Обо мне (джен)

Машу лапкой тому, кто с весеннего ветра поймал этот пустой листок и всё же сумел прочесть мои буковки. Привет. Я Вруника. Ягода. Вкусная да не раскусная. Под ногами, на кустах-деревах не расту да и вообще вовсю осваиваю невидимость и неосязаемость, от веку и вовек не собираемая, в природе при плохой погоде не встречаемая... живу в Красной Книжице на слипшейся странице...

О чем я? Да, о себе. Вероника Силовикова. Ничка-куничка, ласочка-лисичка... Чья Н'ичья? Ничь'я Н'ичья! Своя собственная... Нича, Ниченька, чёрные волосики, будто бы подбросили... Мамка — русь, папка — каштан. Только дед чер'он как вор'он. Вот и Ника — не черника ль? Эх, Ника... С виду — обычная девочка да не по годам крошка, росточку совсем немножко. Зато посмотри, что тут внутри — целая богиня. Да, да, древние греки поклонялись именно мне, пытались делать мои статуи по описаниям очевидцев, думали украсть мою силу... ведь там, где я, там нет беды. Я прихожу после беды, поэтому там, где я живу, там хорошо, а там, где не живу, там случается всякое — и сносякое, и несносякое. А как родилась на земле, вся моя сила в тело ушла, запряталась, заключилась. Перестала действовать там, где моя душа, а действовала и действует в небольшом радиусе там, где моё тело — вот это, обыкновенное, человеческое. Тело растет, и радиус растёт. Возили меня родители, как багаж, жили мы то тут, то там, по годику, по два, по деньку, по вечерку, беду от людей отводили. Жили мы сначала в деревеньке, потом в небольшом селе, в восемь лет перебрались в посёлок, с моих десяти живём уже два года в небольшом городке.

Спи, доченька, пока ноченька... Спи, Луника-Земляника, кружись сама-ка вокруг себя-ка.

И вот недавно стукнуло мне в лоб 12 лет. Взошла во мне моя сила, как будто сама себя набесила... Вдруг изниоткуда, изнутри засветилась, заострилась, загорелась. Теперь я знаю, кто я, что я и зачем Богом придумана.

Да, ещё меня друзья так и зовут — «Сила», а то фамилия слишком длинная-былинная, пока произнесешь, вечер наступит. Нича Сила. Коротко и ясно. Кто добрый, здравствуй, кто злой, прощай!

Вы пробовали когда-нибудь смотреть в окно? Сидеть на широком подоконнике да засматривать себя в даль (да, «в» отдельно, поскольку даль живая)? Пристально, не моргая, как в глаза другу, который о тебе ничего не знает, который никогда тебя не увидит, не встретит, не вспомнит, а ты сидишь и всё видишь и знаешь всё. О нём и о ней, ведь в разные дни даль — разная, в чётные — девочка, в нечётные — мальчик... Если пробовали, то вы знаете, что одиночество в эти мгновения ощущается совсем по-другому, пронзительнее, острее, колючее. Не своё, конечно, а дальное... Вот в такой момент я и узнала, что такое быть невидимкой.

Вот. Идёт кот. Рыжий. Ко мне всё ближе. А я — та, что смотрю на кота, а он и не знает, что смотрю. Кто другой посмотрит — почует, а мои глаза со свету кота берут, а не с него самого. Никого взором не трогаю. Т'ак вот. Идёт кот, а я думаю: повернись, посмотрись, какая ромашенька... Кот остановится, посмотрит на цветочек, даже подойдёт, наивный, обнюхает, небось, думает, что в ней такого... а я шмыг мимо... и не увидел. А вот в конуре нос, а над конурой — хвост. И внизу — пёс, и наверху — пёс. Лежат — сторожат. Кто поглупее, подумает, спят, а я-то знаю. И тому, что внизу, вдруг покажется, кошка мимо бежит. А он до кошек, дурень, охочий. Вот и выбарахтается с цепкой-то со своей из своего домика да побежит, дернет конурку так, что верхнего стряхнет. И залают оба друг на друга, заругаются. А я шмыг, и не было тут меня.

И бабочку, и краба, и рыбок могу отвернуть или заморгнуть. Насекомые-то самые трудные. Им запахи подавай, узнай пчёлку, жучка, вспомни нужный аромат, создай в уму да пыли перед ним... А люди? Люди — они самые простые. Старой рыси-вот попробуй, вдумай ей мысль, она будет с подозрением её думать, ещё и заозирается, мол, откуда пришла... Умная городская птица направление мысли видит, так надо ещё отразить её от чего... от чьей-нибудь головы или от окон напротив... а ещё лучше, её же голосом ей напитюкать, наскворчать. А люди... что им шлешь, то и думают... жалко их...

Врушка? Врушка-говорушка. Про себя всё говорю, если надо, повторю. Где сложно, там ложно. А чего тут сложного, думай, внушай да ходи, потишай. Три дня ходила по большому городу, никто меня не видел. Поначалу тяжело, а потом всё быстрей и быстрей получается. Конечно, довольна как слон. Работает моя «шапочка».

Наверное, от таких хитрых, как я, и сделали видеокамеры. Не люблю я их. Вот и решаю теперь проблему, как дурить микросхему... но об этом потом.

Есть необход'имости в каждой невид'имости — трудности и сложности нам без недотрожности. Каждое касание — вред или спасание. Хороший человек жизнь не попортит, плохой мимо пройдёт — день отмываешься, а коснется, сама собой побрезгуешь. В мире, где люди тысячами мимо ходят, одной отворотной невидимостью не проживёшь. Внушать движение толпе, чтобы себе место выгородить, опасно, можно кому-то навредить... вдруг затолкают или затопчут кого... Нет, так нельзя. Когда есть чут, что плохой, нечистый где сидит или идёт, раньше просто не ходила туда. Место с грязными внутри была моей слабостью. Не потому, что не могу пройти, могу, не хочу. Ну фу ведь! Как бы объяснить... Плохой он сам себе вредит и окружающим от него плохо. Он как яма с назёмом, полудушек с душком. Это как таракан, омерзеешь, пока рядом пройдешь. Даже и не смотрит на тебя, но ты-то его видела... и чувствуешь — и через воздух, и через эфир, что он здесь... Растворишься в воздухе — всё равно, его дыхание в твоё газовое тело подмешается. Да и вообще, не люблю потом себя по крошкам собирать, замучаешься...

Раньше вместо недотрожности я место для себя готовила. Ходила по району, выселяла совсем плохих людей — кого в другие города, кого за границу. Не праведника из града выводить, а только праведников и оставлять. А Засоня, друг мой — о нём позже расскажу — мне хитрость показал. Нужно над-и-вокруг себя, между миром и собой специальный воздух держать, непроницаемый, закольцованный, прямо на границе своего затела. Чтобы всё за эту границу выталкивать. И мысли, и чувства, и чужеруки, и воздух, и мелкие пылинки, и комаров, и всё, что не имеет более сильной воли, чем твоя. Сама бы не догадалась. Моя работа — в даль проникать, близь менять я бы и не подумала...

Но вот как белочку или кисоньку недотрожить, когда она ласкается? Подбежит, посмотрит, улыбнётся и таешь... Приходится, извиняться, мол, давай потом, попозже... а сама думаешь, ну вот, дура я бестолковая, чем занимаюсь...

На земле есть хорошие места. Где были и касались их добрые люди или такие как я, призарождённые на Землю, чтобы отдохнуть от небесной жизни. Ох, знали бы боги, каково это быть в теле, которое думает долго, говорит медленно, ходит как каменное... а сами-то — эх, прыг, шасть, жжжик... мигнёшь, а уже за триста вёрст сидят, из даля в душу глядят. А ты за ними поспевай... и сердце колотится, стучит, скорость возвышает, душу надушает... но будь ты хоть трижды колибри, за богами не выспеешь... а коли растворишься в воздухе долго-н'адолго, позабудешь, как звали... Душа ведь к телу привязана на срок, нельзя далеко газовать и нельзя в высь эфириться раньше времени...

Вот и живёшь как человечик, и ищешь добрые места, чтобы меточку о себе оставить невидимыми знаками. Как граффити, только светом писаное, чтобы душою читать, авось, и научишься чему-то у тех, кто следочки свои напогляд выставил. Пока деревенька, село или город живёт — любой, где бы ни был он — там есть хотя бы одно такое место. А если люди пускают в свои селения плохих людей, то большое их количество может выселять добрые души, а за ними и свет, и жизнь. А без нашего света обычные люди жить не могут и бегут семьями в другие места. И умирают деревеньки, а бывает, и целые города...

Да что это я... Вот. Знать, прошел мимо кто, а я не вычуяла, не выловила, вся в ручке, вся в письме... А грусть-вот — она такая, прицепится — и борись с нею, самби её, красная против синей, ясная против мглистой, выселяй отпечаток чьей-то души из себя... У всего и для всего есть причина. А за причиной придёт Мста — разбираться, кому награда, а кому — по шапке. Мста-вот грустная сейчас. Кому охота постоянно людей наказывать?! Делаешь больно, и тебе больно, но без справедливости жить тоже нельзя... Добро тебе, душенька, да не грусти меня!

Человеческие дети в школу ходят, учатся, как быть людьми... а добрые места — это наша школа, наши книги и контурные карты. Нет, это не места Силы. Кто же месту силу будет отдавать, мало ли кто придёт, заберёт... нет. Это места света. Где и согреешься, и научишься, и подышишь, и попьешь, и поешь. Связь прошлого с будущим и будущего с прошлым. А пока связь идёт, стоишь как связанная... не двигаясь... а лицо-то живёт, то улыбнется, то замечтается, то всё поймёт, то вопрос задаст — и всё глазами...

Вр'уничка-вруничка, ну-ка, улыбничка! Ври-ври, загорайся, да не завирайся! С грустишкой подмышкой в доброе место и не пойдёшь, каждый, что после придёт, узнает, с чем приходила, все чужие грусти выдашь, предашь. Свет-ведь — дело ясное.

Так вот, придёшь, застынешь, читаешь, вспоминаешь, видишь всякое-мозговыносякое, а снаружи-то — девочка-коротышок, ростом с водяной горшок, застыла посреди улицы, глядит не пойми куда, как кот на домового, улыбается чему-то. Нельзя же так! У людей своя жизнь, им о нашей знать никчемушено.

Потому и птичка Завирушка,

Что сподручней в мире завирать,

Чем в лицо всю правду рассказать.

Падшему от вышних истин душно,

А кривого с Правды воротит.

Но когда на-птичьем, Правда лучше —

Не ясна, не губит, не претит...

И поёт лесная Завирушка:

Тирли-ти-ти-тирли-ти-ти-ит...

Ну а я-то вр'ушина, ведь так жить нескушенно.

Когда тебя привозят в новый город малышонком, тебе все рады, а странности твои считают детской игрой. Ну, смотрит девочка на птиц, водит по небу ручкой, может, она их так много первый раз видит. А не то, что она их считает, слушает и следит, куда, как и сколько они летят... Малышка, что с неё взять...

В одном городе работал хороший человек на заводе в советское время простым слесарем, а плохие люди его завод, когда пришли к власти, закрыли. Но место работы осталось. И завод закрытый стоит, а к месту наши по одному ходят, весточки передают. И вот сбежала я из садика через забор, пошла за котом, а он будто зовет, хвостом манит, подзывает. Мордочку поворачивает, проверяет, иду, нет. Так я и иду, бегу почти. Он тоже бежит. Устала, сажусь прямо в платье на траву, дышу. Остановился, подошел, проверил, успокоился. Ждёт, но на поглажку не сдаётся. Так мы в три забега с передышками до завода этого доскакали. А там на стенах информации в несколько слоев. И главное, в цеху этом чисто. Вокруг — всё перемазано человеческими "здесьябылами", а меж этих стен даже пыль как будто не ложилась, стороной обошла. Травка растет, цветочки, крыши сверху нет, а место живое... И там было мое первое послание для Победы. Ласковое, доброе, глубокое. А я и не знала, что этого никто не видел, просто всё пересмотрела и ушла... Ну, родителям, конечно, не сказала, что за котом так далеко бегала, сказала, что пару дворов прошла, пока не поймала (ну, пару дворов я ведь точно прошла, в чем ложь-то?). А он мне только там в цеху в лапки отдался. Пушистый!!! Ну кто накажет крошку-девочку за стремление приласкать котика в семейке, где домашние любимцы — кот и две кошки, полный набор, как в сказке: белый, черный и рыжий, как кони у богатырей?!

В месте том я больше не читала. Оно потом всегда далеко от нас было. И отпечатка души автор послания не оставил. А главную фразу я запомнила: «Не обижай Засоню!» А я боевая тогда была, заступалась за слабых, почти в каждую драку лезла, кусалась, мутузилась, возилась, грозилась... свои порядки наводила. В моем детском садике все хорошими были, даже те, кто не хотели. Это потом я выросла, стала больше слушать... А тогда я спрашивала у всех детей, кто там Засоня. Засоня или нет?! Но Засонь не было, у всех были обычные человеческие имена.

А в том городе, где мы уже пару лет живём, во дворе на паутинке встретила мальчика, светленький, тоненький, держится за перекладину как ленивец и спит. Я его разбудила, говорю: «Упадешь! Иди в горку спать, она пластиковая, сухая и без ветра». А он говорит, что спать может, где хочется, и его Ясон зовут, но мама зовёт Засоней. Да как же такого обидешь? Светленький, добрый, послушный как овечка, теплый как печка, мухи не обидит. Стоит как поставишь, спит где оставишь... И чего за него переживали? Он меня как-то увидел в парке у старого дуба, а я там стою, кору читаю... подходит и начинает спрашивать, а это что, а это... Видит, что я вижу. Так и нашла себе друга.

Обменялись с ним опытом. Он меня на 3 года младше, читать по-нашему не умел, но знал, кажется, даже больше моего. Он ведь спит. А там к нему приходят с небес, общаются. И он как я, пока не спросишь, не допытаешься. А взрослые и не спрашивают. Наверное, мы все такие, небесные, молчуны да хитрецы в том, что касается наших тайн...