Возвращение легенды (гет)

* * *

— Идем, дитя, — и это обращение к шестисотлетней эльфийке от гномки, достававшей ей едва до груди, звучало для Тауриэль совершенно не странно и не смешно. — Бофур отобрал лучшие изумруды для твоего подвенечного наряда. Нужно определить, какие украсят лиф, а которые кинем россыпью по подолу.

Сунувшегося было с ними за компанию Кили мать осадила строгим взглядом и деловитым распоряжением:

— А ты — нечего время терять! Обойди все свободные покои и выбери подходящие, чтобы стать вашими после свадьбы.

У Тауриэль закрутилась зябкая воронка под ложечкой в предчувствии неприятного разговора. Они же не собирались оставаться в Эреборе — а Дис, судя по всему, была твердо уверена в обратном. Придется пускаться в тяжелые объяснения, расстраивать так великодушно принявшую ее гномку, а то и настраивать ее против себя.

Но нетерпеливый и прямодушный Кили, как обычно, влез «под стрелу» первый.

— Матушка, зачем нам покои, в которых мы не собираемся жить?

Эльфийка замерла в ожидании грозы — и хорошо если всего лишь с молниями, без ливня. И то сказать: семья только встретилась после долгой разлуки, а тут опять у матери отбирают сына!..

Но Дис в очередной раз поразила ее.

— Будто я не знаю, что глаза твои смотрят за ворота, — деланно ворчливо сказала она, пригвоздив к полу отпрыска таким взглядом, от которого он враз показался как будто ниже на две головы. Как тогда, должно быть, когда он «лазил по чужим заборам» в выплеснувшихся из-под сводов Синих гор поселках и хуторах. — И что, отдав свою верность эльфийке, ты не засядешь в подгорном чертоге, замуровав ее под толщей Горы.

— А… э… ну да, верно, — только и нашелся Кили — ибо чему тут было возражать!

— Знаете уже, куда отправитесь, или усвищете наугад вслед за ветром? — прищурилась Дис теперь уже на Тауриэль, и «отпущенный» Кили снова немедленно вырос, возвысившись рядом с матерью лохматой ясноглазой оглоблей.

Тауриэль переглянулась с ним и, найдя подтверждение своим мыслям, дала ответить ему.

— Есть одно местечко, — почесала «оглобля» темечко, сбив на сторону серебряную заколку. — Приглядели на обратном пути…

— Надеюсь, от него не полгода придется добираться всякий раз, как решите наведаться навестить? — полюбопытствовала Дис, за колким смешком скрывая то, что взаправду ее волновало.

Сложив в общих чертах из многих дошедших до нее обрывков жизнь принцессы-скиталицы, Тауриэль не смогла ей не посочувствовать. Бездомная юность. Молодость в вечном трауре: дед, отец, брат, муж… Тревоги и волнения с сыновьями, росшими на чужбине — которую Дис перековывала во вторую родину: пусть не себе, но им. И только подняла, только вырастила — поход против Смауга и страшное ожидание новых потерь. Теперь, когда все они чудом живы и снова вместе — новое расставание.

Скажи только Кили слово — и Тауриэль осталась бы, попыталась принять и научиться чувствовать вечный камень, как ощущала лес. Но Кили был Кили — и всегда шел своей тропой. Он легко рассмеялся на материно беспокойство:

— Всего только месяц с лишком — можно сказать, рукой подать! У северных рубежей Гондора, в Анориэне, — и, вдруг усомнившись, верно ли всё понял, обратился за подтверждением: — Так ведь, Тау?

— Истинно так, — прикрыла ресницы она.

— Так вот я и говорю: для чего нам тогда покои? — вернулся к исходной теме младший Дуринсон.

— Затем, что свадьбы ваши гулять все будут не меньше недели, — ответила мать, поджав губы от бестолковости этого здоровенного во всех смыслах балбеса. — Или ты жаждешь провести это время с молодой женой по разным опочивальням?!

И когда жених предсказуемо смешался, захлопав глазами и ртом, добавила:

— Ну и месяцок после хоть погостите, от вас не убудет.

Отмерший Кили принялся было возражать, но Тауриэль мягко остановила его, положив ладонь на запястье:

— Не убудет.

И верно — что значит месяц по сравнению с несколькими столетиями? Почти ровно то же, что столетия супротив вечности, как было когда-то. Теперь — триста лет были их личной вечностью, и мнилась она обширнее и полнее, чем прежняя.

— Не убудет, Дис.

— А ежели так, то давай тогда, выполняй материнское указание, — тут же, без перехода, лишь заблестев из-под бровей синевой сильнее обычного, погнала сына та. — Да смотри, чтоб стены с соседними комнатами были потолще! А нас, — развернулась гномка к давящей улыбку Тауриэль, — ждут изумруды. Ты же любишь изумруды, дитя? Ничего лучше не оттенит твои волосы.

* * *

— Ты моя жена, Тау!.. — на ходу бормочет Кили, цветя шальной улыбкой.

Каменные переходы послушно ложатся под подошвы сапог — даже вслепую, потому что увидеть, куда шагает, сын рода Дурина не может. Мешают пышные юбки Тауриэль, топорщащиеся в руках и полностью застящие обзор под ногами. Видно только вперед — длинный ровный коридор, полированный пол блестит в свете редко развешанных факелов. Но Кили не смотрит и вперед, всё его внимание сосредоточено на лице той, которую он несет на руках.

Это и похоже, и не похоже на прошлый раз, когда он шел вот так, с самым дорогим в мире сокровищем. Тогда трудно было устроить ее удобно — ноги эльфийки были слишком длинны для его хвата, вес, хоть и пустячный для гнома, распределялся неловко. Главным же было, что тело в его руках было тряпично-обмякшим, лицо — бледным, в холодной смертной испарине, а любимые глаза, способные посрамить любые изумруды (да, даже лично отобранные Бофуром, из самых глубоких шахт!) — бессильно закрытыми, и Кили не знал, откроются ли они вновь. Теперь она крепко держится за его шею, тихонько прыскает порой от сдерживаемого смеха и так удивительно по-родному умещается у него в объятиях.

Тогда он уносил ее от смерти, сейчас — с торжества жизни, которое гудело и гремело нынче где-то внизу. В коридоре вокруг было тихо: кроме потрескивания факелов да стука его собственных кованых каблуков — ни звука. Все звуки остались там, в Пиршественном зале, как и все, способные их издавать. Звукам было тесно в огромном сводчатом помещении, они просачивались под двери, вытекали в невидные трещины стен, выпирали через самый потолок — и докатывались сюда разрозненным эхом, гулом далекого водопада. Мешая в одной братине смех, песни, здравицы, веселые крики, топот танцующих и треск павшей под этим натиском мебели. Эребор чествовал обоих своих принцев и их молодых жен. Чествовал сегодня, продолжит завтра — и сколько хватит сил. Только сил, потому что запасы пива и снеди были, казалось, неистощимы. Торин, сколько бы ни бурчал, не поскупился.

— Моя жена! — повторяет Кили, всё так же не сводя горящих огромных глаз с ее лица.

— Давно уже, мелетрон! — тихим бубенцом счастья звенит в ответ Тауриэль.

— Теперь — совсем! — не сдается Кили. — И для всех!

Коридор уползает вдаль черной блестящей змеей, в конце своем тая дверь, что Тауриэль ещё не открывала. Там, в свете загодя зажженных светильников, ждет не только кровать — хотя она тоже ждет, по-гномьи роскошная, крытая лучшим атласом. Там, на столике у стены ждет букет звездчатых белых цветов, сильных и нежных, что тянут свои лепестки с голых скал к вечному небу. Эдельвейсы не растут помногу, чтобы набрать букет. А накануне зимы, уже завтра собравшейся заявиться в Эребор, не растут вовсе. Когда-нибудь он покажет ей настоящие эдельвейсы. Пока же они ждут ее, созданные из самых чистых самоцветов, что когда-либо рождала Арда. Венчики их — белые камни Ласгалена (из тех, что остались после того, как лихолесский Владыка получил свое), сияющие светом предвечных звезд. Ждут, созданные теми же руками, что так бережно прижимают сейчас к груди бесценную ношу.

— Ranndi men*!.. — в единственное на свете лицо, не глядя ни вперед, ни по сторонам.

Он знает, что не упадет.

___________________

* жена моя, кхуздул.