невилл оживился и положил тост обратно на тарелку.

— Да, именно. Если пересаживать растение во время цветения, оно хуже приживается. С колокольчиками особенно заметно: они могут выглядеть совершенно здоровыми, а потом за два дня сбросить все цветки. Поэтому я выбрал молодые экземпляры. И профессор Стебль сказала, что можно показать, как отличить здоровые корни от подгнивших, только без настоящей гнили. От неё запах ужасный.

— Я надеюсь, ты предусмотрел достаточно горшков? — спросила Падма.

— Шестнадцать. И ещё четыре запасных. Но пересаживать будут парами, так что хватит даже при полной записи.

— Отлично, — сказала я. — Только не забудь поесть. До Гербологии ещё несколько часов.

Невилл покраснел, посмотрел на нетронутую яичницу и поспешно взял вилку. Падма бросила на меня взгляд, значения которого я предпочла не выяснять. Вместо этого я достала расписание и проверила, не поставили ли нам сегодня дополнительное занятие у Макгонагалл. Ничего подобного не обнаружилось, что меня вполне устраивало: профессор и без того уделяла моей Трансфигурации больше времени, чем обычно полагалось первокурснице.

После завтрака мы направились к лестницам вместе с гриффиндорцами. Гарри шёл чуть впереди, слушая рассуждения Рона о преимуществах раннего выхода ловца из общей игры. Со времени матча с Когтевраном разговоры о квиддиче у них не прекращались, хотя теперь они постепенно приобрели практический характер. Гарри больше не спорил о том, мог ли заметить снитч раньше Чжоу, а пытался разобраться, как вовремя определить, когда преследование противника мешает следить за остальным полем.

— Вуд говорит, что я слишком часто смотрю на другого ловца, — объяснял он. — Особенно когда тот делает резкий разворот.

— Потому что ты ожидаешь, что он увидел снитч, — сказал Рон.

— Конечно.

— Значит, он может заставить тебя повернуть туда, куда ему нужно.

— Я знаю. Чжоу так и сделала один раз.

— Дважды, — поправила Падма. — Первый раз ты просто не полетел следом.

Гарри обернулся.

— Ты считала?

— Я смотрела матч. Мне показалось интересным, что вы оба делаете.

— А я думал, ты болела за Когтевран.

— Одно другому не мешает.

Мы добрались до площадки второго этажа, где поток учеников разделился. Гриффиндорцы пошли к кабинету Истории магии, а мы повернули к лестнице, ведущей в западное крыло. У стены стояли трое слизеринцев, среди которых я сразу узнала Драко Малфоя. Он заметил нашу компанию и прекратил разговор с Крэббом.

— Грейнджер, — протянул он, когда мы поравнялись. — Слышал, ты собираешься учить половину школы выращивать цветы. Неужели ваши домовики больше не нуждаются в защите?

— Насколько мне известно, Малфой, способность ухаживать за растениями не лишает человека возможности заниматься другими делами.

— Какая удача. Я уже начал беспокоиться, что у вас не останется времени на очередное собрание.

— Ты мог бы прийти во вторник, — предложила я. — Профессор Бабблинг будет рассказывать о древних рунах. Возможно, тебе удастся узнать, как правильно пишется слово «собрание».

Терри рассмеялся раньше, чем успел отвернуться. Драко прищурился, но ответил достаточно быстро:

— Оставь место тем, кому действительно требуется помощь. Уверен, желающих будет много.

Он развернулся к своим спутникам, давая понять, что разговор закончен. Я не стала его задерживать, хотя отметила одну любопытную подробность: за последние недели Малфой заметно осторожнее выбирал оскорбления. Он по-прежнему охотно высмеивал Ассоциацию, мои школьные занятия и всё, что позволяло сохранить привычное отношение к маглорождённой когтевранке, но почти перестал упоминать моих родителей.

Впрочем, делать выводы по нескольким коридорным перепалкам было бы преждевременно. Драко мог просто обнаружить новые темы для насмешек.

— Он сам напросился, — заметил Терри, когда слизеринцы скрылись за поворотом.

— Малфой вообще часто напрашивается, — ответила Падма. — Меня больше удивляет, что он следит за нашим расписанием.

— Оно висит возле библиотеки, — напомнила я.

— Конечно, Гермиона.

Мне не понравилось, как она произнесла последнюю фразу, но мы уже подходили к кабинету, а спорить с Падмой перед уроком не имело смысла.

* * *

Мы возвращались из библиотеки, когда возле галереи портретов обнаружили небольшое скопление учеников. Двое третьекурсников стояли у стены с таким видом, будто пытались разобраться в особенно запутанном задании по Истории магии, а рядом с ними девочка с Пуффендуя держала раскрытый блокнот. Из-за спин доносились два возмущённых голоса.

— Это моя собака! — заявлял мужчина в бархатном камзоле с огромными кружевными манжетами. — Я узнаю её по пятну на левом ухе!

— У вашей собаки не было пятна на левом ухе, сэр Реджинальд, — отвечала пожилая дама с соседнего портрета. — У неё вообще не было левого уха. Вы сами рассказывали, как несчастное животное лишилось его на охоте.

— Это была другая собака!

— У вас каждая собака оказывается другой, когда дело доходит до доказательств.

Мы с Падмой остановились возле третьекурсников. На картине пожилой дамы действительно сидела маленькая белая собака с коричневым пятном на ухе. Она старательно делала вид, что спор её не касается, хотя время от времени поглядывала на мужчину в камзоле и поджимала хвост.

— Что случилось? — спросила Падма.

— Пёс перебежал с одного портрета на другой, — объяснила девочка с блокнотом. — Теперь сэр Реджинальд требует его вернуть.

— Он принадлежит мне по праву! — объявил мужчина, услышав её слова.

— По какому именно? — поинтересовалась я.

Сэр Реджинальд посмотрел на меня с негодованием.

— По праву собственности, юная леди!

— Но если собака способна переходить между картинами, — заметила Падма, — значит, она может сама решить, где ей находиться.

Пожилая дама довольно улыбнулась.

— Вот! Наконец-то разумное замечание!

— Она несовершеннолетняя! — возмутился сэр Реджинальд.

Я посмотрела на собаку, которая в этот момент свернулась клубком на бархатной подушке и демонстративно закрыла глаза.

— Сколько ей лет? — спросила я.

— Сто восемьдесят три, — ответила пожилая дама.

— В таком случае, думаю, она уже вправе принимать самостоятельные решения.

Один из третьекурсников фыркнул. Сэр Реджинальд надулся и отвернулся, а дама принялась гладить собаку, явно наслаждаясь победой. Мы с Падмой пошли дальше, оставив школьников обсуждать, распространяются ли правила владения домашними животными на обитателей портретов.

— Интересно, — сказала Падма, когда галерея осталась позади, — почему он не может просто перейти в соседнюю картину и забрать собаку?

— Возможно, она кусается.

— Или дама не пускает.

— Тогда это уже международный конфликт между двумя рамами.

Падма засмеялась, и мы свернули к лестнице.

* * *

В Малфой-мэноре письма из Хогвартса обычно приносили к завтраку.

Нарцисса предпочитала читать их за столом, пока чай ещё оставался горячим, а Люциус просматривал утреннюю почту из Министерства и от деловых знакомых. Письма Драко приходили достаточно регулярно, хотя их содержание менялось в зависимости от настроения сына. Иногда он подробно перечислял успехи на занятиях, иногда жаловался на преподавателей, несправедливость факультетских баллов или гриффиндорцев. После Рождества к этим темам прибавилась Гермиона Грейнджер.

Нарцисса развернула пергамент, исписанный знакомым наклонным почерком, и отпила немного чая. Драко сообщал, что получил высокую оценку за последнее задание по Чарам, что профессор Снейп по-прежнему предъявляет к первокурсникам чрезмерные требования, а Когтевран обыграл Гриффиндор в квиддич. Последняя новость сопровождалась замечанием, что Поттер оказался не таким выдающимся ловцом, как о нём рассказывали.

Далее следовало полстраницы о школьной Ассоциации.

Нарцисса перечитала этот отрывок, затем подняла глаза на мужа.

— Люциус, ты помнишь, что Дельфини собиралась проводить в школе дополнительные занятия?

Люциус отложил письмо из Министерства.

— Она упоминала нечто подобное за Рождеством. Что произошло?

— Судя по письму Драко, занятия уже начались. Вернее, он пишет, что преподаватели согласились участвовать. Профессор древних рун, преподавательница Гербологии, астрономии… И всё это в помещении, которое выделили школьной Ассоциации.

— Любопытно, — произнёс Люциус.

Нарцисса передала ему пергамент. Он прочитал соответствующий отрывок, затем вернулся к началу письма и внимательно просмотрел остальное.

— Драко недоволен, — заметил он.

— Разумеется. Он считает, что Дельфини уделяют слишком много внимания.

— Наш сын всегда болезненно воспринимал чужие успехи, если не мог немедленно их повторить.

Нарцисса чуть приподняла брови.

— Это семейная черта.

Люциус посмотрел на неё поверх письма, но возражать не стал. Он знал, что жена прекрасно помнит некоторые его собственные школьные рассказы, в том числе те, которыми он теперь предпочёл бы не делиться с сыном.

— Здесь есть кое-что интереснее, — сказал он. — Драко перечисляет преподавателей, но почти ничего не пишет о самой Ассоциации. Кто сейчас занимается её повседневными делами?

— Полагаю, ученики.

— Не обязательно те же самые, что её основали.

— Ты опять читаешь письмо Драко так, словно это донесение из Министерства.

— Наш сын сообщает, что двенадцатилетняя девочка сумела получить отдельное помещение, привлечь преподавателей и организовать фонд, который не принадлежит ни ей, ни школе. Я нахожу это любопытным.

— Дельфини рассказывала нам о фонде за Рождеством. Ты тогда не возражал.

— Я и теперь не возражаю.

Люциус аккуратно сложил письмо, совместив края пергамента. Во время рождественского визита Грейнджер он уже успел убедиться, что девочка придаёт большое значение формальным обязательствам. Она охотно принимала помощь, но всякий раз старалась установить пределы чужого вмешательства. Независимость фонда, которую он сначала счёл обычным проявлением детской настойчивости, теперь выглядела более продуманным решением. Если деньги находились под контролем попечителя и школьного администратора, у директора было меньше оснований обвинять инициаторов в создании личного влияния. Если занятия вели преподаватели, Ассоциацию труднее было представить опасным ученическим кружком.

Самое примечательное заключалось в том, что эта конструкция продолжала работать без постоянного участия самой Грейнджер.

— Ты видишь в этом политические расчёты, — сказала Нарцисса, наблюдая за ним.

— Я вижу результат. Мотивы могут быть самыми различными.

— Она хочет помочь домовикам.

— Возможно.

— Люциус.

— Цисси, я не утверждаю, что помощь домовикам служит прикрытием каких-то замыслов. Но ребёнок, способный убедить взрослых поддержать собственную инициативу, заслуживает внимания независимо от того, чем эта инициатива занимается.

Нарцисса поставила чашку на блюдце. За рождественские дни она успела составить собственное мнение о предполагаемой племяннице, и оно не во всём совпадало с оценками мужа. Дельфини была способной, скрытной, порой вызывающе самостоятельной, но при этом совершенно естественно обращалась со своими приёмными родителями и искренне беспокоилась об их удобстве. Нарцисса не забыла, как девочка следила, чтобы Роберт Грейнджер не чувствовал себя лишним среди разговоров о магии, и как терпеливо объясняла матери устройство волшебного дома. Подобное поведение плохо сочеталось с привычным представлением о наследнице Беллатрисы, хотя само по себе ничего не говорило о происхождении.

Гобелен Блэков оставался неопровержимым свидетельством. С этим Нарцисса спорить не собиралась.

— Меня больше беспокоит Драко, — сказала она. — Посмотри, сколько места он уделил Дельфини. И почти всё письмо состоит из жалоб.

— После Рождества он оказался в затруднительном положении.

— Отчасти по собственной вине. Я предупреждала его, что школьные привычки не оправдывают невежливости по отношению к родственникам.

— Он не может внезапно начать обращаться с мисс Грейнджер как с кузиной, — возразил Люциус. — Это вызовет вопросы, на которые мы пока не намерены отвечать.

— Я не предлагаю ему объявлять о родстве за завтраком в Большом зале. Но между необходимой сдержанностью и постоянными насмешками существует некоторое различие.

Люциус улыбнулся краем рта.

— Драко пока не слишком хорошо его различает.

— Значит, пора научиться.

Она протянула руку за письмом. Люциус вернул пергамент, и Нарцисса ещё раз прочитала последние строки. Сын сообщал о недавней встрече с Грейнджер возле лестницы. Судя по его изложению, он всего лишь поинтересовался деятельностью Ассоциации, а девочка без всякого повода предложила ему посетить уроки вежливости.

Нарцисса прекрасно представляла, сколько именно слов Драко опустил.

— Он пишет, что она опять над ним насмехалась, — заметила она.

— Драко следует привыкать к тому, что не всякий спор заканчивается его победой.

— Ты мог бы написать ему это сам.

— И лишить тебя удовольствия объяснить сыну правила поведения?

Нарцисса положила письмо на стол.

— Я собираюсь напомнить ему, что родственные обязательства не исчезают оттого, что окружающие о них не знают. И что происхождение Дельфини, каким бы необычным оно ни оказалось, не даёт ему права обращаться с ней хуже, чем с другими учениками.

— Последнее потребует от него значительных усилий, — заметил Люциус.

— От некоторых его товарищей тоже.

На этот раз муж не улыбнулся. Крэбб и Гойл происходили из семей, с которыми Малфои поддерживали давние отношения, но Люциус достаточно хорошо знал их сыновей, чтобы не ожидать особой деликатности. Драко привык пользоваться их поддержкой, а вместе с ней перенял неприятную привычку произносить при свидетелях вещи, которых никогда не сказал бы наедине.

— Пусть сохраняет привычную дистанцию, — произнёс Люциус после короткого размышления. — Сейчас это благоразумно. Но я не желаю получать из Хогвартса известия о том, что он публично оскорбил человека, с которым наша семья намерена поддерживать отношения.

— А если Дельфини продолжит отвечать ему тем же?

— Тогда ему придётся научиться выигрывать споры.

Нарцисса тихо рассмеялась.

— Пожалуй, это будет полезнее очередной лекции о чистоте крови.

Люциус взял чашку с кофе. Разговор можно было бы на этом закончить, однако его всё ещё занимала одна подробность. Драко с поразительной настойчивостью описывал действия Грейнджер, но почти не упоминал, как она ведёт себя с ним наедине. На Рождество сын проявлял к предполагаемой родственнице заметное любопытство: расспрашивал о её знаниях, особенно о семейном метаморфизме Блэков, и болезненно воспринял отказ матери разрешить ему самостоятельные опыты до четырнадцати лет.

Люциус сомневался, что за прошедший месяц это любопытство исчезло.

— Как ты думаешь, — спросил он, — Драко всё ещё надеется, что она научит его менять внешность?

— Почти наверняка.

— Тогда его нынешняя манера общения представляется особенно неудачной.

— Я предупреждала его и об этом. Хотя подозреваю, что он считает запрет временным препятствием, которое удастся обойти при достаточно убедительных доводах.

— Весьма знакомый подход.

— Ещё одна семейная черта, — согласилась Нарцисса.

Она поднялась из-за стола и подошла к письменному бюро у окна. На столешнице лежали несколько листов хорошего пергамента, серебряная чернильница и узкий нож для вскрытия писем. Нарцисса выбрала лист, села и начала писать сыну. Люциус некоторое время наблюдал за её рукой, затем вернулся к министерским бумагам.

— И ещё, Цисси, — сказал он спустя несколько минут.

— Да?

— Не стоит требовать от него отчётов о каждом разговоре с Грейнджер. Он начнёт скрывать даже самые безобидные.

Нарцисса не подняла головы.

— В отличие от тебя, дорогой, я иногда помню, что нашему сыну всего двенадцать.

Люциус принял замечание молча. Он намеревался провести вторую половину дня за делами, не имевшими отношения к Хогвартсу, однако перед тем, как убрать письмо Драко в папку семейной переписки, ещё раз взглянул на упоминание фонда и открытых занятий.

У девочки был собственный круг знакомых, учителя соглашались помогать её начинаниям, а директор, насколько можно было судить, не препятствовал происходящему. Всё это создавало для неё положение, которое было бы непросто разрушить обычными школьными средствами. Люциус не знал, стремилась ли она к подобному результату сознательно. После того, что случилось при их первой встрече, он предпочитал не считать её поступки случайными без достаточных оснований.

Нарцисса тем временем закончила письмо, перечитала его и добавила внизу несколько строк. Она не стала показывать написанное мужу. Люциус тоже не попросил.

* * *

К вечеру вторника выяснилось, что древние руны интересуют учеников значительно больше, чем можно было предположить по обычным разговорам о школьных предметах. Когда мы с Падмой вошли в клубную гостиную Ассоциации, почти все стулья у большого стола уже были заняты, а Энтони пытался объяснить двум второкурсникам, почему нельзя просто присоединиться к первой группе вместо следующей недели.

— Потому что мы обещали профессору Бабблинг не больше двенадцати человек, — говорил он, держа в руках список. — Нет, наличие свободного места у камина ничего не меняет. Столы нужны для работы.

— Мы можем постоять, — предложил один из второкурсников.

— А писать на чём будете? На спинах друг у друга?

Я сняла мантию и повесила её на крючок возле двери. В комнате пахло нагретым деревом, чернилами и чем-то пряным, оставшимся после дневного чаепития. На стене висели пейзажи Дина, у окна стоял шахматный стол, а на доске рядом с расписанием Терри нарисовал небольшую стрелку, указывавшую на кладовую. Под ней значилось: «ПЕРГАМЕНТ И ЧЕРНИЛА ВЫДАЮТСЯ ПО СПИСКУ». Судя по кривоватым буквам, надпись появилась совсем недавно.

— Он справляется, — заметила Падма, проследив за моим взглядом.

— Даже слишком хорошо. Я бы не додумалась угрожать посетителям необходимостью писать на чужих спинах.

Энтони услышал нас, но не отвлёкся. Он предложил второкурсникам записаться на следующую встречу, сверился со списком и, убедившись, что там осталось два места, наконец пропустил их к доске. Оба выглядели вполне довольными.

Профессор Бабблинг пришла за несколько минут до начала занятия. Это была невысокая женщина с коротко подстриженными светло-каштановыми волосами и внимательными серыми глазами. В руках она несла плоский деревянный ящик, который поставила на край стола с осторожностью человека, знающего, что внутри находятся хрупкие вещи.

— Добрый вечер, — сказала она, оглядев комнату. — Полагаю, все, кто собирался сегодня заниматься, уже здесь?

— Двенадцать человек, профессор, — ответил Энтони. — Остальные придут на следующей неделе.

— Прекрасно. Тогда нам не придётся знакомиться с рунами, сидя друг у друга на коленях.

Энтони заметно расслабился. Профессор открыла ящик и достала несколько тонких деревянных дощечек, небольшой мешочек с гладкими камнями и стопку листов с нанесёнными символами.

— Прежде чем мы начнём, я хотела бы выяснить одну вещь. Кто-нибудь из вас уже пробовал самостоятельно читать рунические надписи?

Поднялось несколько рук. Я тоже подняла свою: кое-какие знаки встречались мне в библиотечных книгах, хотя уверенно читать тексты я не могла.

— Замечательно, — сказала Бабблинг. — А кто-нибудь пытался использовать руны для колдовства?

На этот раз рук оказалось меньше. Один пуффендуец признался, что нарисовал защитный знак на крышке сундука, после чего крышка начала заедать. Профессор расспросила его о подробностях и установила, что причиной, скорее всего, стал толстый слой лака.

— Это полезный случай, — заметила она, вызвав общий смех. — Он напоминает нам, что не всякое последствие наших действий является магическим. Сегодня мы займёмся именно этим различием.

Она положила перед нами две деревянные пластинки. На каждой был вырезан одинаковый знак: три соединённые черты, напоминавшие угловатую букву с удлинённой ножкой. На первой резьба была неглубокой и ровной, на второй бороздки казались чуть темнее, словно дерево в них когда-то обуглилось.

— Перед вами два образца одного символа. Оба выполнены на древесине одной породы, примерно одинаковыми инструментами. Я хочу, чтобы вы внимательно осмотрели их и сказали, чем они отличаются.

Мы стали передавать пластинки по кругу. Падма заметила, что на второй бороздки глубже возле пересечения черт. Терри предположил, что её обрабатывали другим составом. Я обратила внимание на едва различимую неровность волокон вдоль резьбы, но без инструментов не могла определить, возникла ли она при изготовлении или позже.

— Всё верно, — сказала Бабблинг, выслушав ответы. — Но пока вы описываете материал. А теперь другой вопрос: какая из пластинок обладает магическими свойствами?

Большинство указало на вторую. Профессор кивнула, но не стала подтверждать ответ. Вместо этого она взяла обе пластинки и положила перед собой.

— Представьте, что я нарисую на листе пергамента слово «огонь». Загорится ли пергамент?

— Нет, профессор, — ответили сразу несколько человек.

— А если напишу это слово на латыни?

— Тоже нет, — сказала Падма.

— На древнеанглийском? На языке, которого никто из присутствующих не знает?

— Само по себе слово ничего не изменит, — ответила я.

— Именно. Однако некоторые маги, впервые познакомившись с руническим письмом, начинают считать любой знак готовым заклинанием. В действительности письменный символ и магическая конструкция — разные вещи. Они могут быть связаны, но одно не возникает автоматически из другого.

Профессор подняла вторую пластинку и направила на неё палочку. Над деревом на мгновение возникло мягкое зеленоватое свечение, быстро погасшее после короткого движения её руки.

— Этот образец когда-то входил в состав действующей охранной конструкции. Сейчас он почти полностью утратил первоначальные свойства, но на материале остались следы обработки. Первая пластинка представляет собой обычную учебную копию. По внешнему виду вы сумели заметить различия, однако правильно объяснить их без дополнительных сведений было бы трудно.

Я машинально вспомнила повреждённую металлическую пластину, которую показывал мне Снейп. Сходство было достаточно общим, чтобы не делать из него никаких выводов: старые защитные конструкции оставляли следы на самых разных материалах. Интереснее было другое. Профессор Бабблинг с самого начала разделяла значение символа, свойства носителя и работу чар. В книгах по рунической магии, доступных первокурсникам, эти вопросы обычно излагались гораздо менее отчётливо.

— Значит, — спросил Энтони, — если точно скопировать действующую руническую надпись, она всё равно может не заработать?

— В большинстве случаев именно так. А иногда попытка окажется опасной, если вы случайно воспроизведёте часть конструкции и попробуете привести её в действие неподходящим способом. Поэтому на первом занятии мы ничего активировать не будем.

Рон, устроившийся возле шахматного стола, поднял руку.

— Профессор, а если сделать ошибку в одной черте, знак станет другим?

— В письменности — иногда да. В магической конструкции последствия зависят от того, какую роль эта черта выполняет. Бывают системы, в которых небольшая ошибка почти ничего не меняет, а бывают такие, где она нарушает работу всей схемы.

— Как в шахматах, — сказал Рон. — Если одну фигуру поставить не туда, позиция может выглядеть почти такой же, но всё уже пойдёт иначе.

Бабблинг заинтересованно посмотрела на него.

— Неплохое сравнение, мистер Уизли. Особенно если помнить, что в шахматах фигуры подчиняются правилам, которые существуют независимо от того, правильно ли игрок расставил их перед партией.

Рон довольно улыбнулся. Я же записала последние слова профессора на полях своего листа. Сравнение было удачным, хотя мои собственные представления о правилах магии заставляли относиться к нему с некоторой осторожностью. В разных Тенях сами возможности фигур — если продолжать шахматную аналогию — могли отличаться. Но объяснять это присутствующим я, разумеется, не собиралась.

Следующие полчаса прошли за разбором нескольких простых знаков. Профессор показывала, как менялось их начертание в разных рукописях, почему сходные символы иногда обозначали совершенно разные понятия и каким образом ошибались позднейшие переписчики. Нам предложили сравнить четыре надписи и определить, какие различия существенны для чтения, а какие объясняются почерком.

Падма справилась быстрее меня. Она легко замечала повторяющиеся элементы, зато я лучше ориентировалась в исторических пояснениях. Энтони попытался найти закономерность в расположении черт и довольно скоро обнаружил, что некоторые из предложенных профессором надписей происходят из разных письменных традиций. Бабблинг похвалила его за наблюдательность и заметила, что стремление объединять непохожие системы в одну схему доставило исследователям древних рун немало неприятностей.

К концу занятия наш стол был покрыт исписанными листами. Профессор собрала деревянные образцы обратно в ящик, ответила на несколько вопросов и пообещала оставить для клубной гостиной список книг, с которых можно начинать самостоятельное изучение. Все они должны были содержать исторические сведения и упражнения по чтению, а не практические схемы чар.

Когда последние участники разошлись, мы с Падмой остались помочь убрать столы. Энтони относил пергамент в кладовую, Терри собирал забытые перья, а Рон проверял, не оставил ли кто-нибудь чернильницу возле шахмат.

— Знаешь, — сказала Падма, складывая листы с образцами знаков, — я думала, будет труднее.

— Читать руны?

— Нет, убедить преподавателя объяснять что-то людям, которые ещё не изучают её предмет. Бабблинг явно понравилось.

— Ей понравилось, что ученики задавали вопросы по существу, — заметила я.

— Это тоже неплохо. Может быть, на следующий раз придут даже те, кто сегодня собирался просто посмотреть.

Я взяла одну из учебных пластинок, оставленных профессором для демонстрации на следующей неделе. Знак был вырезан аккуратно, но совершенно обычным образом. Никакой магии в нём не чувствовалось — впрочем, после Хэллоуина я не стала бы полагаться на собственные ощущения даже в том случае, если бы пластинка действительно была зачарована.

— Самое полезное сегодня, по-моему, — сказала я, — что она сразу объяснила разницу между знаком и действующими чарами. Иначе половина присутствующих завтра начала бы рисовать охранные руны на дверях спален.

— А другая половина жаловалась бы, что они не работают, — добавила Падма.

— После чего Филч обнаружил бы исписанные двери и закрыл нашу клубную гостиную.

— Вот видишь, какой важный вклад в школьную дисциплину внесла профессор Бабблинг.

Мы рассмеялись и продолжили убирать стол. За окном уже стемнело, снег сменился мелким дождём, который тихо стучал по стеклу. В камине потрескивали поленья, а на дальней стене колебались тени от рамок с рисунками Дина. До отбоя оставалось достаточно времени, чтобы вернуться в башню и закончить задание по Зельям. Я мысленно перебрала вопросы, которые собиралась задать Снейпу о его книге, и решила сначала ещё раз перечитать нужную главу: профессор совершенно справедливо не любил объяснять то, что уже было написано на выданных им страницах.

Падма закрыла шкаф с учебными материалами и проверила, на месте ли журнал посещений. Энтони, выходя из кладовой, сообщил, что следующая группа Бабблинг полностью укомплектована, а два второкурсника уже попросили записать их на возможное третье занятие. Мы договорились ничего пока не обещать и узнать мнение профессора после второй встречи.

В отличие от первых недель существования Ассоциации, для этого решения не требовалось ни моего отдельного разрешения, ни долгого обсуждения. Энтони сам внёс просьбу в журнал, Терри убрал список на полку, и мы вместе вышли в коридор, оставив клубную гостиную до завтрашнего дня.

* * *

В среду утром дождь окончательно смыл снег с открытых участков школьного двора. Из окон башни Когтеврана земля казалась почти чёрной, дорожки блестели от воды, а на дальнем берегу озера между деревьями ещё сохранялись грязновато-белые полосы. Ветер временами налетал на замок с такой силой, что в оконных переплётах начинало посвистывать. Я проснулась от этого свиста раньше обычного, некоторое время полежала под одеялом, прислушиваясь к дождю, а затем встала, чтобы проверить хваталку.

Невиллово растение явно чувствовало себя лучше после перестановки горшка. Новая чашечка, прежде едва заметная между листьями, раскрылась почти наполовину, и на её краях уже обозначились крошечные зубчики. Я осторожно повернула горшок, осмотрела землю и обнаружила, что верхний слой подсох. Согласно инструкции Невилла, поливать следовало не раньше, чем сухая полоска достигнет толщины ногтя. Для проверки пришлось воспользоваться деревянной палочкой: доверять собственному глазомеру после того, как я однажды чуть не залила растение, было бы самонадеянно.

Полив пока не требовался. Зато одна из чашечек успела поймать небольшую мошку, вероятно залетевшую из коридора. Я записала это в тетрадь, которую Невилл настоял вести для наблюдений, и поставила горшок обратно. Хваталка проводила мою руку медленным движением листа, но никаких попыток схватить рукав не предприняла.

В дверь постучали.

— Входи, Падма.

Подруга появилась с книгой под мышкой и расчёской в руке. Волосы у неё были собраны на затылке, но несколько прядей выбились возле висков.

— У тебя есть свободная лента? Моя порвалась, а Парвати забрала запасную ещё в воскресенье.

— В верхнем ящике, справа.

Падма уже знала расположение большей части моих вещей. Она открыла ящик, выбрала тёмно-синюю ленту и устроилась перед зеркалом, чтобы заново заплести волосы.

— Ты опять записываешь, сколько ест растение? — спросила она, заметив тетрадь.

— Невилл просил вести наблюдения хотя бы первые два месяца. У хваталок зимой бывает замедление роста, а эта пока развивается довольно быстро.

— При хорошем уходе, — сказала Падма.

— При правильном расположении горшка. До того, как Невилл сказал его переставить, листья с одной стороны начали бледнеть.

— Конечно, Гермиона. Всё дело в горшке.

Она затянула ленту и повернулась к зеркалу боком, проверяя причёску. Я не стала выяснять, что именно она подразумевала: за последние дни подобные замечания стали подозрительно частыми, а любые вопросы только доставляли ей удовольствие.

— Кстати, — продолжила Падма, — вчера после занятия Гарри искал тебя.

— Зачем?

— Хотел спросить про одну книгу. Кажется, о Фламеле. Я сказала, что ты уже ушла.

Я закрыла тетрадь.

— Он уточнил, какую именно?

— Нет. Только спросил, не находила ли ты ещё чего-нибудь о Философском камне.

За последние недели мы почти перестали обсуждать Камень. После рождественских событий Гарри был занят мантией, происхождением Поттеров и квиддичем, а я не видела смысла вновь направлять его внимание к предмету, который и без того занимал слишком много места в моих собственных размышлениях. Обязательство перед Логрусом никуда не исчезло, но срок мне не назначали. При нынешних обстоятельствах это было единственным преимуществом договора.

— Возможно, он наткнулся на новое упоминание, — предположила я.

— Тогда сам расскажет. Он хотел поговорить после занятий.

Падма закончила с волосами, положила расчёску на стол и взяла книгу.

— Идём? Если Рон опять занял наше обычное место за завтраком, придётся объяснять ему, почему шахматная доска не должна лежать рядом с тарелками.

— Она хотя бы чистая?

— Вчера была. Но я видела, как Симус пытался есть печенье, не отрываясь от партии.

Мы вышли из комнаты. У лестницы нас встретили Мэнди Броклхерст и Лиза Турпин, обсуждавшие предстоящее занятие Стебль. Мэнди собиралась выращивать зимние колокольчики возле собственной кровати, а Лиза сомневалась, что соседки позволят ей поставить горшок на общий подоконник. Пока мы спускались, разговор постепенно перешёл к растениям, которые вообще разрешалось держать в спальнях.

— Нам запретили колючую лиану, — пожаловалась Мэнди. — Хотя она была совсем маленькая.

— Она за одну ночь обвила ножку кровати, — напомнила Лиза.

— Зато никому не мешала.

— Кроме Салли, которая утром не смогла вытащить ботинок.

Падма засмеялась. Я подумала, что профессор Стебль правильно выбрала для первого занятия самые безобидные растения из своего списка. Если даже обычная комнатная лиана способна осложнить жизнь целой спальне, выдавать первокурсникам что-нибудь действительно подвижное было бы неразумно.

За завтраком Гарри действительно оказался рядом с Роном, но шахматной доски на столе не было. Вместо неё перед ними лежал раскрытый учебник Истории магии, в который Рон заглядывал с выражением человека, ожидающего неприятного открытия.

— Биннс сказал, что вернёт сочинения сегодня, — сообщил он, когда мы сели.

— И что? — спросила Падма.

— Думаю, он всё-таки заметит моё замечание о квиддиче.

— На целую страницу, — напомнила я.

— Ты уже говорила.

Гарри усмехнулся, но почти сразу повернулся ко мне.

— Гермиона, ты сегодня после обеда свободна?

— До занятий в клубной гостиной — да. А что случилось?

— Я хотел показать тебе кое-что из книги о Фламеле. Нашёл вчера в библиотеке. Там есть упоминание о защите Камня, которое раньше мне не попадалось.

Рон отложил вилку.

— Ты опять за него взялся?

— Я и не прекращал, просто занимался другим. К тому же после разговора с Дамблдором мне захотелось проверить несколько вещей.

— Каких именно? — спросила Падма.

— Сначала покажу книгу. Я не уверен, что правильно понял отрывок.

Это было разумно. Гарри постепенно избавлялся от привычки принимать первое подходящее объяснение за окончательное. Разговор с директором о мантии, по-видимому, научил его, что даже взрослые могут обладать неполными сведениями и при этом говорить вполне искренне.

Мы договорились встретиться после обеда в библиотеке. Гарри вернулся к завтраку, а Рон ещё некоторое время расспрашивал его о найденном отрывке, но получил лишь обещание показать всё на месте.

Утренние занятия прошли без происшествий, если не считать того, что Симус на Трансфигурации сумел превратить деревянную крышку в предмет, отдалённо напоминавший металлическую, но совершенно неподходящий к коробочке. Профессор Макгонагалл осмотрела результат, постучала по нему палочкой и потребовала объяснить, почему новый край оказался толще прежнего.

— Я думал, металл должен быть прочнее, профессор, — признался Симус.

— Прочность материала и толщина изделия — не одно и то же, мистер Финниган. Если вы превращаете крышку, она должна по-прежнему закрывать коробку.

Рон добился правильной формы со второй попытки и тут же похвастался результатом перед Гарри. Правда, крышка сидела слишком плотно и снималась с трудом. Макгонагалл отметила успех, но велела продолжать упражнение.

Для меня профессор приготовила отдельное задание: превратить три одинаковые медные пластинки в кольца, добившись равномерной толщины по всей окружности. После прошлой недели задача была знакомой, но теперь требовалось не просто получить устойчивую форму, а точно воспроизвести результат.

Первое кольцо вышло слегка вытянутым, второе — почти правильным, с небольшой неровностью на внутренней поверхности. Над третьим я провозилась около десяти минут, зато результат наконец удовлетворил Макгонагалл. Профессор проверила все три кольца измерительным инструментом и кивнула:

— Разница уменьшается, мисс Грейнджер. Вы больше не пытаетесь исправлять форму после завершения преобразования.

— Я стараюсь удерживать весь результат сразу, профессор.

— Это заметно. Но пока сосредоточьтесь на воспроизводимости, а не на скорости.

Макгонагалл внесла наблюдения в журнал и вернулась к классу. Самостоятельные опыты мне по-прежнему запрещались, поэтому остаток урока я посвятила записям: зарисовала кольца и отметила возникшие погрешности. Теоретический разбор профессор разрешала, и порой он оказывался не менее полезным, чем сама Трансфигурация.

После урока Невилл задержался возле моего стола.

— У тебя получилось лучше, чем в прошлый раз, — сказал он, посмотрев на рисунки.

— Немного. А твоя крышка?

Он показал деревянную коробочку. Крышка была металлической, ровной, хотя с одного края выступала тонкая полоска первоначального дерева.

— Профессор сказала, что направление правильное. Надо только завершать преобразование до самого края.

— Это гораздо лучше, чем раньше. Помнишь, в январе у тебя вся коробочка меняла цвет?

Невилл улыбнулся.

— Помню. Я тогда боялся лишний раз направить палочку.

— Теперь хотя бы понятно, что именно исправлять.

Он убрал коробочку в сумку и, немного поколебавшись, спросил:

— Ты завтра придёшь на занятие по растениям?

— Конечно. Мы с Падмой собирались помочь расставить столы.

— Профессор Стебль сказала, что можно прийти на четверть часа раньше. Я принесу горшки из теплицы, но мне понадобится помощь с поддонами.

— Договорились.

Невилл заметно повеселел и поспешил догонять гриффиндорцев. Падма, дожидавшаяся меня возле двери, проводила его взглядом.

— Ты могла бы хотя бы иногда замечать, как он радуется, когда ты его хвалишь.

— Он много занимается и наконец начал получать хорошие результаты. Разве это не повод радоваться?

— Безусловно, — ответила она. — Именно это я и имела в виду.

По её тону я поняла, что разговор опять идёт куда-то не туда, и предложила поспешить на обед.

Книгу Гарри нашёл в дальнем ряду библиотечного раздела, посвящённого алхимии. Это был сравнительно тонкий том в потёртом коричневом переплёте, изданный ещё в прошлом столетии. На титульном листе значилось «История европейских алхимических обществ», а ниже мелким шрифтом — имя автора, которое мне ничего не говорило.

Когда мы подошли к столу, Гарри уже разложил рядом несколько листов с выписками. Рон сидел напротив и пытался разобрать написанное, щурясь на мелкие строки.

— Вот, — сказал Гарри, подвигая книгу ко мне. — Здесь о Фламеле. Сначала обычные сведения, но дальше рассказывается, почему он почти не показывал Камень другим алхимикам.

Я прочитала отмеченный абзац. Автор утверждал, что Фламель избегал публичных демонстраций своих достижений не только из осторожности, но и потому, что некоторые свойства Камня могли проявляться непредсказуемо при соприкосновении с чужими магическими воздействиями. Ни примеров, ни ссылок на свидетельства современников не приводилось.

— Это поздняя работа, — заметила я. — И автор ссылается на слухи, распространённые спустя несколько столетий после жизни Фламеля.

— Я видел, — ответил Гарри. — Но дальше есть ещё одно место.

Он перевернул несколько страниц. Теперь речь шла о попытках алхимиков создавать искусственные вместилища для Камня, чтобы ограничивать его взаимодействие с окружающей средой. Большинство описанных конструкций относилось к теоретическим проектам. Автор упоминал защитные оболочки, многослойные футляры, запирающие чары и особые помещения, но ни разу не утверждал, что какая-либо из систем действительно применялась Фламелем.

— И что ты из этого заключил? — спросила я.

Гарри немного помедлил.

— Пока ничего определённого. Но если Камень настолько опасен или ценен, что его нельзя просто положить в сейф, то для хранения понадобятся специальные условия. А в Хогвартсе, насколько я понимаю, есть места с очень сложной защитой.

Рон поднял голову.

— В Гринготтсе тоже есть. И гораздо серьёзнее, чем школьные замки.

— Да, но помнишь ограбление летом?

Я помнила. История о попытке проникновения в сейф Гринготтса появилась в газетах ещё в начале учебного года. Гарри тогда обратил внимание на дату и позднее пытался установить, связано ли происшествие с предметом, который Хагрид забрал из банка перед началом занятий.

— Ты снова думаешь, что Хагрид перенёс что-то из Гринготтса в школу? — уточнила Падма.

— Возможно. Я знаю, что он забрал свёрток из сейфа, а потом кто-то пытался туда проникнуть. Не знаю, был ли это Камень, но совпадение странное.

— Ты уже спрашивал Хагрида? — поинтересовался Рон.

— Тогда, осенью. Он сказал, что это дело Дамблдора, и больше ничего не объяснил.

Я ещё раз посмотрела на страницу. Гарри рассуждал достаточно последовательно, хотя его версия опиралась на несколько неустановленных предположений. Самое неприятное заключалось в том, что направление поисков вполне соответствовало моим собственным сведениям. Камень действительно находился в Хогвартсе, и в его охране участвовало Еиналеж. Но сообщить об этом Гарри означало бы ответить на вопросы, на которые я не собиралась отвечать.

— Даже если Хагрид забрал Камень, — сказала я, — мы не знаем, где он находится сейчас. Его могли передать Фламелю, перевезти в другое хранилище или оставить под защитой директора.

— Я об этом думал, — ответил Гарри. — Поэтому и хочу понять, какие условия ему нужны. Может быть, тогда получится хотя бы исключить некоторые варианты.

— Только не вздумай проверять школьные запертые двери одну за другой, — предупредила Падма.

— Я и не собирался.

Рон выразительно посмотрел на него.

— После истории с трёхголовым псом это звучит не слишком убедительно.

— Мы тогда случайно туда попали!

— А потом ещё несколько раз обсуждали, что он охраняет.

Гарри открыл рот, собираясь возразить, но передумал. Вместо этого он взял лист с выписками и показал нам ещё одну заметку. В ней упоминались старинные способы проверки подлинности алхимических изделий: некоторые требовали специальных реактивов, другие основывались на наблюдении за изменением свойств металлов.

Разговор постепенно перешёл к самому предмету. Падма интересовалась, можно ли отличить настоящее золото, полученное алхимическим способом, от обычного. Рон спросил, признают ли гоблины такое золото при обмене на монеты. Гарри хотел знать, встречались ли в книгах описания цвета и размера Камня, которым можно доверять.

На последний вопрос мне пришлось ответить отрицательно. Описаний существовало множество, но большая часть противоречила друг другу, а изображения в популярных книгах нередко были позднейшими фантазиями художников.

— Значит, даже если увидим его, можем не понять, что это он, — заключил Рон.

— Если не будем знать, какие свойства проверять, — согласилась я. — Но проверять неизвестный алхимический предмет на себе я бы не советовала.

— Спасибо, Гермиона, — сказал Гарри. — Именно это я и собирался сделать.

— Я предупреждаю заранее. С тобой это бывает полезно.

Он усмехнулся и вернулся к выпискам.

Мы провели за столом ещё около получаса. Гарри попросил меня помочь составить список надёжных источников о Фламеле, причём на этот раз сам предложил отделять свидетельства современников от поздних пересказов. Я указала ему несколько справочников и старых библиографических указателей, которыми пользовалась раньше. Дальше он собирался работать самостоятельно.

Когда мы вышли из библиотеки, Рон задержался у окна, чтобы посмотреть на тренировку пуффендуйцев. Над мокрым полем мелькали жёлтые мантии, хотя с такого расстояния нельзя было понять, чем именно занимаются игроки.

— Вуд бы нас в такую погоду тоже выгнал, — заметил Гарри.

— И правильно сделал бы, — ответил Рон. — На матче никто не обещает хорошую погоду.

Падма посмотрела на дождь, стекавший по стеклу.

— А я рада, что в шахматы можно играть в помещении.

— В волшебные шахматы можно и под дождём, — возразил Рон. — Только фигуры потом жалуются.

Мы направились к лестнице. Гарри и Рон собирались в гриффиндорскую башню, а нам с Падмой предстояло вернуться к занятиям. Завтра Невилл проводил свою первую встречу с участием профессора Стебль, и я обещала помочь с подготовкой. Кроме того, следовало вернуть Снейпу книгу до истечения недели.

На площадке третьего этажа Гарри вдруг остановился.

— Гермиона, ещё один вопрос. Ты ведь раньше искала сведения о Камне. Почему перестала?

Я ожидала чего-то подобного, хотя надеялась, что он не станет спрашивать.

— Потому что у меня появились другие дела, — ответила я. — И потому что большая часть доступных сведений о Фламеле повторяет одно и то же. Пока не найдётся новый источник, читать десятый пересказ первых девяти не слишком полезно.

Гарри задумчиво кивнул.

— Наверное, ты права. Я тоже вчера потратил час на книгу, где рассказывалось, что Фламель якобы получил Камень в подарок от неизвестного восточного мудреца.

— В той же книге, кажется, утверждается, что он умел превращаться в золотую птицу.

— Да. Ты её читала?

— К сожалению.

Рон рассмеялся, и мы разошлись у лестницы. Падма ещё некоторое время рассказывала о библиотечной книге, которую ей хотелось взять после занятия Бабблинг, а я слушала вполуха, вспоминая слова Гарри.

Он больше не искал Камень ради одного лишь любопытства. Теперь у него появилась собственная версия, которую он собирался проверять, и достаточно терпения, чтобы не бросаться к первому подходящему объяснению. Я не знала, насколько быстро его поиски приведут к охраняемому коридору, но вмешиваться только ради того, чтобы направить его в удобную для меня сторону, не собиралась.

К тому же оставался вопрос, на который я пока не могла ответить даже самой себе: что произойдёт, если Гарри действительно доберётся до Еиналеж и сумеет получить Камень раньше, чем он понадобится Логрусу?

На лестнице мне пришлось придержать сумку, чтобы она не зацепилась за выступ перил. Падма уже поднялась на несколько ступеней и обернулась, ожидая меня.

— Ты идёшь?

— Да. Просто вспомнила, что мне ещё нужно выписать несколько страниц из книги Снейпа.

— Тогда лучше поспешить. После ужина у нас останется не так уж много времени.

Я догнала её, и мы продолжили подниматься в башню.

* * *

Вечером книга Снейпа оказалась менее удобной для чтения, чем казалась на первый взгляд. Второй том «Практической алхимии материалов» был написан человеком, который считал, что читатель и так понимает разницу между закреплением поверхностного свойства, удержанием внутренней структуры и принудительной стабилизацией живой ткани. На полях предыдущий владелец — судя по почерку, не Снейп, а кто-то гораздо более нетерпеливый — дважды написал «опасно» и один раз поставил вопросительный знак возле рецепта, где требовалась выдержка раствора при температуре, близкой к кипению, но не достигавшей его. Я не собиралась ничего варить, тем более без разрешения, однако сам ход мысли автора был полезен: он постоянно возвращался к тому, что магическое закрепление не должно подменять естественные свойства материала, если целью не является создание хрупкой, одноразовой или заведомо нестабильной вещи.

Падма сидела на ковре возле камина с книгой по рунам и пыталась переписать несколько знаков так, чтобы отличия почерка не превращались в новые символы. Первая страница у неё получилась аккуратной, вторая — раздражённой, а на третьей она провела слишком сильную линию и едва не прорезала пергамент.

— Мне начинает казаться, что древние руны придумали люди, которые ненавидели учеников, — сказала она, поднимая лист к свету.

— Судя по истории письменности, ученики появились позже.

— Это не оправдание.

— Возможно, они ненавидели переписчиков.

Падма посмотрела на меня поверх пергамента и вернулась к знакам. В комнате было тепло, но у окна тянуло холодом; я ещё днём отодвинула хваталку дальше от стекла, и теперь горшок стоял на низком столике, где растение получало достаточно света утром и не мёрзло ночью. Одна из чашечек время от времени шевелилась, реагируя то ли на движение воздуха, то ли на наши голоса. Я подозревала, что если бы Невилл видел, как внимательно я слежу за влажностью земли, он счёл бы это лучшей похвалой своим инструкциям.

— Ты собираешься спрашивать Снейпа о живых тканях? — спросила Падма после паузы.

— Не о рецептах. О принципах. Он сам дал книгу, но очень ясно сказал, что пользоваться ею без разрешения нельзя.

— Удивительно, что он вообще дал её первокурснице.

— Профессор Снейп иногда предпочитает дать книгу, чем десять раз отвечать на один и тот же вопрос.

— Или надеется, что книга отпугнёт тебя от вопросов.

— Тогда он выбрал неверную книгу.

Падма тихо рассмеялась, но почти сразу снова нахмурилась над рунами. Я вернулась к главе о стабилизации тканей. Там говорилось не о медицине, а скорее о ремесле: о кожах, волокнах, высушенных растительных образцах, препаратах для хранения и алхимически обработанных материалах, которые сохраняли гибкость дольше обычного. Автор несколько раз подчёркивал, что живая ткань, продолжающая обмениваться веществами, не может рассматриваться как кусок материала, даже если ученик очень хочет упростить задачу. Это было настолько очевидно, что я отметила абзац не из-за его содержания, а из-за ярости, с которой он был написан. Очевидно, кто-то когда-то пытался именно так упростить.

Я выписала три формулировки, которые можно было безопасно обсудить, и закрыла книгу, прежде чем усталость заставит меня начать читать одно и то же предложение по нескольку раз. Завтра был четверг: обычные занятия, встреча с профессором Стебль в клубной гостиной и, если повезёт, несколько минут после Зелий, чтобы вернуть Снейпу том. День обещал быть достаточно плотным даже без дополнительных происшествий.

Падма, заметив, что я убрала книгу, тоже отложила перо.

— Знаешь, что самое неприятное? — сказала она. — После занятия Бабблинг я теперь вижу не руны, а ошибки в рунах. В учебнике всё кажется подозрительным.

— Это хороший признак. Ты начала различать систему.

— Нет, я начала подозревать, что система различает меня и недовольна.

— Тогда не спорь с ней перед сном. Системы редко становятся добрее ночью.

Она кинула в меня скомканный черновик, который я поймала раньше, чем хваталка успела заинтересоваться движением. На этом мы решили закончить занятия. Падма ушла к себе, забрав мою ленту с обещанием вернуть утром, а я ещё раз проверила горшок, погасила лишний свет и легла спать, стараясь не думать одновременно о Камне, рунах, Снейповой пластине и Невилловых колокольчиках. Получалось плохо, но к этому я уже привыкла.

Драко Малфой.

Драко получил письмо матери за завтраком в четверг. Сова опустилась на край слизеринского стола с таким видом, словно оказывала школе личное одолжение, и протянула лапу, не приближаясь к тарелке с кашей. Драко отвязал пергамент, дал птице кусочек бекона и дождался, пока она взлетит к окнам, прежде чем развернуть письмо.

Почерк Нарциссы был ровным и красивым; она писала так, будто даже семейные замечания должны были соблюдать правила хорошего тона. Первые строки касались его успехов по Чарам и просьбы не пренебрегать Историей магии только потому, что профессор Биннс не замечает выражения лиц учеников. Затем мать перешла к тому, чего Драко ожидал и одновременно надеялся избежать.

Она благодарила его за подробные известия о школьных делах, но советовала тщательнее выбирать слова, когда речь идёт о Гермионе Грейнджер. В письме не было ни прямого упрёка, ни приказа немедленно изменить поведение. Нарцисса писала, что обстоятельства требуют осторожности; что родственные обязательства не всегда могут быть объявлены вслух; что истинная вежливость проявляется именно тогда, когда человек не может сослаться на публично признанное положение другого. Последняя фраза показалась Драко особенно несправедливой. В Хогвартсе никто не считал Грейнджер родственницей Блэков, и она сама, насколько он понимал, не спешила этим пользоваться.

Драко пробежал глазами следующий абзац и поморщился. Мать напоминала, что желание получить от человека знание плохо сочетается с привычкой всякий раз начинать разговор с насмешки. Это уже было слишком близко к разговору о метаморфизме. Драко сложил письмо пополам, но почти сразу снова развернул: пропускать последние строки матери было опасно. Иногда самое важное она писала в конце, будто случайно.

«Твой отец полагает, — значилось там, — что спорить с мисс Грейнджер тебе никто не запрещает. Однако он просит передать, что сперва следует научиться выигрывать подобные споры. Я, со своей стороны, прошу тебя помнить, что победа в разговоре и оскорбление — не одно и то же».

Драко почувствовал, как у него горят уши. Крэбб заглянул ему через плечо, но Драко быстро сложил письмо и убрал его в карман мантии.

— Что там? — спросил Гойл.

— Домашние дела.

— Тебя ругают?

— Нет, — резко ответил Драко.

На самом деле его не ругали, и именно это раздражало сильнее всего. Обычная нотация позволила бы обидеться и забыть половину к концу завтрака. Письмо Нарциссы оставляло меньше удобных возможностей. Она не требовала дружить с Грейнджер, не велела извиняться, не запрещала язвить при свидетелях. Она всего лишь напоминала, что он выглядит глупо, когда сам портит отношения с человеком, от которого хочет получить то, чего не может дать ни один учебник первого курса.

Драко взглянул через зал. За когтевранским столом Грейнджер разговаривала с Патил и Лонгботтомом; перед ними лежал какой-то список, вероятно опять связанный с их клубом. Лонгботтом выглядел необычно оживлённым, а Грейнджер слушала его с вниманием, которого Драко не помнил за ней на уроках, если только речь не шла о преподавателе или книге.

Он отвернулся. Сохранять прежнюю дистанцию было необходимо. В этом отец, несомненно, прав. Но дистанция не должна превращаться в стену, которую потом придётся разбирать собственными руками.

Драко взял кубок с тыквенным соком и сделал вид, что внимательно слушает, как Забини рассказывает о вчерашнем замечании Флитвика. На самом деле он думал о том, что следующий разговор с Грейнджер придётся начинать иначе. Не дружелюбно — это было бы нелепо и опасно. Просто иначе.

Гермиона Грейнджер.

Я закрыла тетрадь, убрала её в ящик и погасила лампу. Впереди были выходные, и впервые за долгое время я собиралась провести хотя бы часть субботы без заранее составленного плана.