Северус и василиск Слизерина (джен)

Старая миссис Паддифут, прабабка нынешней владелицы кофейни в Хогсмиде, была воплощением того, что называют сварливой старой ведьмой — по общему мнению всей деревни. Она обожала бродить по краю Запретного леса, собирая редкие магические травы под пологом древних деревьев, варила у себя на кухне густые, пахнущие полынью и дымом зелья, гадала по пеплу, картам и линиям ладони, а её проклятия отличались такой изощрённой силой, что даже опытные волшебники предпочитали с ней не связываться.

Жители Хогсмида относились к ней с осторожностью и старались держаться подальше, когда она, опираясь на узловатую трость, медленно шла по главной улице; и у них были основания для этого. Однажды Батильда Бэгшот, прославленный историк, позволила себе замечание, которое старая ведьма сочла высокомерным. С тех пор в течение трёх лет всякий раз, стоило Батильде начать серьёзный разговор или выступление, посреди её речи раздавался оглушительный крик петуха — точный, хриплый, с хлопаньем невидимых крыльев, так что чернила вздрагивали в чернильницах. Снять проклятие не смог никто, и деревня надолго усвоила простой урок: с миссис Паддифут лучше не спорить.

Поговаривали, что род Паддифутов испокон веков придерживался старых друидских традиций: что в их доме хранились каменные круги с вырезанными огамическими знаками, что в дни солнцестояния они приносили лесу дары и шептали заклинания не на латыни и не на староанглийском, а на языке, который звучал как ветер в кронах. Сама Эммелинда Паддифут ничего не подтверждала и ничего не отрицала. Если её спрашивали прямо, она лишь недобро улыбалась и неожиданно цитировала Экклезиаста: "Многие знания — многие печали".

Батильду Бэгшот она называла «девчонкой» — с тем снисходительным презрением, которое может позволить себе ведьма трёхсот лет от роду, глядя на ведьму младше её на полтора столетия. Но если к Батильде она относилась как к надоедливой выскочке, то был человек, которого она ненавидела по-настоящему, всей своей тёмной, как мшистый валун, душой.

Это был лесничий Хогвартса — Хагрид.

По её мнению, он «портил лес». Слишком громко ходил, слишком часто рубил, слишком легко вмешивался. Она презирала его привычку приручать то, что должно оставаться диким, кормить и выхаживать существ, которых лес отбраковывал. «Лес — не приют», — шипела она, когда слышала, что Хагрид снова тащит к себе очередное чудовище.

Несколько раз их дороги пересекались на опушке. Тогда воздух густел, словно перед грозой. Под ногами у Эммелинды мягко вспыхивали бледные друидские знаки, вырезанные невидимым ножом в самой земле, и мох на стволах темнел, впитывая её гнев. У Хагрида в ответ начиналась икота.

Однажды, когда он срубил старое дерево, она прошептала проклятие — тише шелеста листвы, — и в течение месяца каждый топор, к которому прикасался Хагрид, к утру покрывался рыжей коркой ржавчины, будто пролежал в болотной жиже десятки лет. Говорили, Дамблдору тогда не удалось с ней договориться, и ему пришлось провозиться почти неделю, расплетая тонкую вязь древней магии — той, что творили пикты задолго до основания Хогвартса.

Глубоко в чащу Эммелинда почти не ходила. Её тропы лежали ближе к кромке — там, где старые тисы сплетают ветви над влажной землёй, где растёт белёсый лунный мох и в сумерках слышно, как под корнями шепчутся источники. Она знала эти места столетиями и считала их своими. И поэтому акромантулов она увидела лишь недавно, когда их колония разрослась настолько, что одна из гигантских паучих вышла к участку, где Эммелинда обычно собирала травы.

Ведьма не вскрикнула и не отступила, она нарисовала в воздухе какой-то знак, и пауки испуганно убежали. Потом она провела тростью по влажной земле и прошептала древнюю формулу, которой друиды проверяли норы. В ответ корни под поверхностью земли отозвались глухим эхом, по стволам деревьев пробежали едва заметные стрелки, бледные, как иней, и она поняла, где расположено паучье гнездо.

Позже в деревне она задала несколько коротких вопросов и получила ответ, который и так уже знала. Это Хагрид много лет назад принёс эту пакость в лес.

Она вернулась к Лесу в ту же ночь, и говорила с самим Лесом — с его скрытой глубиной, с тем древним началом, которое новые волшебники по неразумению звали душой. Она стала в круг старых камней, почти утонувших в папоротнике, и медленно начертила в воздухе древние знаки пробуждения. Знаки вспыхнули бледным светом, и Стражи Леса отозвались. Их нельзя было увидеть непосвященным глазом — лишь воздух вдруг дрогнул, тени сместились, и сухая ветвь треснула без всякого ветра.

Но пауки почувствовали их сразу.

Огромные акромантулы внезапно заметались. Невидимая воля гнала их прочь — вглубь, к самому тёмному сердцу чащи, где зевала чёрная пещера, словно раскрытая пасть. Один за другим они сползались туда, повинуясь древнему зову. А когда последний из них исчез во мраке, Лес сомкнул пещеру. Корни переплелись под землёй, как сцепленные пальцы, камни сдвинулись, мох лёг ровно, и проход исчез.

Эммелинда подошла ближе.

Она не любила Адское пламя, которое пожирает всё без разбора. Вместо этого она нарисовала в воздухе Знак Огня, и из её ладони вырвалась тёмно-золотая искра. Искра эта гибко скользнула в толщу камня и осталась внутри, разгораясь. Через час с огромными пауками было навсегда покончено, а Эммелинда почувствовала, как воздух в лесу стал легче.

Следующим на очереди был Хагрид. Он должен был либо убраться отсюда, либо понять: лес — не пристанище для чудовищ. И ему ещё предстояло получить свое наказание.

Она долго решала, как его наказать. Убить было нельзя, это бы вызвало серьёзные неприятности с директором, который, хоть она и называла его чудаком и глупым мальчишкой, был грозным волшебником. Надо было как-то проклясть дракклова полуогра — но как? Многие проклятия на нём не держались: или соскальзывали, как вода с промасленной кожи, или рассеивались в первобытной силе его крови. Яды тоже были бесполезны: организм великанов переваривал почти все зелья.

Эммелинда, однако, не привыкла отступать.

Она заперлась в доме на несколько дней, зашторив окна и усилив порог защитными печатями. Со старых полок были сняты старинные фолианты в потемневших кожаных переплётах. Страницы их шуршали сухо, как листья, когда она перелистывала их, оставляя на полях едва заметные пометки.

Наконец она нашла то, что искала. Это было древнее заклятие, применявшееся в кланах великанов: его накладывали на великанш, чтобы сделать их более привлекательными для вождей.

— Прекрасно, — пробормотала она. — это подойдет! Мы только его чуточку изменим.

И Эммелинда Паддифут приступила к работе.

Она аккуратно переписала формулу на пергамент, вычеркнув несколько знаков, и стала вписывать вместо них другие, меняющие вектор воздействия. Работала она медленно и точно, и наконец, все знаки стояли на нужных местах, капля её крови легла в центр схемы, а серебряная игла прошлась по пергаменту, закрепляя контур. Вспыхнула и погасла черная свеча на столе.

Заклятие было готово.