Что-то старое, что-то новое, что-то взятое взаймы (джен)

Лес был густым и непролазным. Удивительно, на самом деле: в конце концов, не тропики же! Тем не менее, авалонские чащи могли дать сто очков форы и джунглям, и даже Запретному лесу. Лисса сначала просто пробиралась под низко свисающими ветвями, то и дело раздвигая их, но затем ее терпение закончилось и в ход пошло «Секо». Рядом, посмеиваясь, шел Тристан. У него подобных проблем не было от слова совсем: деревья и прочая наглая растительность, которые буквально из ниоткуда появлялись перед Пруэтт, преграждая путь, к Селвину относились более дружелюбно и никак не мешали.

— Не понимаю! Неужели нет других способов добраться? Камины? Метлы? Ковры-самолеты? Так ничего и не придумали за века? — возмущенно вскинулась выбившаяся из сил Лисса, отдергивая ногу от назойливого корешка, пытавшегося ухватить ее за щиколотку.

— Неа, не придумали. Вернее, что тут думать? Все и так придумано до нас! Вот только тут, как и с зельями — нет необходимых ингредиентов. Чтобы метла летала, прутья должны быть замочены в драконьей крови. Ну и где нам на Авалоне раздобыть дракона? Из того, что тут произрастает и бегает, пока ничего в качестве замены не подошло. Можно, конечно, заставить лететь любой предмет, но уже за счет твоих внутренних ресурсов и твоей личной магии. Вот только энергоемко это, надолго не хватит, а из сил выбьешься. Так что ножками, дорогая, ножками. Это ведь ты хотела посмотреть на заброшенные лаборатории тех чокнутых ученых.

— Как насчет того замечательного способа полета, который ты мне продемонстрировал при первой встрече? — скептически приподняла бровь Лисса. — Может, подвезешь?

— Оглянись вокруг, дорогая, — Селвин улыбался, — вокруг лес. Нет простора, негде лететь и нет нормального ветра.

— Кстати о лесе. Тебя он почему-то не трогает.

— Потому что я условно свой, а ты пока нет.

За разговором время летело незаметно. Вскоре деревья расступились и Лисса с Тристаном вышли к небольшой поляне.

— Ладно, — осмотревшись, сказал Селвин. — Предлагаю пока тут и остановится. Смеркается. Пойду поставлю защиту и дров соберу, что ли. Палатку установить сможешь?

— Постараюсь, — неопределенно пожала плечами Пруэтт.

Палатка была самая обыкновенная, без пространственного расширения, — пространственная магия на Авалоне вообще практически не работала, как и много чего еще, — зато различных чар на ней было понавешано немеряно, из-за чего устанавливать ее следовало исключительно вручную.

Селвин кинул сумку с припасами и ту самую палатку под ближайшее дерево и, насвистывая незамысловатую мелодию, скрылся в лесу. Лисса бросила надоевшую сумку с вещами — не столько тяжелую, сколько объемную и неудобную — туда же и устало опустилась на трансфигурированное из бревна кресло. Чудное все же местечко, этот Авалон!

Прошел без малого месяц с того момента, как Пруэтт сошла с корабля на берег затерявшегося в нигде острова, но она до сих пор так и не поняла ни того, зачем ей было велено плыть сюда, ни, собственно, как потом выбраться назад, в Магическую Британию. Впрочем, кое-что прояснилось о самом Авалоне.

Когда-то в незапамятные времена, когда остров еще не был оторван от мира, он был местом чрезвычайно интересным, заповедным. Духовный и магический центр, где люди образованные и необделенные ни магией, ни умом, собирались вместе и изучали интересные для себя направления. Друиды, жрецы различных культов, ведьмы, колдуны и даже маггловские звездочеты пытались постичь непостижимое и раздвинуть границы реальности. Было это так давно, что от первоначальных обитателей Авалона уж никого и не осталось. Затем, около полутора тысяч лет тому назад, произошел некий катаклизм. Что конкретно произошло и почему это случилось, никто так и не понял: возможно, чей-то грандиозный ритуал что-то нарушил в картине бытия, может, маги столкнулись с какой-то сущностью, что была несоизмеримо выше по уровню, или же люди и вовсе не имели никакого отношения к произошедшему — фатальный разрыв ткани реальности, почему нет? Как бы то ни было, но Авалон вырвало из основного русла времени и пространства. И он исчез, увязнув в нигде, как муха в янтаре. Самое удивительное, что это и поняли-то не сразу. На остров гости прибывали нечасто, — последней была Моргана, король Артур и рыцари, — а потому очнулись все только тогда, когда заметили, что с большой земли давненько не поступает провизия и нужные для проведения опытов ингредиенты и твари, а с некоторыми направления магии что-то серьезно не так. Словом, сейчас на Авалоне шел 1440-й год. Отсчет времени теперь вели от момента Большого Разрыва.

Первые столетия после Разрыва стали временем хаоса и борьбы за выживание в изменившихся условиях. Магия, которая раньше подчинялась ясным законам, начала давать сбои. Целые ее пласты перестали работать. Остров, славящийся в легендах как хранилище древнейшего, могущественнейшего колдовства, на практике оказался магической пустыней с редкими оазисами.

Аппарация и пространственное расширение были невозможны. Лей-линии, по которым скользили маги при перемещении, оказались разорваны или отсутствовали вовсе. Попытки пробиться сквозь барьер лакуны заканчивались ничем или гибелью смельчаков. Не лучше дела обстояли и с пространственными чарами: незримое расширение в любой рандомный момент могло схлопнуться. Хорошо, что это было первым, о чем предупредил Тристан, и Пруэтт успела выложить все привезенные с собой вещи из сумки до того, как та потеряла свои волшебные свойства.

Бессмысленными и неактуальными стали целые направления. Обиднее всего, что именно данные школы как раз-таки и культивировались на Авалоне раньше — именно по ним было больше всего трудов в библиотеке, именно их развивали и именно им обучали! Демонология, некромантия, темпоральная магия, сложная астромагия и многое другое — все, что требовало контакта с внешними силами, учета фаз луны и солнца или обращения к потусторонним сущностям — стало бесполезным. Вызвать демона в место, отрезанное ото всех существующих измерений? Очень смешно! Древние трактаты превратились в исторические курьезы. Астрологические таблицы больше не имели значения. Небо Авалона было другим, а собственные «звезды», если они там были, ничего не предсказывали.

Зельеварение столкнулось с жестоким дефицитом: большинство необходимых магических растений здесь не росло. Не было и необходимых компонентов животного происхождения. То, что осталось — местная флора и фауна, — было скудным и часто нефункциональным с точки зрения классической алхимии. Привычные рецепты, требующие рога единорога, перьев феникса или даже самый простейший корень мандрагоры, пылились на полках. Пришлось начинать почти с нуля: искать аналоги, проводить тысячи экспериментов, создавать новую, «авалонскую» фармакопею, куда более скромную и в плане разнообразия, и в плане эффективности.

Зато получил бурное развитие другой пласт магии — тот, что опирался не на внешние ресурсы, а на внутренний резерв мага. Беспалочковое колдовство, телекинез, работа с элементами, ментальные техники. Местные маги научились делать многое одной силой мысли и жестом, но такая магия была энергоемкой, требовала длительной подготовки и не давала той оперативности и универсальности, к которой привыкли современные волшебники в мире за пределами лакуны. Нет, палочковая магия здесь тоже была в ходу, — в конце концов, это только совсем уж древние обитатели Авалона предпочитали посохи и кольца или и вовсе обходились без «костылей», — вот только беречь собственный концентратор следовало как зеницу ока. Олливандеров здесь, разумеется, не водилось, но и проблема-то была даже не в отсутствии мастера, а в том, что для создания нормальной палочки, полностью подходящей магу, нужны были — опять-таки! — частицы магических существ! Которых не было. Просто замкнутый круг какой-то!

Парадоксальным образом именно изоляция и породила главную особенность Авалона — замедленное старение для тех, кто попал сюда извне. Механизм этого явления оставался загадкой даже для местных мудрецов. Наиболее распространенная гипотеза связывала его с темпоральным резонансом: будучи «выключенными» из основного потока времени, тела авалонцев переставали подчиняться его разрушительному ходу. Они взрослели до некоего оптимума, а затем процесс практически останавливался. Не навсегда — признаки крайне медленного старения все же наблюдались, — но срок жизни растягивался на многие столетия. Предел был неизвестен. Во всяком случае, та же Моргана и некоторые другие маги, которые помнили времена Большого Разрыва, жили и здравствовали.

Это, впрочем, не сделало их бессмертными. Они по-прежнему могли погибнуть от болезни или несчастного случая. Или их могли убить. В конце концов, люди всегда остаются людьми. История Авалона, на самом-то деле, как раз изобиловала подобными случаями. Шла борьба за ресурсы и за власть. Несколько волн внутренних конфликтов, вспышки безумия от отчаяния, опасные магические эксперименты, вышедшие из-под контроля, — все это основательно проредило и без того небольшую популяцию.

Следующей проблемой стало воспроизводство. Дети, рожденные уже на Авалоне, не наследовали «темпорального иммунитета» родителей. Они старели с обычной, хоть и несколько замедленной, скоростью. И что хуже всего — они практически не могли иметь собственных детей. Рождаемость среди коренных авалонцев была катастрофически низкой. Популяция, таким образом, не могла расти изнутри. Авалон был бы обречен на медленное вырождение, если бы не на приток извне.

«Моргану» построили лишь спустя семь веков после Разрыва. Это был гениальный проект, позволивший установить хоть какую-то связь с внешним миром. Корабль, созданный ценой невероятных усилий и, как подозревала Лисса, с помощью знаний, почерпнутых из самых темных уголков магии, раз в тринадцать лет пробивался сквозь завесу, чтобы доставить новых жителей. Но мотивация этих новых жителей со временем менялась. Если первые столетия это были искатели истинной магии, то в последние эпохи — чаще всего отчаявшиеся, сломленные беглецы, те, кому в старом мире не находилось места. Впрочем, и таких было все меньше. Это было очень грустно, потому как каждый новый переселенец привносил что-то из своего времени: знания, заклинания, навыки. Жизнь там, за барьером, не стояла на месте: семимильными темпами развивались науки, появлялись целые направления, шли активные разработки всего и вся. Нет, маги Авалона тоже не сидели без дела, но недостаток свежих данных и новой информации, а также малая численность населения играли свою роль.

Так и сложилось общество Авалона — маленькое, замкнутое, консервативное. Школа, о которой говорилось в легендах, существовала. Но она была скорее не учебным заведением, а системой наставничества, где немногие старшие, обладавшие самыми глубокими знаниями, передавали опыт новоприбывшим. Учили не столько заклинаниям из книг, сколько выживанию, адаптации магии под местные условия, управлению собственными силами. На вопросы отвечали охотно, доступ практически ко всей имеющейся на острове литературе был полным. Разительный контраст с тем, как дело обстояло в Магической Британии, где каждый род буквально трясся над накопленными знаниями и древними фолиантами!

Выстроенное в условиях замкнутой системы, общество Авалона напоминало не утопию, а очень красивый, очень древний и слегка застывший музей. Отсутствие нужды в сложном управлении и невозможность продолжить собственный род и упрочить его положение привело к отсутствию стремления что-то кардинально менять. Проблемы доставляли и различные бытовые вопросы. Здесь не было домовых эльфов — их как-то не сочли нужным взять с собой переселенцы. Не было и других магических существ, чьи способности могли бы облегчить быт. Поэтому многое делалось вручную. Денег не было, но была развита система бартера и взаимопомощи. В общем, драйва, толчка для великих свершений, не осталось. Зачем завоевывать мир, если твой мир — это остров, а за его пределами лишь белый туман?

Были, конечно, и попытки прорваться обратно, изучить природу временной петли, взломать ее. Именно этим и занимались, в том числе, и те самые «чокнутые ученые», в чьи заброшенные лаборатории теперь направлялась Лисса с Тристаном. Большинство таких попыток рано или поздно заканчивались плохо: либо полным провалом, либо трагедией, когда неконтролируемый эксперимент выкашивал часть населения или порождал аномалии, с которыми потом боролись десятилетиями. Нередко исследователи, движимые азартом, заходили за очерченные границы и тогда случалось что-то, о чем впоследствии маги, устранив очередного помешавшегося на почве науки «гения», предпочитали не вспоминать: опустевшие участки леса, странные болезни, необъяснимые исчезновения.

В общем, несмотря на то, что исследования по-прежнему велись, первоначальный энтузиазм в этом направлении давно иссяк. Жить в вечном сегодня, пусть и ограниченном, оказалось психологически проще, чем биться головой в непробиваемую стену в надежде на чудо.

Авалон, таким образом, был не раем, а своеобразной тюрьмой. Тюрьмой с прекрасными видами, возможностью заниматься магией и иллюзией вечной жизни. Но тюрьмой.

До возвращения Тристана немного отдохнувшая Лисса успела-таки поставить палатку и даже достать из запасов будущий ужин. Рыба, конечно же. Вот уж чего на Авалоне было вдосталь, так это рыбы. И яблок. С мясом дела обстояли похуже: никто из тех, кто поднимался на борт «Морганы» не задумывался о таких приземленных вещах, как хлеб насущный, а потому не подумал не только о том, чтобы прихватить личного домовика, но и о том, что можно взять с собой птицу, корову или свиней. Ну глупость же, право слово! Вот и Пруэтт такое даже в голову не пришло. А между тем мясо на острове действительно было в дефиците. В лесах еще встречались олени, водилась и какая-то другая живность, но вот домашний скот отсутствовал напрочь.

Вернувшийся Тристан с охапкой хвороста прервал размышления Лиссы. Он ловко сложил кострище повыше, щелкнул пальцами — и над сухими ветками вспыхнуло ровное, практически бездымное пламя.

— Размышляешь о бренности бытия? — спросил он, усаживаясь по другую сторону костра.

— Скорее, о его противоестественной затянутости, — парировала Пруэтт, не отрывая взгляда от огня. — Но вообще я думала о том, от кого ты ставил защиту? Опасного зверья здесь, как я понимаю, нет?

— Зависит от точки зрения, дорогая Лисса, — хмыкнул Селвин. — Самый опасный зверь — это человек. И вот на такого зверя есть вполне неплохой шанс наткнуться. Чем дольше живешь, тем более странные мысли тебе могут иногда приходить на ум. Так что никогда не знаешь, что взбредет в голову какому-то отшельнику, разменявшему не одну сотню лет. Да и интересы иногда у магов бывают… очень специфическими. Кто-то бездарные стишки пишет или, вот, как Элейн, театральные спектакли пытается ставить, лишь бы время занять, а кто-то в личной лаборатории химер клепает.

— Не поняла: каких химер? — удивилась Пруэтт.

— Пренеприятнейших. Хотя, Хагриду бы, наверное, понравились. Был тут один тип, давненько правда. Двинулся на почве долгой жизни, начитался древнегреческих трактатов по химерологии — ну, знаешь, про Минотавра, там, и прочих — и давай эксперименты ставить. Магов, кстати, похищал для опытов. Пока поняли, что к чему, пока разобрались, кто именно всю кашу заварил, пока Моргана отряд отправила… Короче говоря, химеролога этого доморощенного на тот свет сопроводили, да вот только весь его паноптикум разбежался. А тварей тот маг успел наклепать немало. И одна убойнее другой. Хорошо хоть, размножаться не способны. Зато агрессивные — жуть. Еще и умные, заразы. К поселению не выходят, но наткнуться на них где-нибудь в лесу более, чем реально. Если нападут неожиданно, то можно и не отбиться — магия на них плохо действует.

— Мило, — кивнула Лисса. — Есть что-то еще, о чем мне бы следовало знать, но о чем ты забыл сообщить?

— Да полно! — отмахнулся Тристан. — Просто на всякий случай опасайся всего подряд и не доверяй никому — не ошибешься.