Любовь - сложная штука (гет)

К ужину Большой зал снова наполнился голосами.

Снег, принесённый на мантиях и ботинках, таял возле дверей, оставляя на каменном полу мокрые следы. На четырёх факультетских столах уже появились блюда с горячим мясом, пирогами и овощами.

Большую часть рождественских украшений убрали. Остались лишь еловые ветви над окнами, несколько золотых звёзд под потолком и запах хвои, смешивавшийся с ароматом выпечки.

После двух недель дома Хогвартс одновременно казался привычным и немного чужим. Словно замок успел отвыкнуть от множества учеников и теперь снова приспосабливался к грохоту скамеек, стуку посуды и сотням разговоров, которые велись одновременно.

Гермиона устроилась между Джинни и Гарри. Рон сидел напротив и уже во второй раз накладывал себе картофель.

— Мама приготовила столько еды, будто собиралась кормить весь Гриффинор до лета, — сообщил он. — А потом обиделась, когда к третьему января мы перестали помещаться за столом.

— Ты не перестал, — заметила Джинни. — Я видела, как ты ел пирог перед самым отъездом.

— Нельзя было оставлять один кусок. Он бы засох.

— Твоя самоотверженность не знает границ, — сказал Гарри.

Рон направил на него вилку.

— Ты ел вместе со мной.

— Я помогал другу.

— Вот. Гарри понимает.

Джинни закатила глаза.

— Они два дня рассказывали, что больше никогда не смогут смотреть на еду. Потом мы пошли к Фреду и Джорджу, и оба съели по коробке помадок.

— Это были пробные образцы, — возразил Гарри. — Мы помогали проверять товар.

— И сколько раз вам понадобилось проверить один и тот же вкус?

— Наука требует повторений, — серьёзно сказал Рон.

Гермиона улыбнулась и потянулась за кувшином с тыквенным соком.

— Как близнецы?

— Богатеют, — ответил Рон с таким видом, словно видел в этом личное оскорбление. — В лавке было не протолкнуться.

— А иллюзионные мины стали едва ли не самым популярным товаром, — добавил Гарри. — Джордж сказал, что новую партию раскупили за полдня.

— После того Снейпа в Хогсмиде неудивительно, — заметила Гермиона.

Рон отложил вилку.

— Ничего смешного. Я до сих пор считаю пятьдесят футов пергамента неоправданно жестоким наказанием.

— Это была иллюзия, — напомнила Джинни.

— Но голос был настоящий. Я слышал его потом во сне.

— Теперь покупатели сами выбирают, что появится из дыма, — продолжил Гарри. — Дракон, тролль, стая летучих мышей или конкретный человек.

— Один волшебник заказал иллюзию собственной тёщи, — сказала Джинни. — Фред отказался уточнять, для чего.

— Зато попросил вдвое больше обычного, — добавил Рон.

— А ты всё утро помогал им упаковывать заказы, — напомнила сестра.

— Они меня подкупили.

— Тремя галлеонами и обедом.

— Хороший работник должен знать себе цену.

— Хороший работник не спрятал бы одну мину в коробку с товаром и не заставил бы покупателей полчаса убегать от призрачного василиска, — сказал Гарри.

Рон с достоинством выпрямился.

— Это была демонстрация.

— Джордж назвал это попыткой уничтожить лавку изнутри.

— Он склонен преувеличивать.

Гермиона рассмеялась.

— Зато снежки были бесплатными, — продолжил Рон.

— До тех пор, пока вы не сломали водосток, — сказала Джинни.

— Вы играли в снежки? — спросила Гермиона.

— На мётлах, — уточнил Гарри.

— Это Гарри придумал, — сразу заявил Рон.

— Неправда. Я предложил полетать.

— А снежок первым бросил ты.

— Потому что ты завис прямо передо мной.

— Я проверял хвостовые прутья!

— Над курятником?

— Там было лучше видно.

— И ты попал в Гарри? — спросила Гермиона.

— Прямо в затылок, — с удовлетворением подтвердил Рон.

— Когда я отвернулся.

— В настоящем бою никто не станет ждать, пока ты обратишь внимание.

— В каком ещё бою? Мы летали вокруг сарая.

— А через минуту они уже объявили друг другу войну, — сказала Джинни. — И носились по двору почти час.

— Ты тоже участвовала, — напомнил Гарри.

— Я защищалась.

— Ты спряталась на крыше сарая и сбрасывала на нас снег.

— Стратегически выгодная позиция.

— А потом заколдовала снежки, чтобы они преследовали цель, — добавил Рон.

— Я не виновата, что вы не умеете уклоняться.

— Один из них залетел в кухонное окно.

— Потому что Гарри увернулся.

Гарри посмотрел на неё с возмущением.

— А что я должен был сделать? Поймать его лицом?

— Мама сказала примерно то же самое, — сообщил Рон. — Только почему-то гораздо громче.

Гермиона снова рассмеялась.

Она легко представляла заснеженный двор Норы, мелькавшие над сугробами мётлы, летящие во все стороны снежки и миссис Уизли, появившуюся на пороге после звона сломанного водостока.

— А у тебя как прошло Рождество? — спросил Гарри. — Ты почти ничего не рассказала.

— Спокойно. — Гермиона пожала плечами.

— Спокойно? — Рон посмотрел на неё с подозрением. — Все две недели?

— Именно.

— И тебе не стало скучно?

— Нет. — Она улыбнулась. — У нас тоже хватало развлечений. Папа всё-таки попытался протянуть ёлку через две комнаты.

Гарри вспомнил письмо и рассмеялся.

— У него получилось?

— Почти. Он снял одну створку между гостиной и столовой, поставил ёлку прямо в проёме и заявил, что теперь ею можно любоваться сразу из двух комнат.

— Гениально, — одобрил Рон.

— Из гостиной был виден в основном ствол, а в столовой торчала верхушка и половина ветвей. Чтобы пройти мимо, приходилось протискиваться.

— Зато ёлка действительно находилась в двух комнатах, — заметил Гарри.

— Именно это папа и повторял каждый раз, когда мама предлагала её передвинуть.

Вспомнив довольное лицо отца, осматривавшего свою конструкцию, Гермиона невольно улыбнулась шире.

— На следующее утро мама заявила, что больше не собирается вжиматься в косяк каждый раз, когда идёт из гостиной в столовую. Мы с папой вытаскивали ёлку из проёма, а она руководила, куда её поставить.

— Он расстроился? — спросила Джинни.

— Сделал вид, что перестановка с самого начала входила в его план. А потом ещё полдня объяснял, почему первоначальная конструкция всё равно была лучше.

— Мне нравится твой отец, — сказал Рон.

— Тебе понравился бы любой человек, готовый ради ёлки снять дверь.

Гермиона отпила сок.

— На каникулы приехали бабушка с дедушкой. Бабушка связала маленький гриффиндорский шарф и повязала его плюшевому медведю.

Джинни сразу улыбнулась.

— Тебе подарили медведя?

— Мне восемнадцать, а не восемь, — с достоинством произнесла Гермиона.

— Это не ответ.

— Да, подарили. Он очень милый.

— Ты привезла его с собой? — спросил Гарри.

— Нет.

Гермиона выдержала короткую паузу.

— Он в чемодане.

Джинни тихо рассмеялась.

— Я знала.

— А зачем медведю шарф? — спросил Рон.

— Чтобы не замёрз.

— Он плюшевый.

— Не всем обязательно быть такими бессердечными, как ты.

Рон хотел возразить, но Джинни уже спросила:

— А что подарил дедушка?

— Целый мешок конфет. Настоящий полотняный мешок, перевязанный красной лентой. Они дарили мне такие, когда я была маленькой.

Воспоминание оказалось неожиданно ясным.

Гермиона снова увидела гостиную, мягкий свет ёлочной гирлянды и разноцветные фантики, разложенные на ковре аккуратными кучками. Она сидела возле нижних ветвей, поджав ноги, а отец устроился напротив с чашкой кофе и наблюдал за распределением сладостей с серьёзностью, достойной важного научного эксперимента.

— Я высыпала всё возле ёлки и стала перебирать, — продолжила Гермиона. — Шоколадные оставляла себе. Ореховые делила поровну. Карамель тоже. А те, которые не люблю, отдавала папе.

— То есть всё лучшее забрала себе? — уточнил Рон.

— Разумеется.

— Бедный мистер Грейнджер.

— Он притворно вздохнул и сказал, что такова доля отцов принцесс: спасать дочерей от невкусных конфет.

Гермиона улыбнулась, вспомнив, с каким обречённым видом отец забрал себе первую лакричную конфету, а затем тут же попытался незаметно подсунуть ей еще одну шоколадную.

Об этой же куче сладостей она написала Люциусу ещё в рождественское утро.

Дневник лежал у неё на коленях, пока родители готовили завтрак на кухне, а из гостиной доносился голос бабушки, спорившей с дедушкой о том, правильно ли он закрепил гирлянду.

«Представляешь, мне подарили целый мешок конфет. Я сижу возле ёлки и сортирую их так же, как в детстве».

Ответ появился через несколько секунд.

«По какому принципу?»

«Шоколадные — мне. Ореховые делим. Лакричные — папе».

«Твой отец согласился на столь сомнительное распределение?»

«Он сказал, что такова доля отцов: спасать дочерей от невкусных конфет».

Чернила на другой стороне задержались ненадолго.

«У тебя замечательный отец».

Они успели обсудить подарки, медведя в гриффиндорском шарфе и отцовскую ёлку, перегородившую проход между двумя комнатами.

Гермиона уже отложила перо, когда на странице появилась ещё одна строчка.

«К слову, я тоже съел бы ради тебя все невкусные конфеты».

Она перечитала фразу дважды.

«Даже лакричные?»

На этот раз Люциус ответил не сразу.

«Не злоупотребляй моими чувствами без необходимости».

Гермиона рассмеялась так громко, что мама заглянула в гостиную и спросила, что произошло. Пришлось сказать, что она вспомнила одну школьную шутку.

Все каникулы они писали друг другу о столь же незначительных вещах.

Гермиона жаловалась на отца, который снова пытался доказать преимущества ёлки между двумя комнатами или объяснял, как правильно разрезать пирог. Люциус сообщал, что старые часы в западной галерее уже третий день отстают ровно на семь минут и ни один домовик не признаётся, кто пытался их чинить.

Она рассказывала о старых семейных альбомах, прогулках и маминой тетради с вопросами о магии. Он — о том, как Нарцисса нашла в кладовой первую игрушечную метлу Драко и отказалась её выбрасывать, о книге, которую не мог найти в собственной библиотеке, и о партии в шахматы с сыном, завершившейся спором о правилах.

По утрам Гермиона спрашивала, как ему спалось.

Люциус обычно отвечал вопросом, закончила ли она читать за завтраком.

Она писала перед сном.

Он отвечал из Мэнора, а через несколько дней — уже из своих комнат в Хогвартсе.

Лишь иногда ответ задерживался дольше обычного.

В такие часы Гермиона всё чаще переводила взгляд с книги на часы. Прочитанные строки не задерживались в памяти, а мысли невольно возвращались к поручениям Дамблдора, Тёмной метке и местам, о которых Люциус не мог ей рассказать. Она старалась убедить себя, что он просто занят, но всё равно держала дневник раскрытым рядом и то и дело смотрела на его страницы.

А потом появлялось короткое:

«Всё в порядке. Не мог ответить».

И почти сразу следом:

«Твой отец уже справился с новой партией конфет?»

Тревога отступала. Гермиона отвечала, и их обычный разговор продолжался с того места, на котором оборвался.

За две недели между ними не произошло ни одного важного разговора. Люциус просто знал, как выглядела отцовская ёлка, какие конфеты Гермиона оставила себе и что мама готовила на ужин. Гермиона знала, что первая игрушечная метла Драко теперь стояла на полке в малой гостиной, кто победил в шахматах и какую книгу Люциус читал в пустом Хогвартсе.

Из этих мелочей складывались их дни.

— Гермиона?

Она моргнула.

Джинни смотрела на неё с улыбкой.

— Что?

— Я спросила, как ты назвала медведя.

— Никак.

— Врешь, — сказал Рон.

— Почему сразу вру? — Насупилась Гермиона.

— Потому что ты покраснела.

— Я не покраснела.

— Назвала, — заключила Джинни. — Но нам не скажет.

Гермиона потянулась за пирогом, чтобы не отвечать.

В этот момент за преподавательским столом Люциус повернул голову.

Их взгляды встретились.

Всего на секунду.

На его лице не появилось улыбки, но серые глаза стали чуть теплее, а уголок губ едва заметно дрогнул.

Гермиона сразу поняла, о чём он вспомнил.

Лакричные конфеты.

Она опустила взгляд в тарелку, пряча улыбку.

Этого оказалось достаточно.

* * *

К концу первой учебной недели каникулы стали казаться чем-то далёким.

Снова появились эссе, ранние подъёмы, дежурства и расписание, в котором свободное время существовало преимущественно на бумаге. Снег продолжал лежать на школьных лужайках, но над квиддичным полем его постоянно разгонял ветер, оставляя на трибунах неровные белые полосы.

В пятницу Гриффиндор получил поле сразу после занятий.

К сумеркам пальцы Гермионы перестали нормально сгибаться даже в перчатках. Она стояла у края поля рядом с запасными игроками и наблюдала, как Гарри проводит последнюю связку.

Рон защищал кольца. Джинни шла на них справа, передала квоффл другому охотнику и резко поднялась вверх. Один из загонщиков отбил бладжер в сторону, второй уже разворачивался, чтобы направить его к земле.

— Ещё раз! — крикнул Гарри. — И заканчиваем!

— Мы заканчиваем уже десять минут! — отозвался Рон.

— Потому что ты пропустил два последних броска!

— Солнце светило в глаза!

— Солнце село полчаса назад!

— Именно. Теперь слишком темно!

Джинни пролетела мимо Гарри.

— Не спорь с ним. Он всегда найдёт погоду, которая виновата.

Рон выразительно показал ей квоффл.

У входа на поле появились игроки Слизерина.

Они пришли раньше назначенного времени. Зелёные мантии резко выделялись на снегу, мётлы лежали на плечах. Впереди шёл Драко, за ним — капитан команды и два загонщика.

Мадам Трюк, проверявшая крепления на ящике с мячами, нахмурилась.

— Ваша тренировка начнётся через двенадцать минут.

— Мы можем подождать возле поля, — ответил слизеринский капитан.

— Именно это вы и сделаете.

Драко посмотрел вверх.

Гарри как раз спускался после последнего круга.

— Поттер! — позвал он. — Гриффиндор собирается освободить поле сегодня или вы решили остаться до весны?

Гарри остановил метлу в нескольких футах от земли.

— Мы закончим быстрее, если ты помолчишь.

— Значит, придётся ждать до весны.

— Можешь использовать это время с пользой и научиться не мешать другим тренироваться.

— Судя по тому, что я видел, помешать вам невозможно. Для этого сначала должно что-нибудь получаться.

Рон что-то крикнул со стороны колец.

Ветер унёс половину фразы, но по лицу Драко стало понятно, что оставшейся половины хватило.

— Мистер Уизли! — резко произнесла мадам Трюк. — Ещё одно слово, и Слизерин получит поле на двадцать минут раньше.

Рон изобразил оскорблённую невинность.

Гарри опустился ниже.

— Сворачиваемся! Загонщики, мячи в ящик. Остальные вниз.

Игроки Гриффиндора начали спускаться.

Один из бладжеров уже загнали в отделение и закрепили ремнями. Второй оставался в воздухе. Он носился между кольцами, время от времени меняя направление и дёргаясь в сторону ближайшего игрока.

Слизеринцы раскладывали вещи возле скамьи.

Драко сбросил верхнюю мантию, взял метлу и перекинул ногу через древко.

— Малфой, оставайтесь на земле, — предупредила мадам Трюк.

— Я только поднимусь и разомнусь, пока они заканчивают.

— Разминаться будете в своё время.

Мадам Трюк отвернулась к ящику, проверяя крепления первого бладжера.

Драко оттолкнулся от земли.

Метла поднялась на несколько футов.

— Потрясающе, — пробормотал Гарри. — Ты даже простую инструкцию выполнить не способен.

Драко взлетел все выше.

— Не всем требуется разрешение на каждое движение, Поттер, — прокричал он.

Гарри ещё оставался в воздухе. Он направился к земле, но в этот момент гриффиндорский загонщик ударил по бладжеру, стараясь послать его вниз, к открытому ящику.

Мяч ушёл в сторону.

Ударился о железный край дальнего кольца.

И мгновенно изменил направление.

Гермиона увидела это раньше, чем успела понять.

Чёрный мяч понёсся через поле прямо к Драко.

— Малфой! — крикнул Гарри.

Драко обернулся.

Бладжер ударил его в висок.

Глухой звук оказался слышен даже с земли.

Голова Драко резко дёрнулась в сторону. На бледной коже возле линии волос появилась тёмная полоса.

Его пальцы разжались.

Метла продолжила движение.

Драко остался в воздухе ещё на одно короткое мгновение, словно падение не успело за ударом.

Потом начал заваливаться набок.

Кто-то закричал.

Слизеринские игроки бросились к мётлам. Мадам Трюк резко обернулась.

Но Гарри уже двигался.

Он развернул метлу так резко, что та почти легла набок, и бросился наперерез.

Драко падал спиной к земле. Руки безвольно откинулись, светлые волосы скрыли лицо. Расстояние между ним и снегом сокращалось слишком быстро.

Гарри прижался к древку.

Ветер сорвал с него шарф.

— Гарри! — закричала Джинни.

Он не услышал.

За несколько футов до земли Гарри догнал Драко. Сначала схватил за заднюю часть мантии, затем отпустил ткань и обхватил его поперёк груди.

Вес чужого тела рванул руку вниз.

Метла просела.

Гарри дёрнул рукоять на себя, пытаясь выровнять полёт. Они перестали падать почти вертикально, но полностью остановиться уже не могли.

Земля приближалась.

Гарри развернулся в последний момент, прижал голову Драко к своему плечу и принял удар на бок.

Метла первой врезалась в снег.

Следом упали они.

Гарри почувствовал резкую боль в плече. Что-то сместилось с коротким сухим щелчком, и на несколько секунд перед глазами потемнело.

Драко не шевельнулся.

— Не трогайте их! — крикнула мадам Трюк.

Она оказалась рядом первой.

Гермиона, Рон и Джинни добежали через несколько секунд. С другой стороны уже приближались слизеринцы.

Драко лежал поперёк Гарри. Кровь из раны на виске стекала к уху и впитывалась в ворот спортивной формы.

— Он не приходит в себя, — выдохнул один из слизеринских игроков.

— Отойдите все!

Мадам Трюк опустилась на колени. Кончик её палочки прошёл над головой Драко. Появилось мягкое синее свечение.

— Череп цел, — коротко сказала она. — Удивительно.

Гермиона почувствовала, как напряжение в груди немного ослабло.

Гарри попытался подняться.

Лицо побелело.

— Не двигай рукой, — сказала Гермиона.

— Я и не двигаю.

— У тебя плечо…

— Я заметил.

Мадам Трюк остановила кровь временным заклинанием, призвала носилки и заставила их зависнуть над снегом.

— Мистера Малфоя немедленно к мадам Помфри. Мистера Поттера — следом.

— Я могу идти, — возразил Гарри.

— Можете. В Больничное крыло.

— Но…

— Это не обсуждение.

Джинни опустилась рядом с ним.

— Гарри.

— Я в порядке.

— Тогда не заставляй меня сломать тебе второе плечо.

Он посмотрел на неё и закрыл рот.

Драко осторожно переместили на носилки. Голова оставалась неподвижной; на виске уже белела чистая повязка, наложенная мадам Трюк.

Когда носилки поднялись, Гермиона увидела на снегу кровь.

Никто больше не вспоминал о тренировке.

* * *

Мадам Помфри выгнала почти всех через десять минут.

Панси пыталась спорить, но Блейз Забини взял её под локоть и вывел из Больничного крыла. Нотт последовал за ними, пообещав вернуться, как только Помфри перестанет грозить отработками.

Гермионе, Рону и Джинни разрешили остаться лишь до конца первого осмотра Гарри.

— Больничное крыло не факультетская гостиная, — заявила Помфри. — Мисс Грейнджер, мистер Уизли, мисс Уизли — вон.

— Я останусь с Гарри, — сказала Джинни.

— Мистеру Поттеру потребуется ещё некоторое время. Вы только мешаете.

Гарри сидел на краю койки, отделённой ширмой. Рука висела вдоль тела, плечо выглядело неестественно.

— Идите, — сказал он со слабым смешком. — Ещё немного, и опасность мне будет грозить уже от мадам Помфри.

— Совершенно верно, — сухо подтвердила целительница.

Джинни наклонилась и быстро поцеловала Гарри.

— Я вернусь после ужина.

— Через два часа он будет в гостиной, — сказала Помфри. — Если выполнит хотя бы одно моё указание.

— Не нравится мне это условие, — пробормотал Рон.

Гермиона посмотрела на соседнюю койку.

Драко лежал неподвижно. Повязка закрывала висок, лицо казалось непривычно бледным.

— Он будет в порядке? — спросила она.

— Будет. Рану я уже залечила. И надеюсь, теперь мне наконец позволят продолжить осмотр.

Пришлось уйти.

Меньше чем через час Панси, Забини и Нотт вернулись. Мадам Помфри позволила им пройти лишь после обещания вести себя тихо и не задерживаться дольше нескольких минут.

Гарри по-прежнему находился за ширмой. Вывих уже вправили, но Помфри заканчивала восстанавливать повреждённые связки и не разрешала ему вставать.

Драко пришёл в себя, когда за окнами окончательно стемнело.

Первым вернулся звук.

Кто-то говорил возле кровати. Слова сливались, мешали друг другу и раздражали ещё до того, как он понял их смысл.

— …слишком долго. Она должна была позвать другого целителя. В Мунго есть специалисты…

— Паркинсон, замолчи хотя бы на минуту, — сказал Забини.

— Я беспокоюсь!

— Мы все беспокоимся.

Драко открыл глаза.

Даже приглушённый свет Больничного крыла показался слишком ярким. В виске тяжело пульсировало, рот пересох, а голова ощущалась непривычно тяжёлой.

Панси заметила первой.

— Драко!

Она оказалась рядом так быстро, что боль в голове усилилась от одного её движения.

— Мадам Помфри! Он очнулся!

— Не кричи, — хрипло произнёс Драко.

Панси наклонилась к нему.

— Как ты себя чувствуешь? У тебя что-нибудь болит? Ты нас узнаёшь? Сколько пальцев я показываю?

— Панси, перестань кудахтать.

Она отстранилась.

— Я вообще-то переживала.

— Это не делает звуки менее мучительными.

Забини сидел на стуле возле соседней койки. Нотт стоял у изножья кровати, засунув руки в карманы.

Драко попытался подняться.

Мир сразу качнулся.

Блейз успел придержать его за плечо.

— Лежи.

— Убери руку.

— Значит, действительно пришёл в себя, — сказал Блейз и отступил.

Драко снова опустился на подушку.

Последнее, что он помнил, — квиддичное поле, голос Поттера и чёрный мяч, летевший прямо к лицу.

Он коснулся повязки на виске.

— Что произошло?

Панси и Нотт посмотрели на Забини.

Драко нахмурился.

— Что?

— Ты получил бладжером по башке, — сказал Блейз.

— Эту часть я помню. Что было дальше?

— Ты отключился и начал падать.

Драко ждал продолжения.

Никто не спешил говорить.

— Почему вы молчите?

Панси отвела взгляд.

— Потому что тебе это не понравится.

— Мне уже не нравится.

Забини выдохнул.

— Поттер тебя поймал.

Несколько секунд Драко просто смотрел на него.

— Что сделал Поттер?

— Бросился за тобой, — тихо сказала Панси. — Догнал почти у самой земли.

— Поттер?

— Всё произошло за несколько секунд, — объяснил Блейз. — Никто, считай, и не успел среагировать. Мы только схватились за мётлы, а Поттер уже летел за тобой — он и находился ближе всех.

— Мадам Трюк в этот момент отвернулась к ящику, — добавил Нотт. — Когда она обернулась, Поттер уже почти тебя догнал.

Драко попытался восстановить произошедшее, но после удара в памяти оставалась пустота.

— Он перехватил тебя и развернул перед падением, — продолжил Забини. — Поэтому ты не ударился головой второй раз.

— А Поттер вывихнул плечо, — сказала Панси.

— И едва не сломал метлу, — добавил Нотт.

— Метла здесь совершенно ни при чём, — резко произнесла мадам Помфри, появляясь возле кровати. — И если вы продолжите утомлять пациента, я выставлю всех немедленно.

Она направила палочку на Драко. Мягкий свет прошёл по повязке, затем вдоль шеи.

— Рана уже зарастает, но после такого удара вам всё равно необходимы отдых и ещё одна порция зелья. До утра останетесь здесь под наблюдением.

— Я могу вернуться в спальню.

— Не можете.

— Со мной всё нормально.

— Если бы мистер Поттер не замедлил падение, вместо одной раны мне пришлось бы лечить сломанные ноги, рёбра и последствия второго удара головой. Поэтому вы останетесь в этой кровати, пока я не решу иначе.

Помфри отвернулась к столику с лекарствами.

Драко посмотрел на Панси.

— Прекрасно.

— Что?

— Теперь Поттер возгордится окончательно. Будет ходить по школе и считать, что я ему обязан.

Ширма у соседней койки сдвинулась.

Все разом повернулись.

Гарри стоял в проходе. Волосы были растрёпаны ещё сильнее обычного, разорванная спортивная мантия лежала на согнутой руке. Вылеченное плечо он всё ещё держал чуть осторожнее.

Драко замер.

Он понятия не имел, что Поттер всё это время находился за ширмой.

Гарри посмотрел на него.

— Не волнуйся, Малфой. Благодарность мне не нужна.

Мадам Помфри подошла к Гарри и ещё раз провела палочкой над его плечом.

—Можете идти, мистер Поттер. Никаких тренировок как минимум два дня.

— Два?

— Хотите неделю?

— Двух вполне достаточно.

Гарри взял мантию.

Уже у выхода он оглянулся на Драко.

— В следующий раз постарайся падать подальше. У меня и без тебя дел хватает.

Он вышел прежде, чем Драко успел ответить.

В Больничном крыле стало тихо.

Панси смотрела на дверь. Блейз едва заметно усмехнулся, но ничего не сказал.

Драко продолжал молчать.

Перед глазами снова возникла пустота вместо падения. Он не видел, как Поттер развернул метлу. Не чувствовал, как тот схватил его. Не помнил, как они ударились о землю и Поттер прикрыл его.

Но видел разорванную мантию и то, как Гарри берёг недавно вылеченное плечо.

За минуту до падения они оскорбляли друг друга.

Поттер всё равно бросился следом.

Не подумал. Не спросил, достоин ли Драко помощи.

Просто успел первым.

— Все вон, — распорядилась мадам Помфри. — Пациенту нужен покой.

На этот раз даже Панси не стала спорить.

* * *

К ночи в Больничном крыле погасили почти все лампы.

Остались только два светильника возле дальней стены и огонь в камине. За высокими окнами шёл снег. В помещении было тихо, если не считать потрескивания поленьев и редкого звона стеклянных флаконов в кабинете мадам Помфри.

Драко спал.

Люциус стоял возле его кровати.

Мадам Трюк сообщила ему о случившемся сразу после того, как Драко доставили в замок. Позднее она восстановила для него каждую секунду: высоту, направление бладжера, скорость падения и момент, в который Поттер сорвался с места.

Помфри добавила остальное.

Если бы Поттер опоздал. Если бы не сумел удержать голову. Если бы развернулся иначе.

Слишком много «если» отделяло неглубокую рану и одну ночь в Больничном крыле от переломов, долгого лечения или последствий, которые не исправлялись одним взмахом палочки.

Повязка на виске Драко белела в полумраке. Во сне его лицо утратило привычное высокомерие. Сейчас он казался моложе своих восемнадцати лет — почти ребёнком, которого Люциус когда-то держал на руках и боялся прижать слишком сильно.

Он редко позволял себе вспоминать тот страх.

Ему с детства объясняли, как должен вести себя представитель рода Малфоев. Контролировать происходящее. Предугадывать опасность. Исправлять последствия. Не показывать растерянности и никогда не позволять окружающим увидеть, что они способны причинить ему боль.

Люциус следовал этим правилам так долго, что почти перестал замечать, насколько часто они заставляли его молчать именно тогда, когда следовало говорить.

Драко пошевелился.

Открыл глаза и несколько секунд смотрел в темноту, пытаясь понять, кто стоит рядом.

— Отец?

— Да.

Люциус подошёл ближе.

— Спи. Я не хотел тебя будить.

Драко коснулся повязки.

— Всё нормально. Что ты здесь делаешь?

Вопрос прозвучал без насмешки. Скорее с искренним непониманием, будто присутствие отца возле его кровати требовало отдельной причины.

Люциус медленно выдохнул.

Привычный ответ был готов: мне сообщили о происшествии; я пришёл убедиться, что лечение проведено должным образом; мадам Помфри считает твоё состояние удовлетворительным.

Все фразы были точными.

Но ни одна не объясняла, зачем он действительно пришёл.

— Меня с детства учили, что страх — это слабость, — произнёс Люциус. — Поэтому большую часть жизни я предпочитал не замечать вещей, которых боюсь.

Драко неподвижно смотрел на него.

Люциус помолчал, подбирая слова, которые всё ещё давались тяжелее любого заклинания.

— В моей жизни таких страхов немного. Потерять тебя — один из них.

Он на мгновение коснулся руки сына.

Простое прикосновение. Почти невесомое.

Драко не отстранился.

Люциус выпрямился.

— Спи.

Он повернулся и направился к двери. Драко проводил его взглядом.

Дверь Больничного крыла тихо закрылась.

* * *

Драко выписали из Больничного крыла следующим утром.

От вчерашнего происшествия остались бледная полоса на виске и запрет садиться на метлу до конца недели. В остальном он выглядел совершенно здоровым и с самого завтрака прилагал немало усилий, чтобы это заметили все окружающие. Панси поддерживала его под локоть, хотя Драко несколько раз с раздражением пытался высвободить руку.

— Я способен дойти до стола самостоятельно.

— Мадам Помфри велела следить за тобой.

— Она велела мне не летать неделю. О тебе не было сказано ни слова.

— Потому что она считает само собой разумеющимся, что рядом будет кто-то ответственный.

— Тогда почему пришла ты?

Забини рассмеялся.

Драко сел на своё обычное место и сразу потянулся за кофе. Панси попыталась передвинуть к нему тарелку с овсянкой, но он посмотрел на неё так, что она оставила тарелку в покое.

Всё действительно было нормально.

Гермиона невольно посмотрела на преподавательский стол.

Люциус наблюдал за сыном поверх края чашки. Лицо его оставалось спокойным, но Гермиона увидела, как его напряжённые плечи едва заметно опустились.

Драко потянулся за чайником и ответил что-то Забини. Люциус отвёл взгляд и снова стал выглядеть так, словно ни на секунду не сомневался, что всё закончится именно так.

Через несколько секунд он почувствовал взгляд Гермионы.

Серые глаза остановились на ней.

Люциус едва заметно приподнял бровь.

Гермиона отвернулась к своей тарелке.

Она теперь знала точно: он испугался гораздо сильнее, чем хотел показать.

* * *

Через несколько дней Гермиона лежала в постели Люциуса, положив голову ему на плечо.

В спальне горели только две свечи. За окнами ветер шевелил голые ветви, а по стеклу медленно сползали капли растаявшего снега.

На прикроватном столике стояли две пустые чашки, у кровати небрежно валялась одежда.

— Драко сегодня спорил со Снейпом из-за оценки.

— Значит, окончательно выздоровел.

— Снейп снял со Слизерина пять баллов.

— Значит, Северус тоже в порядке.

Гермиона улыбнулась.

— Панси всё ещё ходит за ним по пятам.

— Это пройдёт. Ещё несколько дней, и Драко начнёт прятаться от неё в мужской спальне.

— Она беспокоится.

— Она кудахчет.

Гермиона подняла голову. Именно это слово использовал Гарри, когда рассказывал, как Драко, едва придя в себя в больничном крыле, потребовал, чтобы Панси перестала над ним кудахтать.

— Он тебе пожаловался?

— Драко назвал происходящее попыткой свести его с ума. Жалобой он это, разумеется, не считает.

— И что ты посоветовал?

— Не пить ничего, что она налила лично.

— Очень заботливая родительская рекомендация.

— Я стараюсь быть полезным.

Гермиона снова устроилась у него на плече.

Несколько секунд они молчали.

— Ты расслабился только тогда, когда увидел его в Большом зале, — сказала она.

Люциус не ответил.

Его пальцы, до этого медленно перебиравшие её волосы, остановились.

— Я знал, что Помфри его выписала.

— Знал.

— Тогда не понимаю, что именно ты пытаешься выяснить.

— Ничего. Я просто заметила.

— Ты слишком много замечаешь.

— А ты слишком стараешься сделать вид, что ничего не произошло.

Люциус посмотрел в потолок.

— Драко получил рану, провёл ночь под наблюдением и утром вернулся к привычной жизни. Я не вижу причин продолжать обсуждение.

— В этом ты весь.

— Не сомневался, что сейчас последует именно эта фраза.

Гермиона опёрлась подбородком на его грудь.

— Ты испугался.

— Да.

Ответ прозвучал настолько просто, что она на мгновение замолчала.

— Ты сказал это Драко?

— Что именно?

— Что испугался.

Люциус провёл ладонью по её спине.

— Я сказал, что потерять его — один из немногих моих страхов.

Гермиона поднялась чуть выше.

— Правда сказал?

— Не изображай такое потрясение. Это оскорбительно.

— Я не ожидала.

— Драко тоже. — В голосе Люциуса появилась сухая усмешка. — Полагаю, теперь он считает, что повреждение головы каким-то образом передалось мне.

— Он так сказал?

— Ничего он не сказал. Просто смотрел.

— Возможно, не знал, как ответить.

— Ещё одна семейная особенность, которую я передал ему особенно успешно.

Гермиона положила ладонь ему на грудь.

— Ему нужно было это услышать.

— Возможно.

— Не возможно, а точно.

— Ты теперь специалист по отношениям отцов и детей?

— Нет. Но я знаю, как выглядит человек, который всю жизнь ждёт от отца именно таких слов.

Люциус помолчал.

— Я не уверен, что этих слов достаточно.

— Одного разговора, конечно, недостаточно.

— Я и не рассчитывал исправить восемнадцать лет за один вечер.

— Но ты хотя бы начал.

— Не преувеличивай. Ещё несколько подобных разговоров, и Драко решит, что я лишился рассудка.

Гермиона улыбнулась и снова легла на его плечо.

Люциус продолжил перебирать её волосы. Тишина между ними оставалась спокойной.

— Я не умею говорить о чувствах, — произнёс он через некоторое время.

— Я знаю.

— Тебе необязательно подтверждать каждое моё признание.

— Прости. Продолжай.

— Уже передумал.

Гермиона ущипнула его за бок.

Люциус перехватил её руку.

— Насилие не способствует откровенности.

— Зато прекрасно помогает от высокомерия.

Он поднёс её пальцы к губам.

— До твоего возвращения я вполне успешно обходился без подобных разговоров.

— Насколько успешно?

— Никто не жаловался.

Гермиона тихо рассмеялась.

Люциус переплёл пальцы с её пальцами.

— За эти годы я выстроил вокруг всего, о чём не хотел думать, достаточно прочную стену. Она позволяла делать необходимое, принимать решения и не задавать вопросов, ответы на которые ничего бы не изменили.

— А потом?

— А потом вернулась ты.

Он повернул голову и посмотрел на неё.

— И она треснула.

В его голосе не было упрёка.

Гермиона провела большим пальцем по его ладони.

— Может быть, стена была не такой прочной.

— Не лишай меня хотя бы этого достижения.

— Хорошо. Она была невероятно прочной. Почти несокрушимой.

— Благодарю.

— Но я всё равно победила.

— Ты упала на меня посреди собрания Ордена. Это сложно назвать честной победой.

— Результат от этого не меняется.

Уголок его губ приподнялся.

— Рядом с тобой возвращаются те части меня, которые я давно предпочитал не замечать, — сказал Люциус. — Не уверен, что всегда этому рад.

— Какие именно части?

— Те, которые требуют говорить правду, когда гораздо удобнее промолчать. Признаваться в страхе собственному сыну. Объяснять женщине, лежащей в моей постели, почему она имеет надо мной больше власти, чем кажется разумным.

Гермиона улыбнулась.

— Мне нравится эта часть.

— Ну естественно.

— И ты стараешься?

— Иногда.

— Ради меня?

— В том числе.

Он коснулся губами её волос.

— Ради Драко. Возможно, даже немного ради себя.

Гермиона обняла его крепче.

— Видишь? У тебя неплохо получается.

— Не привыкай.

— Поздно.

Некоторое время они лежали молча.

Потом рука Люциуса на её спине остановилась.

— Сегодня мы разговаривали с Дамблдором.

Гермиона услышала перемену раньше, чем поняла её причину.

Из голоса исчезла мягкость. Вернулась знакомая холодная точность, с которой Люциус отдавал распоряжения на занятиях и сообщал решения, уже принятые за всех присутствующих.

— О чем?

— — Мы обсуждали оставшиеся крестражи. Твоё участие в их поисках кажется мне лишним.

Гермиона напряглась.

— Мы обсуждали оставшиеся крестражи. Твоё участие кажется мне там лишним.

— И?

Люциус помолчал.

— Я хочу, чтобы ты перестала заниматься поисками.

Гермиона резко приподнялась на локте.

— Что значит «я хочу», Люциус?

— Именно то и значит.

— Нет. Объясни.

— Оставь поиски Поттеру и Уизли, если уж директор решил, что студентам вообще есть место в этой войне.

Она села на кровати и повернулась к нему всем телом.

Одеяло соскользнуло к её талии.

— Поттер и Уизли, значит, могут продолжать, а я должна отойти в сторону?

Взгляд Люциуса скользнул по её обнажённой груди.

Он поднял руку и накрыл её ладонью.

Гермиона шлёпнула его по пальцам.

— Нет.

Люциус приподнял бровь.

— Обычно ты не возражаешь.

— Не пытайся меня отвлечь.

— Я лишь…

— Что значит «я хочу»?

Она снова отбросила его руку.

Люциус опёрся на подушки.

— Это значит, что ты не должна участвовать в поисках крестража.

— Не должна?

— Гермиона.

— Знаешь что, Малфой? Я не твоя собственность. Я даже не твоя жена. Так, возможно, жалкий адюльтер, о котором никому нельзя знать. Но ты уже решил, что можешь мне что-то запрещать.

Она отбросила одеяло и встала.

— Грейнджер, думай, что говоришь.

У кресла возле кровати лежала её пижама. Гермиона натянула брюки, затем взяла рубашку и резко продела руки в рукава.

— Я как раз думаю. Это ты решил перейти от откровений к распоряжениям.

— Я не говорил, что ты моя собственность.

— Ты только что велел мне выйти из войны, оставив в ней моих друзей.

— Я пытаюсь сохранить тебе жизнь.

— Решив за меня, как именно я должна её прожить?

Она принялась застёгивать пуговицы.

— Куда ты собралась?

— Сегодня я переночую в своей комнате.

Люциус сел.

— Гермиона…

Она оставила две верхние пуговицы свободными и подняла с пола палочку.

— Пока мы не успели окончательно переругаться.

— Я пытаюсь…

— Решить всё за меня. Снова.

Он замолчал.

Гермиона подошла к камину.

— Хороших снов, Люциус.

Она шагнула в огонь и исчезла.

Люциус ещё несколько секунд смотрел на погасшее зелёное пламя.

Затем медленно откинулся на подушки и перевёл взгляд на тёмный потолок.

Он по-прежнему хотел, чтобы Гермиона перестала искать диадему.

Одной мысли о ней рядом с крестражем хватало, чтобы внутри возвращался тот же страх, который он испытал, увидев Драко без сознания. Только этот страх был старше, глубже и уже однажды сбылся.

Люциус знал, что говорил не как преподаватель. Не как участник войны.

И даже не как человек, лучше понимающий опасность.

Он говорил как мужчина, восемнадцать лет проживший после исчезновения любимой женщины и не желавший снова пережить такое.

Проблема заключалась в том, что свой страх он опять превратил в решение, принятое за неё.

И Гермиона это сразу поняла.