Обо мне (джен)

«Ой-ой...» — услышала я в своей голове весёлый голос Ариши. — «Эти кирпичи пытались меня съесть. Чую, это кирпичи, похожие на кирпичи куба. Здесь я смогу быть только внутри тебя, иначе останусь здесь навсегда. А чего-то не хочется. Я — вольная птица-лисица, умная, красивая, ласковая». — Мне показалось, что кто-то обернул вокруг моей шеи живой тёплый меховой воротник, но в реальности ничего не было. Видимо, ментальное чувство. — «Да, лиса и я неразделимы, так что мы тут обе теперь поселимся», — продолжал веселиться голосок в моей голове.

«Оно тебе не навредило? Силы не забрало?» — забеспокоилась я.

«У тени нет своих сил, они целиком твои. В этом смысле я в полной безопасности, а вот привязать к предмету — это обычная ловушка для теней. У меня же нет своего предмета... на твой взгляд, это небезопасно, ведь если его уничтожить, тень распадётся... не сразу, конечно, но обязательно... а на живой лисе, тепленькой, мягонькой, прекрасно живётся. Поэтому все капканы на теней делают из световысасывающих предметов. Ну, в этом смысле, я подготовленная. Тобой, кстати. Здесь будем только так, вместе, ты — снаружи, я — внутри. Пошли, чего стоим?»

Я опасливо пошла вперед по кирпичному коридору. Теперь он не казался мне таким безопасным. Сколько ещё тут ловушек может быть? Зачем он такой длинный?

«Ты права, каждый кирпич может проверять что-то конкретное, душу, тело, ментальных паразитов, телесных симбионтов, прихвостней... может лечить, ведь это твоя пещера, но ты у меня здоровенькая, маленькая только. Каждый шаг или доля времени, воздух, этот теплый свет... всё это могут быть защитные механизмы. Ты не рассказывала мне, что у тебя есть такая штука. Могла бы и рассказать. Либо это чей-то подарок... тогда чей? Твоего дальнего родственника? У него какая-то любовь к красным кирпичам...»

Вдруг я стремительно уменьшилась да так сильно, что один кирпич, на котором я в этот момент стояла, стал для меня как футбольное поле. Границы кирпича еле просматривались, а потолок оказался далеко-далеко, едва проглядываясь сквозь чуть мерцающий приятный свет. Невдалеке от меня в кирпиче, чьи шершавости превратились в небольшие холмики и неглубокие ямки, был закрытый люк с красивой литой чугунной (чёрная сталь — это ведь чугун?) крышкой. Вероятно, я должна туда войти по задумке создателя этого убежища.

При моем приближении пахнущий какой-то машинной смазкой люк с легким пружинистым щелчком открылся сам. Внутри была небольшая стальная же лесенка, которая спускалась в маленькую комнатку со множеством кукол и игрушечных зверюшек. Я принюхалась. Из люка доносился чуть сладковатый запах ванили и выпечки... во втором вздохе были апельсиновые цукаты, изюм и карамелизированные печеные грецкие орехи. Всё это складывалось в единый образ — кулич! Большой, сдобный, покрытый сахарной пудрой ванильный весенний гадательный кулич. Лиса во мне облизнулась, Ариша же явно интересовалась куклами. Мешал, раздражал, бесил запах от крыши люка.

Я спустилась. Большая кукла, стоявшая в узком вертикальном шкафу за стеклом, открыла рукой дверь и вышла наружу. Она выглядела как живая девочка, которая притворялась куклой... все эти медленные движения... это выглядело очень странно:

«Ты — хозяйка? Назови своё имя!» — голос был тонкий, холодный и бесчувственный.

«Нича Сила», — сказала я.

«Ты говоришь очень странно... да, это твоё имя, но почему ты говоришь наизнанку?» — кукла с подозрением посмотрела на меня.

«Алис Ачин!» — поправилась я.

«Ты больна? Ты нуждаешься в лечении...» — последняя фраза была сказана пугающе утвердительно.

«Скажи, что ты «Алиса», а то она начнет играть в доктора», — услышала шепчущий Аришин голос.

«А-ли-са Чин!» — по слогам повторила я.

Кукла подошла и обеспокоенно потрогала мой лоб фарфоровой рукой. Рука была не холодной, но и не теплой, чуть прохладнее лба.

«Нет, ты здорова, просто голодна, совсем отощала без меня... бедненькая... вот и имя своё забывать начала. Живёшь там в наоборотном мире, среди чужих, а своих совсем позабыла... Когда ты приходила последний раз?» — кукла посмотрела на странные двадцатичетырехчасовые игрушечные часы с ручками и множеством стрелок, стоящие на полке. Часы повернулись к ней и указали рукой на одну из стрелок. — «Пятнадцать земных лет прошло!» — Кукла с обиженным упреком повернулась ко мне. — «Оставила нас, бросила, а сама душой своей и не занималась. Посмотри на себя, кроха какая!» — кукла подошла ко мне вплотную и начала оглядывать меня. — «Ах, ну да, родилась среди людей, а нам ничего не сказала. Ах, Алиса, Алиса, садись, я тебя покормлю».

Вдруг разом множество куколок и игрушек спрыгнуло, упало, скатилось со своих полок, выбежало откуда-то снизу и закипела работа. Одни — притащили игрушечный кухонный набор и занялись приготовлениями, подавая главной кукле пластиковые, деревянные и фарфоровые ингредиенты, которые она аккуратно складывала в кастрюльку и на тарелки. Игрушечный жираф подошел ко мне и, указав головой на небольшой столик у стены, начал толкать корпусом к нему. У пятнистой зверюшки был такой стеснительный и извиняющийся вид, что я послушно пошла и села. Забавный игрушечный деревянный стульчик подо мной тут же увеличился, добавил мягкую сидушечку и подлокотники с упругими тканевыми вставками. Столик тоже увеличился в размерах, причем так, что шкафчики поблизости немного отошли. Прямо на ножках, которые у всех у них были внизу. А кукла уже начала приносить «еду» — сначала кастрюльку с «супом», затем тарелку с нарисованной на ней гречкой и положенными поверх деревянными кусочками мяса, после — крашенные деревянные фрукты в фарфоровой вазочке и, наконец, игрушечный кофейничек и маленькие чашечки, целый кукольный сервиз на шесть персон. Игрушки тут же притащили кучу разных понарошечных сливок, сметан и соусов.

Но на моём столике всё это преобразилось в настоящую горячую кастрюлю с ароматным борщом с нарезанной в него свежей зеленью. Тарелка с гречкой начала источать пар, а её содержимое — аромат, пробуждающий в моей внутренней лисе хищный интерес. Мясные кусочки оказались жареной печенкой, а она обожала печёнку. Но я хотела другого. Я взяла тонкую фарфоровую чашечку и налила из кофейника настоящий густой чёрный кофе с каким-то знойным тропическим запахом и вкусом. Эти куклы явно знали, что я люблю. И вот, наконец, последним кулич из папье-маше встал на стол и превратился в настоящий.

Вся эта толпа плюшевых и тканевых зверюшек, разновысоких девочек-куколок и предметов собралась вокруг живой переглядывающейся стеной, чтобы поглазеть, как я ем. Увидев, что я стесняюсь, они медленно отошли, а затем понемногу заняли свои полки, шкафчики, сундучки и места на полу. Комната не только была полностью набита живыми игрушками, но и пара дверей куда-то в соседние комнаты, вешалки, полки, шкафы, люстра наверху и бра по стенам имели активно наблюдающие за мной глазки, двигающиеся ушки и что-то шепчущие рты. Вокруг меня за столом осталось несколько маленьких куколок, которые наивно делали вид, что им тут можно посидеть, рядом с большими...

«Тебе исполнилось двенадцать лет, да? И ты пришла, чтобы поступить в школу?» — главная кукла, сидящая за столом напротив меня, с радостью смотрела, как я ем, но явно не верила, что я пришла к ней.

Ариша начала быстро шептать, что ответить, и я постаралась пересказать своими словами:

«Я просто интересовалась, что тут такое спрятано. Это главное секретное место в нашем городе, и тут огромное количество разных щитов, отпугивающих и прогоняющих кругов. Вот я и забралась, чтобы узнать. А что за школа?»

Кукла с грустью закивала головой:

«Всё ясно. Ты родилась, и всё забыла. Себя забыла, нас забыла, школу забыла. В вашем городе круги не только на земле, они и под землей, и на небесах. И в каждом слое поставлены, не только от людей. Сюда и мышь, и чёрт, и бодюк, и поедун — никто не проскочит. Только ты и можешь пройти. Но как ты прошла, если даже имя своё забыла?»

«Меня в том мире зовут Вероника Силовикова; в детском саду дразнили «Нича Сила», так и прилипло», — начала вспоминать я. — «Мне и самой понравилось. Нича — это Сила! Нича. Нича, Ниченька, Никуся, никого я не боюся... Нича, Ника, Вероника, тьму-потёмку улыбни-ка! Когда я поняла, что стена под лестницей у школы — это дверь, я её проверила всеми способами, поняла, что она именная и назвала все варианты, что пришли в голову. Вот и детское своё имя тоже. Кто же думал, что оно оборотное...»

Кукла встала, взяла мою руку и пощупала мой пульс, затем улыбнулась и поцеловала в лоб. При этом было резкое чувство, что Ариша спряталась от неё где-то в животе. Шепчущий голос перестало быть слышно.

«Ну и хорошо, вспомнила и вспомнила. Твои сказки в следующей комнате, можешь поиграть в них, чтобы проверить свою память. Ты, наверное, и это забыла, но время здесь не идёт, поэтому нам без Часовщика...» — она указала на многострелочные игрушечные часики, — «... очень трудно следить за вашим временем. Без тебя ему трудно. Если ты не здесь, мы все всё равно чем-то заняты, а он — нет. Было время, когда начал плакать. Знаешь, как трудно утешать игрушку, которая плачет, а остановиться не может? Если время не идёт, то как жить?»

Я не знала. У меня часто в жизни было ощущение, что время не идёт. Что мир застыл, что циклы дней и ночей, сезонов сменяют друг друга, но в реальности ничего не меняется. Люди не меняются, мир не улучшается... всё как будто законсервировалось. Но в тёмном кирпичном кубе или здесь, в этом светлом квадратном параллелепипеде, я долго-долго не оставалась. Я не знаю, каково это. Я взяла Часовщика на ручки и шепотом начала рассказывать, что богам нужно рождаться на земле, что так заведено испокон веков, что все так делают, что мне не хотелось, чтобы ему было из-за этого больно и одиноко, а потом опомнилась и просто попросила прощения, что так нехорошо получилось. Часики на руках пригрелись и вдруг превратились в наручные часы.

«Надень, пусть он всегда будет с тобой, а то он умрёт без тебя», — тихо сказала кукла. — «А всё-таки живой пока...»

«Ой, извини, а тебя как зовут?» — спохватилась я, надевая часовщика на запястье. Он согрелся и исчез, впитавшись в руку. Только я забеспокоилась, как он появился, подвигал усиками-стрелками и снова исчез.

«Маруся», — улыбнулась она.

«Баба Маруся?» — ахнула я.

«Почему баба?» — не поняла кукла. — «Просто Маруся. Девочка я, не баба. Баба — это женщина. Вот ты помнишь былину про то, как Добрыня убил Марину? Читала? А хоть знаешь, как дело было? Жила юная ведьма, получившая большую силу от реки, и все в округе про неё знали, что любую болезнь вылечит, любого чёрта из тела выгонит. Светлая — золотко! Боролась она со злом по всему княжеству, ни от кого не пряталась. Слава о ней росла... Да ведь мала была, не вошла она ещё в возраст, чтобы с бурным ветром небеса познать, никто б с ней тогда не совладал. А так — восьмилетка-недомерок, коса и то длиннее была. Да вот вылеченные ею бояре, что клялись её беречь, не уберегли. Провоевались, а за дитём не досмотрели. И пришел с югов с войском этот упырь свинолицый, решил её силой поживиться, чтобы богатырем стать. Там у них убийство ведьмы почиталось за подвиг, думали, что силу так отнять можно да такую, чтобы одному тысячи людей замертво в бою класть. Добрую силу во зло пускать, одно слово — нечисть! А она, не будь дура, умирая, выдохнула свою силу в ручную куницу и отпустила её. И не досталось ему ни крошки, ни капельки. Богатырь Добрын», — кукла начала кричать как на ярмарке, — «девку колдовскую, рекоплодную, змею подколодную убил. Ай, большой подвиг — безоружную дитятку, светлую, доверчивую. А у него, чёрта, и страху божьего не было, начал хвастать везде, что мол сгубил вашу златорусую долговласую ведьму Маринку, всю её чудесную силу себе забрал. А мужики и поверили. Боялись его и трогать. Ходил везде — руки в боки, плечи на разворот, нос на конёк. Но одним полыганьем силу к телу не привяжешь, душу только попортишь. Сколько их в памяти народной, упырей этих, затесалось... А куничка та — силушку сберегла, другой девочке отдала. Марусе. И память Маринкину в себе год хранила, по норам пряталась, пока Марусе семь не исполнилось. А после — долго они две вместе жили — Маруся снаружи, Марина-куница внутри...» — тут кукла как-то многозначительно посмотрела на меня. — «И стали они поумнее, всю силу по куколкам да по вещам распределили, от кровопийц этих — что по Руси беззаконно шастали — по лесам бегали, хоронились, пока волхвы с войском с Туманного Буяна на кораблях не вернулись и не вырезали всю эту дрянь разбойную подчистую, как поросей. Вот и н'а тебе, оказалось, одна похвальба, один гонор, никакой силушки. А людей мы после так и лечили, но уже каждого боялись, за травками прятались. Смотришь на человека, хворь его руками вынаешь, словами, взором да мыслями выселяешь, а сама говоришь, что вода у тебя особая, заговорённая, из доброго источника, взвар там на сорока травах или настой сильный, помогает, пей, мол, мужичок, здоровым будешь. Так он ведь и помогает, просто чуток, пользы-то с-ноготок... Так, водичка со вкусом да благой вонью.. Но ведь и не ложь, и не обман — девичья хитрость. Доверия больше нет, придёт кто, зла от него ждёшь, дрожишь, но как не помочь-то... сколько их невинных из-за чертей хворями мается?! Поленился, выстроил баню по-черному, черт в ней заселился, мучает... С водяным, с домовым сговорился, медвежья болезнь напала или, наоборот, почечуй... Лешему в ноги покланялся, грибами до волос зарос... А одержимостей сколько лечили... и гавкают, и хрюкают, и воют, и мычат... На вид люди, а ей-ей — звери! За пустой интерес готовы чёрту душу продать, тело в пользование отдать, а потом жалуются, что плохо им... А черти светлые солнечные храмы везде посносили, тёмные свои понастроили, от солнца свою нечисть прячут, вместо света да жизни люди теперь смерти во тьме молятся... Так вот, мы с Мариною, за четыреста лет жизни своих сил по разным оберегам, куколкам, ширинкам, увязочкам столько разбросали, распропрятали... кто ж всё упомнит... а ты, Победушка, тогда нам сказала, что собирать надо, что ослабели мы, разделяя себя по вещам, что перестал нас чёрт бояться... Вот что страх делает. А доверие к людям уже не вернуть, кинжал этот, что Маринку сгубил, в крови уже растворился, камнем на сердце залег. Только и выход, что родиться заново. И силу, конечно, надо вертать. Вот и собираем теперь. Я свою — тут, а Маринка — там», — кивнула кукла на дверь в соседнюю комнату. — «Ещё Лана и Кася с нами живут, у них тоже несколько вещей собрано. Но вот нашла ты часть себя, а как у живой вещи силу заберёшь? Найти — найдёшь, но не убьёшь ведь... вот так и живём. Кто рассыпается от времени, а кого покамест лат'аем, запл'атаем. У каждой вещи своё житие, своя быль, сколько они повидали, за жизнь не перескажешь... кто-то амулеты в современных кукол вставлял, кто-то в советские времена зашивал в опилки или в песок... а сколько мы ещё не нашли... тут, в комнатке, добро коли треть от моей собственной силы, а у Маринки там — две трети от её, она теперь с книжками всё, выплакала всю себя, мало что помнит, а книжки ей про неё же рассказывают... Лана и Кася на руки мастерицы, а волшебницы только чуток, сила-то их там, в наизнанке... Только на тебя и надежда осталась. Если мы родимся туда, в тот мир, то как жить-то будем? И Брюса давно нигде не видно, как будто прячется он от мира, а я ведь замуж за него хотела... веков семь назад... Представь, семьсот неразлучных счастливых лет... но кто ж северный ветер окольцевать сможет... Зато знала я с ним небеса...» — кукла мечтательно вздохнула.

«А как вы родитесь, если вся душа по вещам?» — спросила я; кажется, моя лиса потихоньку карабкалась обратно.

«Если хотя бы девять частей от целого собрать — можно и родиться. Восемь тоже неплохо. Семь — самый низ, почти слабость. Вещи ведь и так медленно умирают, сила — хочешь, не хочешь — из вещи иссякает, к хозяйке возвертается, а вещи — ломаются, рассыпаются. Мы с Маринкой на земле долго жили, теперь можем и здесь подольше задержаться. Но, если честно, только ты нас и выручаешь. В тебе сил больше, чем у всех ведьм вместе взятых, а ты за нами сколько веков приглядываешь. Если бы не ты, то, пока Брюс прячется, мы бы совсем повывелись. А земля-то без волшебства не может, загрустит она без чудес, людей-зверей-богов начнет с себя скидывать... Планета — это тебе не духи небесные, это родное дитя Всевышнего. Осерчает дитя или закапризничает, и поминай потом, кого как звали... А коли некому напомнить, все друг друга позабудут, вся вековая история через вулканы дымом изойдёт да потопом накроется. Ты там, в наизнаночном мире, в телескоп глянь, посмотри на другие планеты. Узнаешь, что бывает, если волшебства не достаёт».

«А этот кирпичный коридор — он чей?» — задала вопрос лиса моим голосом.

«Твой, конечно», — улыбнулась Маруся. — «Под твоё имя твоим отцом для тебя выстроенный».

«А знаешь, в этом городе есть ещё куб кирпичный, где чья-то Тень живёт? Это чей куб?»

«А, Кирпич», — покачала головой кукла. — «Сильный Тень, принципиальный, вежливый, но его вежливость — это ритуал. Он только интересами хозяина и живёт. А кто хозяин, трудно сказать. И с Кирпичом трудно. Тут есть где-то дверь к нему, но мы с ним не разговариваем. Он нас болтушками называет, бездельницами, мол, скучно нам, постоянно отвлекаем его от работы. А что он там делает? Что у него за работа? У нас здесь всё время мира, не разломился бы посидеть, чаю попить, вспомнить былые времена... Готовит он хорошо, в этом ему не откажешь, но какой-то не гостеприимный... Ты с ним не водись, он как паук. Там, в кубе, помимо пленников, и нет никого. Все предметы — это он один. Ты можешь думать, что разговариваешь с тысячей разных существ, а это всё он. И посмеется потом над тобой, скажет, глупая. Может, я и глупая, но зачем же этим пользоваться и обманывать? Маринка говорит, что у него каждые три кирпича — это проход в разное место. У неё книга есть, где указано в наизнаночном мире чуть меньше двухсот мест, которые ведут в этот куб. В наружном мире — один кирпич, в нижнем мире — один кирпич и третий кирпич в ряду — это уже сам куб. Но если в нижнем мире выйти нельзя, зачем ему тогда средний кирпич в каждом ряду в абсолютной тьме? И куб не то, чем кажется, он, может, и не куб вовсе, а разновидность Таврова лабиринта», — кукла обрадовалась, что я внимательно слушаю и, кажется, была готова рассказывать бесконечно. — «А лабиринт Тавра был составлен из кирпичей, привезённых со всех концов света, и не таких маленьких, как сейчас, огромных, выше тебя ростом, и они двигались друг по другу, как черви в выгребной яме, и лабиринт менялся каждую минуту. И всегда был разный. И не было туда ни входа, ни выхода оттуда. Никому. Только Тавр и мог туда войти. И говорят, Тавр этот — большой небесный бог, прародитель целого народа на Земле, и строит такой лабиринт под землей каждые пятьсот лет, чтобы прятать туда свои секреты. А знаешь, кто такая Ариадна, его сестра?»

«Кто?» — улыбнулась я.

«Ты, Алиса! Это ты!» — хотела удивить меня Маруся, но не добившись эффекта, одобрительно кивнула головой. — «А, значит, уже знаешь. Вот и умница!»

«А кто мой отец? Кто этот Мин?» — задала я снова вопрос лисы.

«Небесный бык — твой отец, Месяц, вечный спутник нашей главной планеты — Земли. А Мин — это был обычный человек, который взял в жёны избранницу Бога и боялся к ней прикоснуться. Просто создавал видимость мужа для обычных людей. Как фиктивный отец Гильгамеша или Геракла. Опять же Иосиф, муж Марии. Ну, или если брать что поближе, Утер, отец короля Артура».

«А что означает фамилия — Чин»? — не унималась в моей голове Ариша.

«Чин — это «Великая Истина, Чистая Правда», — торжественно объявила кукла.

«Видимо, поэтому я в наизнаночном мире Ничка-Вруничка...» — вздохнула я.