The Blinding Lights (гет)

От лица Алекс

Вода в Неверсинке не замерзала сразу — она сначала темнела, наливаясь тяжелой свинцовой синевой, а потом, у самых гранитных берегов, бралась тонкой, похожей на битое стекло пленкой первого заберега. Днем, когда редкое солнце все же пробивало низкую облачность, лед на отмелях вспыхивал острыми, слепящими бликами, но к сумеркам вода снова становилась черной, непрозрачной, будто там, в глубине, стояла другая, более старая тьма, которую никакое солнце не могло выбелить до конца.

Западный рукав водохранилища не был похож на открытые плесы у плотины — глубокий, изрезанный скалистый аппендикс длиной почти в пять миль — бывшее русло горного ущелья, которое затопили еще в сороковых годах, когда тянули тоннели акведука для снабжения Нью-Йорка. Скалы уходили вертикально в черную глубь на восемьдесят футов, а по склонам намертво стоял сырой, замшелый сосняк, куда не вели никакие проезжие дороги.

Ветер здесь гулял свободно, без препон, разгоняясь на разлете воды и бросаясь затем в лицо с такой колючей, промозглой силой, что даже самая плотная шерстяная подкладка не спасала от озноба, забирающегося прямо под кожу. Пахло здесь не хвоей, как в лесу выше по склону, а чем-то более древним и тяжелым — мокрым камнем, гниющими водорослями, холодным железом ограждений, покрытых ржавой изморозью.

Мы стояли на старой бетонной эстакаде заброшенного гидротехнического пикета. Рядом со мной переминался с ноги на ногу мистер Вэнс, штатный инспектор Департамента охраны окружающей среды в выцветшей овчинной безрукавке и высоких болотных сапогах. Он держал в огрубевших пальцах свернутый в трубку план инженерных коммуникаций гидроузла, то и дело поглядывая на него, будто надеялся, что бумага сама подскажет то, чего не находили глаза.

Слова Карен про лодку мы взяли в разработку сразу, как только она о ней обмолвилась. С тех пор минуло больше недели, но толку не прибавилось: посты шерифа и егеря проверяли доступные съезды изо дня в день. Но "прочесывать" Неверсинк на словах было легко только городским клеркам. На деле здесь было двенадцать миль глухой береговой линии, сотни карстовых расщелин и тонны плавучего топляка, нанесенного осенними штормами.

Я смотрела на черное зеркало воды и ловила себя на мысли, что почти девять лет назад, когда я впервые приехала в Кэтскиллс, мне бы даже в голову не пришло искать следы здесь. Тогда, в семьдесят третьем, тогдашний шериф не отмахнулся от заявлений совсем — полиция не имела права бросить всё на самотек, — но поиски вели по стандарту: опрашивали заправки, пробивали автобусные станции, пару раз пустили егерей с собаками по обочинам 42-й трассы.

Искали честно, насколько хватало людей и бензина. Но процессуально зацепиться было не за что: ни следов борьбы, ни единой общей улики, три брошенные машины в трех разных юрисдикциях. В уголовном кодексе штата не существовало оснований объединить эти исчезновения в одно производство без тел или совпадающей криминалистики. А когда четвертая девушка объявилась живой в Питтсбурге, у следствия просто закончились зацепки. Сроки вышли, регламент требовал перебросить людей на текущую работу, и папки легли в архив не от халатности, а от процессуального бессилия.

Теперь я понимала: моя версия уже тогда была абсолютно верной. Но у меня не было ничего, кроме сырого следовательского предчувствия, а на одном голом чутье прокурорских ордеров не выписывают. Окажись на месте прежнего начальства Бёрк с его цепким волчьим упрямством, повернись хоть одна деталь иначе — возможно, расследование пошло бы по другому руслу. Но вышло так, как вышло: городскую девчонку без доказательств никто не стал слушать всерьез. И уж тем более никто не мог связать глухую трассу с Неверсинком: пять квадратных миль режимного водохранилища тогда никому даже в голову не пришло бы брать в расчет.

— Вертолетом здесь больше делать нечего, детектив, — произнес Вэнс, сплевывая табачную жвачку в воду. — Во вторник авиаотряд из Ньюбурга кружил над рукавом почти сорок минут. Пилот потом по рации матом крыл всю нашу службу: туман поднимается от незамерзшей воды, видимость рваная, а над ущельями — мгновенное обледенение лопастей. Да и что сверху увидишь сквозь хвойные лапы? Если там что-то и стояло под скалой, кроны закрывают берег наглухо.

— А водолазы? — спросил Ник, подходя ближе.

Он уже три дня как вернулся из города и успел снова врасти в здешний сырой холод, сменив городские туфли на утепленные армейские ботинки. На Уан-Полис-Плаза ему удалось сотворить чудо: сдать первичные вещдоки по жертвам семьдесят третьего года в центральный архив, связать Крэйна с материалами по Кенсико и буквально выдрать у финансового департамента продление командировки лаборатории еще на полторы недели. Но бюджет не был резиновым. Ник знал цену каждому доллару, выбитому у бухгалтеров мэрии.

— О водолазах забудь, О'Коннор, — даже не дожидаясь ответа инспектора, покачала головой я. — Спуск в воду при температуре плюс два градуса на глубину под сто футов без точных координат — это служебное преступление. Ни один капитан спасательной службы Олбани не подпишет наряд. Тралить слепым поиском пять миль затопленного каньона с завалами бревен на дне никто не станет.

— И правильно сделает, — подтвердил Рэй.

Он стоял на шаг позади, у заднего борта патрульного "Бронко", укладывая металлические багры и моток пенькового троса. Хоскинс говорил спокойно, с той приземленной уверенностью человека, знающего законы здешней природы:

— Крэйн не идиот. Он много лет провел на этих шурфах. Если лодка вообще была, он никогда не оставил бы ее привязанной к колышку на берегу, где ее в первый же день заметили бы егеря.

— Думаешь, блефовал перед Карен? — Ник повернулся к нему, вынимая пачку сигарет и пряча огонек зажигалки в ладонях от злого ветра. — Психопаты любят набивать себе цену. "Покатаемся на лодочке в тумане" — образ хозяина положения. А на деле посудины могло и не быть.

— Мог и блефовать, — согласился Рэй, глядя на темные утесы противоположного берега. — А мог сделать то, что часто делают браконьеры в Салливане, когда инспекция начинает лютовать перед заморозками.

— Притопил? — я повернулась к напарнику.

— Притопил, — кивнул Рэй. — Дюралевую плоскодонку или старую деревянную лодку на цепь не сажают. На нос и на корму кладут по мешку щебня или связку кирпичей. Затапливают в глухом кармане, под ветками топляка, на глубине футов шести. Вода там проточная, не застаивается. Сверху наносит опавшие листья и ил — с вертолета дно кажется абсолютно ровным. А чтобы ее поднять, нужен один крюк-кошка, буй-поплавок из пустой канистры, спрятанный под корягой, и двадцать минут работы. Если он притопил ее в одном из старых затопленных шурфов третьей насосной станции, мы ее до следующего лета не нащупаем.

Мы замолчали. На эстакаде стоял только мерный, глухой гул воды, разбивающейся о гранитный бык водосброса в миле ниже по течению.

Стылый ноябрь входил в горы не снегопадами, а медленным, вязким оцепенением. Сначала выцвели последние папоротники в распадках, осыпавшись бурой трухой на мерзлые камни. Потом вода в Неверсинке изменила цвет: из свинцово-серой она стала густой, антрацитово-черной, словно жидкая смола, в которой тонули даже редкие блики низкого полуденного солнца.

По утрам заливы у заброшенных насосных станций затягивало тонким "салом" — первым хрупким ледком, который с шорохом разбивался о днища инспекторских катеров, а к полудню от берегов поднимался белесый, пахнущий сырым донным железом пар.

Время теряло четкие границы, дробясь на одинаковые служебные интервалы. В шесть утра — тяжелый запуск промерзших моторов, от которых по гравийной площадке участка стелился едкий сизый дым. Затем — десятки миль тряски по обледенелым лесовозным колеям, где под колесами пикапа трещали намерзшие за ночь лужи.

Первые два дня этой новой фазы расследования принесли только одну настоящую зацепку — и она обернулась пустышкой. В пятницу утром один из патрульных штата, прочесывавший северный берег, доложил о подозрительном блеске металла среди коряг у заброшенного причала лесопилки. Мы с Рэем выехали туда немедленно, промокли по колено, выволокли находку баграми на берег — и обнаружили проржавевший капот от трактора пятидесятых годов, брошенный там, судя по толщине наросшего мха, задолго до того, как Крэйн вообще перебрался в эти края. Рэй тогда только покачал головой и сказал, что это даже не разочарование, а просто еще один день, вычеркнутый из календаря.

Ник вел свою войну на другом фронте. Часами не выпускал из рук тяжелую бакелитовую трубку в кабинете шерифа, выбивал продление ордеров, ругался с окружной прокуратурой. Он успел поднять профсоюзные списки закрытого отеля "Блу Скай", разыскал в Либерти двух бывших сменщиков Крэйна и допросил старого инженера котельной, подтвердившего: Уолтер знал подземные коммуникации и закрытые насосные до последнего вентиля.

Один из бывших сменщиков, правда, вспомнил кое-что еще — что Крэйн как-то обронил фразу о "своем месте" у воды, куда он уезжает порыбачить, когда выпадает пара свободных смен. Деталь обычная, чисто мужицкая, ничего не доказывающая сама по себе, но она укладывалась в общую картину слишком ровно, чтобы ее игнорировать.

Я не хотела ехать на ферму одна и тем более не хотела превращать этот визит в повторный допрос. Мы поехали вдвоем с Рэем — ближе к полудню, когда утренний иней на яблонях уже растаял под бледным солнцем. Рэй еще у машины достал с заднего сиденья жестяную банку с тяжелой закручивающейся крышкой — миссис Хоскинс передала Миллерам свежий яблочный джем с корицей, простой соседский гостинец, не требующий лишних слов.

А я захватила из лавки Кауфмана пару плиток молочного "Хершис".

Мистер Миллер встретил нас у поленницы. Они с Рэем негромко перекинулись парой фраз о дровах и подвеске пикапа, и хозяин дома просто кивнул нам на дверь веранды:

— Проходите. Она на кухне.

Карен сидела за круглым обеденным столом у окна. Перед ней лежали раскрытая общая тетрадь в коленкоровом переплете, стопка конспектов по бухгалтерскому учету и простой деревянный карандаш. Она то и дело сверялась с разграфленной таблицей, записывая цифры на полях.

— Привет, Карен, — я опустила бумажный пакет на край стола, не доставая блокнота и не расстегивая пальто, чтобы не занимать собой пространство. — Мы на пару минут, по пути с пикета. В участке от казенного кофе уже челюсти сводит, а старик Кауфман сегодня выставил свежую партию шоколада. Подумала, тебе к чаю будет кстати.

Она посмотрела на шуршащий пакет, потом подняла взгляд на меня, и на ее губах промелькнуло подобие робкой улыбки:

— Спасибо, детектив Флэнаган.

Мы присели к столу. Рэй грел ладони о горячую кружку, давая паузе осесть. Разговор не походил на допрос, и Карен, помолчав с полминуты и рассеянно проведя пальцем по краю обложки, сама подняла глаза — с той неловкой, старательной серьезностью, с какой люди пытаются быть полезными, когда самое страшное уже позади:

— Я всё думала эти дни… Чем бы я еще могла помочь. Вы ведь спрашивали, не говорил ли он чего-то про себя. И я вспомнила одну вещь. Не знаю, важно это или глупость, но…

Она замялась, бросив быстрый взгляд в сторону кухонной двери, словно проверяя, не слышит ли отец:

— Это было в конце августа. Я выходила из аптеки после дневной смены, а он шел следом — не рядом, метрах в десяти позади, просто делал вид, что идет в ту же сторону. Мы никогда не ходили вместе, я бы со стыда сгорела, если бы кто-то увидел, и он это знал. У скобяной лавки Хоббса он отстал, зашел внутрь. А я замешкалась на крыльце — поправить ремешок на туфле, да и… в общем, дверь в лавку была распахнута настежь из-за жары, и я все слышала.

Карен нахмурилась, явно заново прокручивая тот день в памяти:

— Он брал моток стального троса и какие-то тяжелые кованые скобы. И Хоббс, ну, как старики вечно болтают со всеми подряд, в шутку спросил: мол, куда тебе столько железа, Дэйв, на лесопилках давно все на электричестве работает. И Дэвид… он ответил как-то совсем не так, как со мной. Со мной он всегда был мягким, предупредительным, голос не повышал. А старику бросил сквозь зубы, так резко, будто его за руку поймали: "Шлюз бревнами подперло, если не оттянуть на сухое — весной сорвет прямо в чашу". Забрал сверток и вышел, даже не попрощался. Я еще подумала тогда: почему он так странно вёл себя.

Она виновато смотрела то на меня, то на Рэя:

— Это ведь… просто про работу, да? Наверное, совсем не то, что вам нужно?

— То, Карен, — тихо и очень ровно ответила я, слегка накрыв ее пальцы своей ладонью. — Именно то. Спасибо тебе.

Мы допили чай, попрощались с Миллерами и вышли на промерзшее крыльцо. Едва деревянная дверь веранды закрылась за нами, Рэй натянул перчатки и остановился на ступеньках, вглядываясь в темные хребты над долиной:

— В Западном рукаве Неверсинка нет действующих лесопилок уже сорок лет. Но там, где ручей впадает в чашу у скального мыса, как раз стояла сплавная контора Картера. Ее наполовину затопило, когда поднимали уровень воды: от старого бревноспуска остались одни черные сваи и полусгнивший шандор. Сверху, с перевала, туда не спуститься — обрыв и сплошной бурелом. А вот снизу, с воды… Под теми сваями глубина футов восемь, и от ветра берег закрыт наглухо. Лучшего места, чтобы закрепить на тросах притопленную плоскодонку, Крэйну было не найти во всем округе.

К мысу Картера мы пробились ближе к вечеру того же дня. Пришлось оставить пикап на заброшенной лесовозной колее и добрых полмили продираться сквозь мерзлый ольшаник с баграми наперевес. Берег там оказался гибельным: черные замшелые бревна уходили в ледяную воду под крутым углом, а старый шандор сплавщиков намертво заклинило наносами гравия и палого леса. Рэй по пояс в ледяной крошке обследовал полузатопленные сваи. Под настилом действительно обнаружились стальные скобы — свежие, не успевшие покрыться ржавчиной, и оборванный конец нейлонового шнура, закрученный на массивном рыме. Лодки там уже не было; зверь снял ее с привязи задолго до того, как мы вышли на след, но сомнений не оставалось: Крэйн держал этот затон как свою стартовую точку.

Теперь акватория сжалась до реального сектора отхода. Мы знали, откуда он вышел на воду, но куда его понесло течением дальше — оставалось тайной.

Мы с Рэем продолжали работать на земле. Проверяли глухие охотничьи заимки с заколоченными ставнями, перетряхивали брошенные бараки обходчиков акведука, методично простукивали баграми каждый подозрительный залом бревен у береговой линии.

На третий день мы нашли пустую канистру из-под масла, вмерзшую в прибрежный ил — и целый час провозились, пытаясь выдолбить ее из наледи, только чтобы убедиться, что ржавчина на горлышке старше любого возможного визита Крэйна сюда. На четвертый — старый, полусгнивший ял, оставленный, судя по всему, еще прежними хозяевами лесопильного склада: слишком трухлявый, чтобы хоть кто-то рискнул вывести его на воду в этом десятилетии.

От этого бесконечного однообразия закрадывалась глухая, въедливая усталость — не физическая, хотя тело к вечеру гудело от холода и тряски, а какая-то иная, более глубокая, из тех, что подтачивает решимость медленнее, но верней. Ты возвращаешься в сумерках, стягиваешь задеревеневшие от сырости перчатки, выпиваешь кружку обжигающего чая, от которого ломит зубы, и ловишь себя на мысли, что лес вокруг пуст. Что Крэйн обыграл нас, растворившись в этих скалах, и мы просто перемалываем пустую холодную породу назло городскому начальству, которое уже готовит приказ об отзыве группы.

Бёрк держался молча, но я видела, как у него на столе накопилась стопка телефонограмм из Олбани — сначала вежливых, потом все более настойчивых запросов о сроках закрытия операции. Ник отбивался от них по телефону почти ежедневно, и голос его к концу недели звучал все суше, все более вымотанно, хотя он никогда не позволял себе ни единой жалобы при мне. А потом всё оборвалось в один короткий щелчок тумблера.

В понедельник стрелки настенных ходиков в дежурке показывали без двадцати девять вечера. Мы сидели в густом табачном дыму: Такер дремал у коммутатора, Ник на углу стола методично заносил в журнал отказы по ордерам из Олбани, а я сжимала остывшую кружку, слушая, как Рэй у карты докладывает Бёрку состояние дорог после вечернего приморозка.

В 20:50 рация дальнего контура, настроенная на аварийную волну гидроузла, взорвалась диким, визгливым треском.

Сквозь вой ветра и шум статики прорвался сорванный крик дежурного смотрителя с южного волнолома:

— База!.. Шериф, ответьте девятому! У нас залом на решетке донного сброса!.. Течением вынесло плавсредство!..

Рэй среагировал мгновенно — шагнул к пульту и сорвал тангенту:

— Девятый, на связи Хоскинс! Что у вас?! Говори четко!

— Лодка, Рэй! — динамик захрипел так, будто микрофон заливало ледяной пеной. — Старая плоскодонка, дюралевая! Ее перевернуло на перекате и вбило прямо в шандоры третьего сифона! Нос расплющен о бык плотины! И… черт, Хоскинс, тут вещи на арматуре висят! Брезент, куртка рабочая со следами… Кажется, кровь! Тут всё в водовороте крутит!

Ник замер с ручкой в руке, медленно поднимая голову от бумаг. В его светлых глазах мгновенно вспыхнул острый, хищный блеск следователя. Шериф Бёрк тяжело поднялся из-за стола, натягивая форменную куртку:

— Все по машинам. Живо.

Я поставила кружку на стол, чувствуя, как внутри всё привычно сжимается в стальную пружину.

Лодка нашлась. Но в глубине сознания, сквозь адреналиновый толчок, шевельнулась первая, холодная и колючая мысль: слишком вовремя. Слишком аккуратно для зверя, который почти месяц водил нас за нос по этим ледяным скалам.