Гермиона: Отражение Еиналеж (джен)

В начале апреля Хогвартс начал заметно меняться. Ещё недавно за окнами лежал мокрый снег, а ученики бежали от теплиц к замку, кутаясь в шарфы. Теперь по утрам в открытые окна проникал запах влажной земли, на деревьях возле озера набухли почки, а Хагрид перестал расчищать дорожку перед хижиной от последних ледяных корок. На школьных дворах всё чаще появлялись ученики с книгами. Они уверяли, что на свежем воздухе занимаются гораздо лучше. Судя по громкости разговоров, лучше всего им удавалось обсуждать каникулы.

Весна сказалась и на моей комнате. Лунолист выпустил два новых листа, декоративный папоротник, полученный на мартовском занятии Невилла, начал укореняться, а хваталка заметно увеличилась в размерах. Её самая крупная чашечка теперь могла без труда захватить угол сложенного пергамента, поэтому тетрадь наблюдений пришлось окончательно переселить с подоконника на письменный стол.

В понедельник утром я застала хваталку за странным занятием: она вцепилась в собственный сухой лист, который я собиралась удалить после завтрака. Чашечка держала его с таким упорством, будто лист собирался сбежать.

Я осторожно освободила лист деревянной палочкой, проверила влажность земли и записала происшествие в тетрадь. Невилл предупреждал, что молодая хваталка ещё плохо различает добычу и посторонние предметы. Теперь я понимала, почему он так настойчиво советовал не оставлять ничего рядом с горшком.

В дверь постучали. На пороге появилась Падма с учебником Зелий под мышкой и несколькими листами пергамента.

— Ты собираешься на завтрак? — спросила она.

— Только собралась одеваться.

— Тогда у нас есть время обсудить одну неприятность.

Я обернулась.

— Что случилось?

— Экзамены.

Падма положила листы на мой стол и развернула верхний. Там красовалась таблица повторения: Чары, Трансфигурация, Зелья, Гербология, Астрономия, История магии и Защита от тёмных искусств. Напротив каждого предмета стояли даты, номера глав и примерное количество часов.

— Профессор Флитвик сказал вчера, что до экзаменов осталось меньше двух месяцев, — объяснила она. — Я решила проверить, успею ли повторить всё, что проходили с сентября.

Я просмотрела таблицу. Падма всё распределила довольно разумно, если не считать нескольких вечеров, занятых от начала до конца.

— А когда ты собираешься отдыхать?

— Здесь есть свободное время.

— По четвергам после девяти?

— И по воскресеньям.

— В воскресенье у тебя четыре часа Зелий, два часа Трансфигурации и повторение астрономических таблиц.

— Значит, после этого можно отдыхать.

Я отложила пергамент.

— Падма, если ты действительно будешь заниматься по такому расписанию, к экзаменам у тебя останутся великолепные конспекты и совершенно не останется желания их открывать.

Падма перевела взгляд с таблицы на меня.

— Ты говоришь как человек, которому не приходится беспокоиться о Трансфигурации.

— Мне как раз приходится. У меня отдельная программа, а Макгонагалл проверяет каждую попытку гораздо тщательнее, чем обычные ученические упражнения.

— Зато остальные предметы ты знаешь.

— Я хорошо разбираюсь в некоторых разделах. Это не значит, что к экзаменам можно не готовиться. Но четыре часа подряд повторять Зелья тоже незачем.

Падма вздохнула и села на край стула.

— Не хочу за неделю до экзамена выяснить, что половина осенних уроков вылетела из головы.

— Тогда давай составим расписание так, чтобы ты могла проверять себя небольшими заданиями, а не перечитывать всё подряд. И оставим хотя бы два вечера без обязательной подготовки.

Падма покрутила перо в пальцах.

— Два вечера?

— Хотя бы.

— Один.

— Два, Падма.

— Ты ужасно упрямая.

— Это взаимно.

Мы потратили ещё четверть часа на исправление таблицы. Чары и Трансфигурацию распределили равномернее, на Историю магии отвели меньше времени, а в воскресенье освободили несколько часов. Падма по-прежнему считала, что этого мало, но согласилась попробовать хотя бы неделю.

Уже в коридоре она спросила:

— А ты сама уже составила план подготовки?

— Пока нет, — ответила я.

— Гермиона! — воскликнула Падма.

— Я собиралась заняться этим сегодня.

— То есть ты только что объясняла мне, как нужно готовиться к экзаменам, хотя сама ещё ничего не распланировала?

— Именно поэтому я смогла оценить твою таблицу свежим взглядом.

Падма рассмеялась и толкнула меня локтем. К завтраку мы спустились, так и не договорившись, сколько времени отводить на практические заклинания.

За столом Когтеврана Рон с увлечением объяснял Гарри, почему подготовку к экзаменам нужно начинать с самых неприятных предметов.

— Тогда к концу останется только то, что тебе нравится, — говорил он. — И последние недели будут гораздо легче.

— У тебя есть предметы, которые тебе нравятся настолько, что ты готов заниматься ими перед экзаменом ради удовольствия? — спросила Падма, садясь рядом.

— Шахматы.

— Их нет в экзаменационном расписании.

— Вот это и есть главная проблема.

Гарри рассмеялся. Перед ним лежал раскрытый учебник Защиты от тёмных искусств, рядом — несколько листов с заметками о Философском камне. На верхнем я разглядела имя Фламеля, но расспрашивать не стала: если Гарри найдёт что-нибудь стоящее, сам расскажет.

— Вуд вчера объявил, что тренировки станут чаще, — сообщил он. — Говорит, мы должны закончить сезон лучше, чем начали.

— После матча с Когтевраном он решил перестроить тактику? — спросила я.

— Отчасти. Теперь мы больше тренируем взаимодействие с охотниками. Вуд считает, что ловец не должен всё время находиться отдельно от команды, — объяснил Гарри.

Рон одобрительно хмыкнул.

— Правильно считает. Если ты видишь только другого ловца, тот может заставить тебя гоняться за ним по всему полю.

— Ты уже говорил, — заметил Гарри.

— Значит, запомнил, — отозвался Рон.

Падма налила себе чай.

— Мне нравится, что квиддич вы обсуждаете с таким же упорством, с каким я собираюсь повторять Зелья, — сказала Падма.

— Потому что в квиддиче хотя бы понятно, кто выиграл, — ответил Рон.

— Скажи это после следующей контрольной Снейпа.

К столу подошёл Энтони Голдштейн с журналом Ассоциации. Он искал Терри: шахматный вечер перенесли на субботу, потому что старшекурсники попросили освободить пятницу для подготовки к контрольной по Чарам.

— А разве вы не можете сами поменять расписание? — спросила Падма.

— Уже поменяли, — ответил Энтони. — Я просто хотел предупредить Терри, чтобы он не развесил старые объявления.

— Он сидит у окна, — подсказала я.

Энтони поблагодарил нас и пошёл к окну. В январе из-за переноса шахматного вечера собралась бы вся Ассоциация. Теперь он даже не подумал спрашивать моего разрешения. И правильно.

Рон проводил Энтони взглядом.

— Значит, шахматный вечер в субботу?

— Похоже на то, — сказала Падма.

— Тогда надо будет подготовить новые задачи.

— Только не такие, где половина фигур оказывается ненужной, — попросил Гарри.

— Ненужных фигур не бывает. Бывают фигуры, которыми ты пока не научился пользоваться.

Гарри покачал головой. Я тем временем добралась до завтрака.

* * *

На Чарах Флитвик объявил повторение пройденных заклинаний — на этот раз в сочетаниях. На столах появились деревянные коробочки, металлические кольца и перья. Нужно было выполнить несколько действий подряд, не теряя контроля над предметами.

— На экзамене, — объяснил профессор, — мало правильно произнести заклинание. Нужно ещё понимать, что вы делаете. Поэтому предметы будут знакомые, а условия — немного сложнее.

Нам с Падмой досталась коробочка с тугой крышкой, три пера и медное кольцо. Нужно было поднять крышку, переместить кольцо внутрь, затем вернуть крышку на место, не касаясь предметов руками. Падма быстро справилась с первой частью, но при опускании крышки одно из перьев, лежащих вокруг, оказалось зажато между краями.

— Вот почему я не люблю задания с несколькими условиями, — пробормотала она.

— Ты просто не заметила перо.

— Именно. А на экзамене за это снимут баллы.

Я помогла ей освободить перо. Со второй попытки всё получилось. Флитвик похвалил нас за аккуратность и выдал задание посложнее — с двумя кольцами.

Теперь требовалось провести одно кольцо сквозь другое, удерживая большое неподвижным, затем опустить меньшее в коробочку и закрыть крышку, не задев лежавшие на краю перья.

Несколько секунд всё шло как надо. Потом крышка сорвалась, ударилась о стол, и перья разлетелись.

— Мисс Грейнджер, — сказал Флитвик, — вы уверены, что все эти предметы необходимо удерживать одновременно?

— Они все участвуют в задании.

— Участвуют. Но не все обязаны оставаться на своих местах.

Падма догадалась заранее убрать мешавшее перо. После этого она выполнила упражнение без заминки.

— Но я ведь тоже могла передвинуть перо, — заметила я.

— Разумеется. Но вы решили сохранить первоначальное расположение всех предметов. Любопытный подход, хотя сегодня совершенно необязательный.

Флитвик был прав, и не только насчёт коробочки. Работая с Отражениями, я привыкла считать каждое условие обязательным: там изменить декорации обычно дороже, чем изменить собственный путь. А здесь я сама оставила на столе препятствие, которое никто не запрещал убрать.

— Значит, сначала нужно выяснить, какие ограничения действительно заданы, — сказала я.

— Именно! — обрадовался Флитвик. — И лишь затем выбирать заклинания. Умение обходиться без лишней магии порой не менее полезно, чем умение ею пользоваться.

Падма улыбалась в свою коробочку. Сегодня она вполне заслужила право позлорадствовать.

После урока она спросила, не собираюсь ли я теперь составить отдельную таблицу для Чар.

— Нет. Но несколько подобных упражнений перед экзаменом будут полезны.

— Тогда я запишу их в наш план.

— Только не на воскресенье.

— Посмотрим.

В коридоре возле лестницы стоял Драко Малфой с Забини и ещё двумя слизеринцами. Увидев нас, он не стал, как прежде, отпускать замечания об Ассоциации, а кивнул на коробочки в руках у учеников:

— Флитвик уже начал подготовку к экзаменам?

— Да, — ответила Падма. — А у вас разве нет?

— Профессор Снейп считает, что мы должны быть готовы всегда.

— Удобная позиция, — заметила я. — Особенно если не уточнять, к чему именно.

Драко приподнял бровь.

— К тому, что задания окажутся сложнее обычных. Хотя, полагаю, некоторые предпочитают составлять расписания вместо подготовки.

— Расписание помогает не забыть о подготовке, — ответила Падма.

— Тогда надеюсь, оно вам пригодится.

Он кивнул и вернулся к разговору с Забини. Мы прошли мимо. Уже на лестнице Падма негромко сказала:

— Он действительно изменился.

— В каком смысле? — спросила я.

— Раньше обязательно сказал бы что-нибудь о твоих родителях или о том, что Ассоциация отвлекает от учёбы, — пояснила Падма.

— Возможно, он просто решил, что эти темы надоели.

— Другие люди — да, но это же Малфой.

Я не стала развивать разговор. После Рождества Драко было над чем подумать. Ни ему, ни мне не требовалось, чтобы окружающие заметили перемену в его отношении ко мне. Школьные перепалки вполне устраивали нас обоих.

* * *

После ужина мы с Падмой поднимались к себе. На площадке третьего этажа двое второкурсников стояли перед доспехом. Один держал сложенный шарф, другой уговаривал железного рыцаря вернуть носок.

Носок был красный, с жёлтой полосой у пятки, и висел на конце алебарды.

— Он мой, — терпеливо объяснял мальчик. — Я его уронил. Совершенно случайно.

Доспех повернул шлем в сторону говорившего и отрицательно покачал головой. Алебарда поднялась выше.

— Он не понимает, — сказал второй мальчик. — Попробуй попросить вежливо.

— Я уже просил!

— Тогда ещё вежливее.

Мы остановились у перил.

— Почему он вообще его забрал? — спросила Падма.

— Мы тут вещи несли, — объяснил мальчик с шарфом. — Носок упал, а этот его поднял. Мы думали, отдаст.

— Возможно, он считает его знаменем, — предположила я.

Доспех немедленно выпрямился и с важным видом поднял алебарду.

— Великолепно, — пробормотал обладатель носка. — Теперь он ещё и гордится.

Падма покосилась на шарф в руках у мальчика.

— А если предложить обмен?

Второкурсники переглянулись. Мальчик с шарфом осторожно протянул его доспеху, но тот отвернулся. Носовой платок рыцаря тоже не заинтересовал.

— У вас есть что-нибудь с гербом? — спросила я.

Один из мальчиков снял с мантии значок своего факультета. Доспех немедленно заинтересовался, наклонил шлем и протянул свободную латную руку.

— Только не отдавай! — предупредил его товарищ. — Он потом и значок не вернёт.

Мальчик убрал значок обратно. Доспех возмущённо ударил древком об пол.

— Переговоры зашли в тупик, — заключила Падма.

— Есть другой способ, — предложила я. — Объявите носок военным трофеем и попросите разрешения выкупить пленного.

Обладатель носка посмотрел на меня с сомнением, но всё же повернулся к доспеху.

— Благородный рыцарь, — произнёс он с явным усилием, — прошу отпустить моего пленного носка. Мы готовы выплатить выкуп.

Доспех замер. Затем медленно опустил алебарду, снял носок с острия и торжественно протянул его мальчику.

— Сработало! — изумился тот.

Но стоило ему потянуться за носком, как доспех убрал руку и протянул другую — ладонью вверх.

— Выкуп! — догадался хозяин носка.

Второкурсники одновременно посмотрели на нас.

Я пожала плечами.

— Дипломатия редко бывает бесплатной.

Мы оставили их торговаться. На меньшее, чем факультетский значок, рыцарь явно не соглашался.

* * *

В среду вечером мы спустились в клубную комнату.

Дверь стояла открытой, и сквозняк шевелил расписание на доске. Энтони Голдштейн объяснял двум второкурсникам задачу по Чарам, Терри Бут переписывал список желающих заниматься перед экзаменами, а возле камина Дин Томас доказывал Симусу, что ферзь без прикрытия ещё не обречён. Судя по доске, Симус уже успел доказать обратное.

Рон играл с Невиллом у окна. У Невилла остались король, ладья, слон и несколько пешек, у Рона — почти полный набор фигур. Он явно мог закончить партию быстрее, но сидел боком к столу, подперев подбородок рукой, и ждал, пока Невилл найдёт ход.

— Если ты сделаешь этот ход, — заметил Рон, когда мы подошли, — у тебя появится шанс забрать моего коня.

— Я вижу, — ответил Невилл. — Только потом ты возьмёшь ладью.

— Верно.

— Тогда зачем ты мне подсказываешь?

— Потому что конь тебе сейчас мешает больше, чем ладья помогает. Но можешь найти другой способ.

Невилл снова наклонился над доской. Рукава мантии были закатаны, на большом пальце правой руки темнело неотмытое пятно земли. После уроков он собирался помогать Стебль с рассадой, и я спросила, как прошла работа.

— Хорошо, — ответил Невилл, не отрывая глаз от фигур. — Мы пересадили почти все молодые побеги. Только у одной партии корни оказались слабее, чем ожидалось, и профессор велела оставить её отдельно. А твой папоротник как?

— Выпустил новый лист. Пока маленький, но, кажется, прижился.

Невилл оторвался от доски и улыбнулся.

— Я говорил, что ему понравится у окна. Только не поворачивай горшок каждый день, он этого не любит.

— Я поворачивала его один раз.

— Тогда всё хорошо.

— Невилл, — напомнил Рон, — твоя ладья всё ещё под ударом.

Невилл вернулся к игре и после долгого раздумья передвинул пешку. Рон посмотрел на неё, потом на слона и довольно кивнул.

— Вот. Теперь у меня уже не получится забрать ладью бесплатно.

— Ты всё равно выиграешь, — сказал Невилл.

— Скорее всего. Но теперь мне придётся подумать.

Падма устроилась рядом со мной на диване и положила карточки на подоконник. Она следила за партией, не отрываясь. Рон видел ходы на несколько шагов вперёд, хотя на обычных уроках порой не мог вспомнить, в каком кармане лежит домашнее задание.

— После них сыграешь со мной? — спросила Падма.

— С удовольствием. Только, пожалуйста, не заставляй меня объяснять каждый ход. В прошлый раз мы из-за этого до отбоя просидели, — ответил Рон.

— Я задавала вопросы, потому что хотела научиться.

— А я хотел успеть на ужин, — заметила Рон.

— Ужин тогда уже закончился.

— Вот именно.

Я оставила их договариваться и подошла к Терри. Он перечитывал список, хмурясь всё сильнее.

— Что-то не сходится? — спросила я.

— Желающих больше, чем столов, — ответил Терри. — И почти все хотят заниматься после ужина. Энтони предлагает проводить занятия по очереди, но тогда половина первокурсников попадёт на практику только в конце мая.

— А библиотека?

— Там нельзя упражняться с заклинаниями. Мы уже спрашивали мадам Пинс.

Я заглянула в список. Терри считал всех записавшихся одной группой, хотя одни хотели повторять теорию, другие — практиковаться с палочками, а некоторые записались сразу туда и туда.

— Теорию можно оставить за обычными столами, — предложила я. — Практику проводить небольшими группами у дальней стены. Или договориться о свободном классе, но это уже через Флитвика.

— Свободных классов вечером почти не бывает.

— Тогда спроси, можно ли выделить один на субботу. Только сначала выясни, сколько человек действительно придут. Не все, кто записался, готовы пожертвовать выходным.

Терри взял чистый лист и начал переписывать имена. Дальнейших указаний он уже не ждал.

Я вернулась к дивану. Падма успела занять освободившуюся доску, а Невилл сел рядом со мной и достал блокнот с рисунками растений. На одном листе я узнала нашу хваталку. Он изобразил её куда аккуратнее, чем смогла бы я: прорисовал каждую прожилку и подписал размер взрослой чашечки.

— Это для профессора Стебль?

— Для себя. Хочу сравнить, как она растёт у тебя и у бабушки. У бабушки растение стоит в оранжерее, там больше света, зато холоднее по ночам. А у тебя на подоконнике температура ровнее.

— Могу измерять её утром и вечером, если нужно.

— Не обязательно каждый день, — поспешно сказал Невилл. — Раз в неделю хватит. Я потом занесу результаты в таблицу.

Он перевернул страницу и показал другое растение. Мы успели поспорить о том, почему после полива меняется форма его листьев. Гербология была единственным предметом, на котором Невилл не просил разрешения высказать догадку и не извинялся заранее за возможную ошибку. Он спокойно объяснял, чем недостаток влаги отличается от повреждения корней, вспоминал бабушкину оранжерею и возражал мне, когда я слишком доверяла учебнику.

Когда Падма потеряла слона и громко объявила, что Рон воспользовался её невнимательностью, Невилл лишь мельком посмотрел на доску и продолжил рассказывать о весенней пересадке.

К концу вечера комната опустела. Энтони увёл второкурсников, Терри приколол новое расписание рядом со старым, а Симус с Дином отправились искать Гарри: тот обещал показать им разворот на метле. Падма продержалась против Рона дольше обычного и даже выиграла качество, обменяв слона на ладью. Но затем пропустила продвижение пешки. Её король оказался зажат собственными фигурами, и через несколько ходов Рон объявил мат.

— Вот теперь я поняла, зачем ты оставил ту пешку, — сказала Падма, глядя на доску. — Я думала, ты просто забыл о ней.

— Она тебе не мешала, пока стояла на месте, — ответил Рон. — Поэтому ты и перестала за ней следить.

— В следующий раз не перестану.

— Тогда придётся придумать что-нибудь другое.

Мы разошлись незадолго до отбоя. На лестнице Падма всё ещё разбирала последнюю комбинацию, передвигая воображаемые фигуры по ладони. Только у входа в гостиную вспомнила о карточках, забытых в клубной комнате. Я предложила вернуться, но она махнула рукой: Терри обычно проверял помещение перед закрытием.

По дороге к спальням нам встретились две старшекурсницы с охапками учебников. Услышав слово «экзамены», одна посоветовала наслаждаться первым курсом, пока от нас не требуют письменно объяснять сложные заклинания. Падма оглянулась ей вслед.

— Думаешь, на втором курсе действительно настолько труднее? — спросила Падма.

— Думаю, старшекурсники говорили нам то же самое в сентябре. Пока справляемся, — ответила я.

— Ты справляешься.

— Ты тоже. Даже составила расписание, по которому можно подготовить к экзаменам небольшую армию, — заметила я.

* * *

В слизеринской гостиной Блейз Забини уже третий вечер составлял план подготовки к экзаменам.

На этот раз он объявил, что единственный разумный способ всё успеть — заниматься каждый свободный час.

— Не получится, — сказал Теодор Нотт, не поднимая глаз от учебника Истории магии.

— Почему? — спросил Блейз.

— У тебя нет столько свободных часов.

— Откуда ты знаешь? — уточнил Блейз.

— Ты потратил три вечера на составление расписания, — ответил Теодор.

Драко фыркнул.

Блейз посмотрел на него с неодобрением.

— Между прочим, я предлагаю серьёзный подход, — сказал Блейз.

— Тогда начни с домашнего задания. У тебя ещё не готово сочинение по Защите, — заметил Драко.

— Оно почти готово.

— Ты написал заголовок, — сказал Драко.

— Это начало, — отозвался Блейз.

Теодор перевернул страницу.

— Очень хорошее начало. Особенно если профессор Квиррелл оценивает заголовки.

За соседним столом кто-то засмеялся. Блейз демонстративно раскрыл учебник и взял перо.

Драко вернулся к записям. Через несколько минут Блейз опять отложил сочинение и принялся чертить на полях очередное расписание.

— Забини, — сказал Драко, — если ты ещё раз начнёшь составлять план вместо того, чтобы заниматься, я попрошу Флинта забрать у тебя все пергаменты.

— Флинт не имеет права.

— У него есть право заставить тебя бегать по полю.

Блейз наконец принялся за сочинение. Теодор, не отрываясь от книги, подвёл итог:

— Вот теперь арифметика сошлась.

* * *

На дополнительных занятиях Макгонагалл усложнила преобразования. Теперь следовало сохранять не только массу и состав металла, но и его температуру, а затем учитывать внутреннюю структуру. Оказалось, что самый короткий путь не всегда безопасен: последовательность, подходившая для холодной меди, слишком сильно охлаждала нагретый образец.

— Вы опять выбрали четыре перехода там, где достаточно двух, — сказала Макгонагалл.

— Четыре надёжнее.

— Четыре длиннее. На каждом шаге вы теряете часть контроля над температурой, и к концу у вас остаётся цилиндр правильной формы и неправильной сердцевины.

Я посмотрела на цилиндр. Снаружи он был безупречен.

— Как это проверяют?

— По звуку. — Она постучала по металлу кончиком палочки, и вместо чистого тона получился короткий глухой щёлчок. — Слышите?

— Слышу.

— Запомните этот звук. Он означает, что вы торопились, хотя делали всё медленно.

Я записала.

Профессор отмечала мой прогресс, но о запрете на самостоятельные опыты напоминала исправно. Я не спорила. После Хэллоуина относиться к таким запретам стало проще. Объяснять Макгонагалл почему — сложнее.

* * *

Во вторник следующей недели незнакомая сова принесла письмо от Ньюта Скамандера.

Он сдержал обещание и прислал копии полевых дневников: записи о магических существах, необычно реагировавших на старые защитные сооружения, и отдельную тетрадь о содержании молодых драконов.

— Про драконов тоже есть? — немедленно заинтересовался Рон.

— Есть. Но читать будем после занятий.

Он всё-таки уговорил меня показать обложку. На ней был изображён молодой норвежский горбатый, ещё не успевший обзавестись внушительными шипами вдоль спины.

— Красавец, — оценил Рон.

— Пока он маленький, — уточнила Падма.

— Маленькие драконы тоже бывают красивыми.

— Особенно на картинках, — согласилась я. — Когда не пытаются поджечь твою комнату.

Рон предпочёл не развивать эту тему.

До дневников я добралась в четверг вечером. Скамандер подобрал несколько случаев, когда старые защитные чары неожиданно влияли на магических животных.

В одном шотландском поместье после обновления ограждения лукотрусы покинули деревья, на которых жили много лет. Сами деревья выглядели здоровыми, однако позднее выяснилось, что новые чары изменили свойства древесины. После перенастройки защиты часть колонии вернулась.

В другом случае восстановление древних охранных камней заставило магических существ избегать ближайших пещер. Волшебники не обнаружили неисправностей, но животные явно ощущали изменения. Скамандер предполагал, что старые сооружения влияли на распределение магии вокруг себя, хотя доказать это ему не удалось.

Больше всего меня заинтересовала запись о нюхлерах, которых почему-то привлекал сплав из древних защитных устройств. Скамандер, впрочем, предупреждал: по поведению нескольких животных нельзя судить о свойствах металла вообще.

— Нашла что-нибудь? — спросила Падма.

— Несколько случаев, когда животные реагировали на изменение старой защиты. Причём иногда не на повреждение, а на восстановление.

— Как растения после пересадки? Даже если новая почва лучше прежней, они не всегда сразу приживаются.

— Пожалуй, сравнение подходящее.

Рон, игравший неподалёку в шахматы, поднял голову.

— Это опять про нюхлера?

— Отчасти.

— И что, он тоже почувствовал трещину в стене?

— Возможно. Доказательств у нас нет.

Рон кивнул и вернулся к шахматам.

Я отложила полевые дневники и открыла тетрадь о драконах. Скамандер описывал условия инкубации яиц разных видов. Норвежским горбатым требовалось постоянное тепло без резких перепадов; ошибки на ранних стадиях могли погубить эмбрион. Драконята быстро росли и довольно рано начинали выдыхать пламя.

Как раз тогда к нам подсел Гарри с библиотечной книгой. Увидел рисунок и сказал:

— Хагрид вчера спрашивал, нет ли в школьной библиотеке книг об инкубации яиц.

Я подняла голову.

— Яиц чего?

— Он не уточнил.

— Раньше он просто расспрашивал о драконах, — сказала Падма. — А теперь интересуется, как их выращивать.

— Может, после знакомства со Скамандером решил заняться теорией, — предположил Гарри.

Я посмотрела на раскрытую тетрадь, где на развороте был изображён разрез кладки с подписанными слоями песка.

— Возможно. Но я бы предпочла узнать о яйце до того, как оно вылупится.

— Хагрид давно мечтает о драконе, — сказал Рон, не отрываясь от доски. — Только не представляю, где он собирается его держать.

— Вот это меня и беспокоит.

* * *

В субботу погода выдалась настолько хорошей, что мы с Падмой и несколькими когтевранками отправились к озеру. После долгой зимы хотелось просто погулять, без учебников и школьных загадок. Мэнди пыталась наколдовать подстилку, которая не промокала бы снизу, Су спорила с ней о заклинаниях, а Лиза решила вопрос проще всех: села на сложенную мантию.

На обратном пути нам встретился Хагрид.

Он возвращался со стороны Хогсмида с тяжёлой сумкой, из которой торчала металлическая решётка, и большим свёртком в грубой ткани. Увидев нас, лесничий вздрогнул и поспешно поправил ношу.

— О. Гермиона. Падма. Хорошая погода, правда?

— Очень, — согласилась я. — Вы за покупками ходили?

— Ага. Для хижины кое-что понадобилось.

Падма указала на решётку.

— Для камина?

— Вроде того. Надо кое-что починить.

Ткань на свёртке натянулась и обрисовала крупный овальный предмет размером с небольшой арбуз. Хагрид заметил мой взгляд и переложил свёрток поудобнее.

— Ладно, девочки, мне пора. Дела ждут!

Он поспешил к хижине, даже не предложив зайти на чай.

Падма смотрела ему вслед.

— Ты тоже подумала об этом?

— О драконьем яйце? Да.

— Может, мы ошибаемся.

— Очень на это надеюсь.

Вечером я рассказала Гарри и Рону о свёртке. Рон сразу вспомнил решётку, Гарри — вопросы об инкубации. Решили зайти к Хагриду утром.

— Воскресенье, кажется, перестаёт быть скучным, — заметил Рон.

* * *

Утром мы втроём отправились к хижине.

Ещё издали стало ясно, что Хагрид затеял что-то странное. Из трубы валил густой дым, хотя апрельское утро было тёплым. У двери стояли мешки с древесным углём, окна были плотно закрыты, занавески задёрнуты.

— Кажется, Хагрид решил протопить камин на год вперёд, — сказал Рон.

Гарри постучал. За дверью что-то грохнуло, послышались торопливые шаги, и на пороге появился Хагрид — раскрасневшийся, перепачканный сажей и подозрительно радостный.

— Гарри! Рон! Гермиона! Вот так гости. Заходите.

Жар ударил в лицо ещё на пороге.

В камине ревело пламя. Воздух пах раскалённым металлом, углём и почему-то мокрой шерстью. Клык лежал у двери, вытянувшись во всю длину. По его морде можно было решить, что он единственный в хижине трезво оценивает происходящее.

Хагрид закрыл за нами дверь и зачем-то задвинул засов.

— Хагрид, — сказал Гарри, — зачем вы так растопили камин?

— Надо прогреть.

— В апреле? — уточнил Рон.

Хагрид обвёл нас взглядом. Судя по вздоху, он уже понял, что отпираться бесполезно.

— Ладно. Всё равно вы не отстанете.

Он отодвинул заслонку.

Среди раскалённых камней, на толстом слое песка, лежало крупное чёрное яйцо с шероховатой скорлупой.

— Красавец, — сказал Хагрид. — Норвежский горбатый.

Рон присвистнул. Гарри подался к камину. А я вспомнила тетрадь Скамандера: там подробно описывалось помещение с постоянной температурой и ни словом не упоминалась деревянная хижина с ведром угля.

— Откуда? — спросила я.

— Выиграл.

— В карты, — сказал Рон с восхищением, которое мне совсем не понравилось.

— Ага. Вчера, в «Кабаньей голове». Путешественник один. Сели, поговорили, сыграли.

— И он поставил на кон драконье яйцо.

— Не сразу. Сперва галлеоны. Потом уж яйцо.

— И проиграл.

Хагрид довольно расправил плечи.

— Трижды проиграл.

Я ничего не ответила. Трижды подряд проиграть человеку, который за всю жизнь, по собственному признанию, не выигрывал ничего, кроме козы, — для этого нужно либо редкое везение, либо определённое усилие.

— А как его звали? — спросил Гарри.

— Не назвался. В плаще был, капюшон низко. Говорил, из-за границы недавно.

— О чём говорили?

— Да о зверье. Он про драконов спрашивал, я рассказывал. Потом про лес. Потом про Хогвартс.

Гарри перестал смотреть на яйцо.

— Про Хогвартс?

— Ну, про зверей в Хогвартсе. Он очень удивился, когда я про Пушка сказал. Трёхголовых псов не каждый день встретишь.

В хижине стало тихо. Слышно было только, как ревёт пламя.

— И что он спрашивал про Пушка? — спросила я.

— Как с ним обходиться. Я и говорю: терпение нужно. И музыка. Пушок музыку страсть как любит, стоит заиграть — он и спит.

Рон открыл рот. Гарри опустился на табурет.

— Хагрид, — сказала я. — Пушок охраняет запретный коридор.

— Знаю я, что он охраняет. Сам его туда и привёл.

— Тогда человек, который расспрашивал, как усыпить Пушка…

— Да он про зверей спрашивал! — Хагрид хлопнул ладонью по столу, и ведро с углём подскочило. — Что вы все на меня смотрите, будто я школьные секреты по трактирам разношу?

— Никто так не смотрит, — сказал Гарри.

— Смотрите.

Он был прав. Мы смотрели именно так.

Спорить с Хагридом о том, насколько он виноват, сейчас было бесполезно. К тому же яйцо продолжало греться, и никто не знал, насколько сильно.

— Хорошо. Давайте про яйцо. Вы измеряете температуру?

— Камни горячие.

— Это не измерение.

— Я рукой проверяю.

— Рукой вы проверяете, горячо ли вам.

Хагрид засопел.

Я взяла со стола раскрытую книгу — старую, с рисунками подозрительно добродушных драконов — и нашла нужную страницу.

— Здесь написано, что скорлупа должна прогреваться равномерно. Перегрев опаснее недогрева. Одна сторона ближе к раскалённым камням, другая обращена к огню, снизу песок. Это три разные температуры.

— И что же, мне его на весу держать?

— Вам нужен прибор. И кто-нибудь, кто разбирается.

При словах «кто-нибудь, кто разбирается» Хагрид нахмурился.

Он выпрямился во весь рост. В маленькой хижине сразу стало теснее.

— Так я и знал.

— Хагрид…

— Знал! — Он ткнул пальцем в книгу. — «Кто-нибудь, кто разбирается». Это Скамандер твой, да? Напишешь ему, он напишет в Министерство, Министерство пришлёт человека с бумагой, и человек с бумагой заберёт яйцо. И напишут в отчёте: «изъято у неподходящего владельца».

— Он не станет писать в Министерство.

— Все пишут в Министерство!

Клык приподнял голову, убедился, что его не зовут, и снова улёгся.

— Мне сорок лет про драконов рассказывают, что мне нельзя, — сказал Хагрид уже тише. — Нельзя держать, нельзя разводить, нельзя даже посмотреть. А я один раз в жизни выиграл. Один раз.

Гарри смотрел в пол.

Я знала, как следовало поступить: пойти к Макгонагалл, всё рассказать и уже завтра получить решение. И понимала, чего это будет стоить Хагриду. Гарри тоже понимал. Хагрид был первым взрослым, который сказал ему, что он не урод, и Гарри не собирался его предавать.

— Чего вы от нас хотите? — спросила я.

Хагрид посмотрел на меня.

— Чтоб никому не говорили.

— Хагрид, — сказал Рон, — а когда он вылупится? Он же огнём дышать начнёт.

— Сперва понемножку.

— Этого «понемножку» хватит на всю вашу мебель, — сказала я.

— Я присмотрю.

— Круглые сутки?

— Да!

Мы замолчали.

— Я могу написать Скамандеру, не говоря, где яйцо, — сказала я наконец. — Общий вопрос об инкубации. Он ответит теорией и, скорее всего, пришлёт что-нибудь полезное. В письме не будет ни Хогвартса, ни вас.

Хагрид подозрительно нахмурился.

— А если он спросит?

— Тогда я не стану врать. Но он не спросит, если не будет повода.

Хагрид думал долго. Я успела разглядеть решётку на столе, мешки с углём у двери и задёрнутые занавески. За ними стояло ясное апрельское утро.

— Ладно, — сказал Хагрид. — Но ни Макгонагалл, ни директору. Обещаешь?

Я ждала этого вопроса. И всё-таки ответить оказалось трудно.

Можно было отказаться. Хагрид обиделся бы, выставил нас за дверь и остался один на один с яйцом. Взрослые приняли бы решение за него — правильное, с точки зрения закона.

— Обещаю, — сказала я.

— Гарри?

— Обещаю, — сказал Гарри, не поднимая головы.

— Рон?

— А можно я буду присутствовать, когда он вылупится?

— Рон!

— Это «да», — сказал Рон.

Хагрид наконец улыбнулся. Сразу стало легче дышать.

— Вот и хорошо. Вот и ладно. — Он засуетился, достал чайник, но так и не налил нам чаю: взгляд снова и снова возвращался к камину. — Хотите посмотреть поближе?

Я подошла.

Вблизи яйцо оказалось удивительно красивым. Его скорлупа была не чёрной, как показалось издалека, а тёмно-серой, зернистой, с едва заметным бронзовым отливом. Даже пятна у тупого конца располагались точно так же, как на иллюстрации у Скамандера. Это сходство заставило меня насторожиться. Я осторожно протянула руку к камню, на котором лежало яйцо, но отдёрнула её, так и не коснувшись поверхности. Камень источал сильный жар. Тогда я поднесла ладонь к самой скорлупе и сразу почувствовала, что от яйца пышет ещё сильнее.

— Ну? — гордо спросил Хагрид.

— Ничего, — сказала я. — Просто проверяю.

* * *

На обратном пути мы прошли половину дорожки, прежде чем кто-нибудь заговорил.

— Зачем тот человек вообще его отдал? — спросил наконец Рон. — Оно ведь стоит огромных денег.

— Возможно, не мог продать законно, — предположила я.

— Тогда почему проиграл именно Хагриду?

Гарри остановился.

— Потому что Хагрид работает в Хогвартсе. И знает про Пушка.

Мы переглянулись.

— Не стоит делать выводы без доказательств, — сказала я, хотя сама уже успела выстроить целую цепочку. — Надо понять, о чём именно незнакомец расспрашивал Хагрида. Может, его интересовали вовсе не драконы.

— А то, что охраняет Пушок, — закончил Гарри.

Он помолчал.

— Хагрид в октябре забрал свёрток из Гринготтса. В тот же день кто-то пытался вскрыть там сейф. Пустой.

— Я помню.

— Значит, оно здесь. И теперь кто-то знает, как пройти мимо Пушка.

— Это знает Хагрид. И тот, кому он рассказал.

Рон пнул попавшийся камешек.

— И нам нельзя никому сказать.

— Именно так.

Мы дошли до замка.

Самое неприятное — обещание я дала сознательно. Потом, если понадобится, смогу объяснить: Хагрид всё равно не отдал бы яйцо, а без нас остался бы с ним один. Вполне разумное объяснение. Логичные объяснения тем и удобны, что их можно построить под любое решение, которое уже принято.

У лестницы Гарри сказал:

— Я не жалею.

— Я тоже.

Это было правдой примерно наполовину. Судя по лицу Гарри, у него выходило так же.

* * *

В тот же вечер я принялась за письмо Скамандеру и почти сразу поняла, что справиться с ним будет непросто. За весь год мне ещё ни разу не приходилось так тщательно подбирать слова. Я хотела узнать об инкубации норвежского горбатого, но не могла упоминать ни Хогвартс, ни хижину лесничего, ни само яйцо. Пришлось представить свой интерес как продолжение работы с полевыми дневниками. Я расспрашивала о способах измерения температуры кладки, допустимых отклонениях и признаках, по которым можно определить стадию развития драконьего эмбриона, не повреждая скорлупу. Каждый вопрос был вполне обоснованным, однако вместе они создавали совершенно ложное впечатление о причинах моего интереса. Я дважды переписывала письмо, стараясь избавиться от всего, что могло вызвать подозрения. Когда Падма подошла к моему столу, передо мной лежал уже третий черновик.

— Ты переписываешь письмо Скамандеру?

— Уточняю формулировки.

Падма села напротив. Я зачеркнула ещё одну строку.

— Гермиона.

— Да?

— Что-то случилось?

Из всего воскресенья этот разговор оказался самым тяжёлым.

— Ничего, с чем я не могу разобраться.

— Это не ответ.

— Знаю.

Падма опустила взгляд на письмо.

— Хорошо, — сказала она наконец и, что было совершенно на неё не похоже, не стала спрашивать дальше. — Но если понадобится помощь, я не буду ждать, пока ты попросишь. Я просто приду.

— Договорились.

Она ушла к себе. Я дописала письмо, запечатала конверт и ещё долго держала его в руках.

За весь год я не делала ничего, что хотелось бы объяснить Падме меньше.

* * *

Ответ пришёл во вторник утром, вместе с небольшим свёртком.

В свёртке оказался прибор для бесконтактного измерения температуры: деревянная оправа, серебристая стрелка и латунная трубка, которую следовало направлять на предмет с расстояния в несколько дюймов.

Скамандер объяснял, что по виду скорлупы стадию развития не определить, неравномерный нагрев может повредить эмбрион, а для полноценного обследования нужен специалист. В конце письма он добавил:

«Мисс Грейнджер, если Ваши вопросы по методике связаны с конкретной кладкой, я буду благодарен за любые измерения. Если нет — всё равно буду благодарен».

Я перечитала приписку дважды.

— Он даже прибор прислал, — удивилась Падма, рассматривая оправу. — Для теоретического вопроса это щедро.

— Полагаю, он достаточно хорошо знает своих читателей.

— Или своих знакомых лесничих.

Я промолчала.

* * *

К хижине я пошла после занятий, одна.

Хагрид встретил прибор с подозрением, выслушал объяснение, повертел оправу в руках и всё-таки доверил измерения мне: у него, мол, пальцы для таких штучек не приспособлены.

Я измерила камни. Потом песок. Потом скорлупу в шести точках, как было описано в тетради: четыре по окружности, одна у тупого конца, одна у острого.

Первым результатам я не поверила и измерила всё заново.

Камни давали около семидесяти градусов, песок — шестьдесят с небольшим. Скорлупа в четырёх точках из шести показывала больше восьмидесяти. Причём верхняя часть, обращённая не к пламени, а к дымоходу, оказалась горячее боковой.

— Хорошо? — спросил Хагрид.

Я записала последнее число.

— Неравномерно.

— Так ведь я ж и говорил, что огонь с одной стороны!

— Да. Но горячее всего у вас там, где огня нет.

Хагрид посмотрел на камин. Потом на яйцо.

— И что это значит?

Я выбирала слова. Напугать Хагрида не хотелось, врать — тоже. Скамандер, наверное, объяснил бы это точнее. Я же видела только одно: яйцо не просто принимало тепло, но и отдавало его наружу. Ничего подобного в описании норвежских горбатых мне не встречалось.

— Что греть сильнее не нужно, — сказала я. — Ни в коем случае не нужно. Уберите один мешок угля и приоткройте окно.

— Так ведь остынет!

— Хагрид, он греется сам.

Хагрид просиял. Вот теперь я точно знала, какую фразу он запомнит и станет повторять всем подряд.

— Живой, — сказал он с нежностью. — Я ж чувствовал.

Я убрала прибор и не стала объяснять, что живые существа в яйце действительно выделяют тепло. Но речь должна идти о десятых долях градуса, а не о двенадцати.

Вместо этого я вернулась в замок и написала Скамандеру второе письмо, уже с таблицей.

На этот раз я не подбирала осторожных формулировок. Спросила прямо, у какого известного Скамандеру вида яйцо может быть теплее субстрата на десять с лишним градусов, и попросила ответить поскорее.

* * *

Следующие дни прошли спокойно, и это было хуже всего.

Хагрид, воодушевлённый прибором, завёл дневник наблюдений. Четыре страницы крупным почерком: измерения, время и отдельная графа «поведение», в которой за неделю появилась единственная запись — «шевельнулся, вроде». Тетрадь он передавал мне через Гарри. Я проверяла цифры, красным отмечала часы, когда угля было слишком много, и возвращала дневник обратно. На замечания Хагрид обижался, но огонь всё-таки убавлял.

Рон тоже вёл учёт, только в голове. По его расчётам, дракон должен был вылупиться «на этой неделе, ну или на следующей», и пропустить такое событие он не собирался.

— Там же будет жарко, — сказала я.

— Я закатаю рукава.

— Рон, из яйца выйдет существо, которое дышит огнём.

— Понемножку, — с достоинством ответил Рон, ссылаясь на Хагрида.

На Гербологии Невилл показывал нам серебристый вереск, который требовалось пересаживать в полнолуние. Заодно сообщил, что в среду вечером теплицы будут свободны и Стебль разрешила ему позаниматься с кем-нибудь из Ассоциации. Хэнна записалась сразу. Джастин — вслед за Хэнной. К четвергу набралось шесть человек, и Невилл ходил с таким видом, будто ему поручили целую экспедицию.

Дин нарисовал доспех.

Историю про носок Дину пересказали со вторых рук. За десять минут он карандашом изобразил на обороте расписания железного рыцаря с алебардой и носком на острие. Доспех смотрел вдаль с суровой решимостью. Носок получился особенно убедительным.

— Можно я оставлю себе? — спросила я.

— Это черновик.

— Тем лучше.

— Я тебе нормальный нарисую.

— Мне нужен этот.

Дин посмотрел на меня с подозрением, но рисунок отдал. К вечеру копия висела на доске в клубной комнате, а утром под ней появилась приписка чужим почерком: «Выкуп внесён».

В пятницу за обедом Забини, сидевший за соседним столом, обернулся к нам и поинтересовался, не знаем ли мы, зачем лесничий закупает уголь мешками в апреле.

— Он нам не отчитывается, — ответила Падма.

— Разумеется. — Забини отрезал кусок мяса. — Нотт считает, что он гонит самогон. Говорит, видел у его хижины какую-то конструкцию из железных труб и котла.

— Передайте Нотту, что это слишком сложная конструкция для самогона, — сказала я.

— Я передам, что вы знаете, какая конструкция требуется для самогона.

Падма пнула меня под столом.

Слухи в Хогвартсе распространялись не медленнее дыма из трубы Хагрида. Забини спросил первым, но вряд ли последним.

Гарри в эти дни занимался другим.

О яйце Гарри почти не говорил и к Хагриду заходил редко. Зато дважды в день проходил верхней тропой, откуда были видны дверь и оба окна хижины. На уроках, когда удавалось, садился у окна с видом на лес. Однажды я застала его на площадке восьмого этажа. Оттуда просматривались только опушка и крыша хижины.

— Что-нибудь видно? — спросила я.

— Пока нет.

— А что ты ищешь?

— Того, кто смотрит туда же, куда я.

Я села рядом с ним на подоконник.

— Это разумно.

— Это всё, что я могу, — сказал Гарри. — Я обещал.

Мы просидели там до самого ужина. За это время к хижине подошёл только Клык, причём с внутренней стороны.

* * *

В тот же вечер на лестнице меня догнал профессор Квиррелл.

— Мисс Грейнджер. Как удачно.

— Добрый вечер, профессор.

Он прижимал к груди книгу — ту самую, с которой ходил всю неделю. Закладка торчала на прежнем месте. Вблизи Квиррелл выглядел ещё хуже: бледное лицо, тёмные круги под глазами, желтоватая кожа на скулах. Казалось, он давно не высыпался.

— Я хотел спросить. Ваша Ассоциация ведь занимается существами.

— Домовиками. И отчасти другими разумными существами.

— Разумными, — повторил он. — Да. Разумеется.

Квиррелл робко улыбнулся и перехватил книгу поудобнее.

— А профессор… то есть мистер Хагрид. Он ведь иногда показывает ученикам животных.

— Иногда.

— И в последнее время тоже?

— В последнее время у всех экзамены, профессор.

— Экзамены, — согласился Квиррелл. — Конечно. Экзамены.

Он пробормотал что-то вежливое об успехах когтевранцев на Чарах, попрощался и пошёл вверх по лестнице, всё так же прижимая книгу к груди.

Я поднялась на три ступени и остановилась.

Закладка оставалась там же, где я видела её в понедельник. Тогда я прочитала корешок: «Защитная магия пограничных земель», том второй. Закладка торчала чуть дальше четверти. Пятый день Квиррелл носил книгу повсюду — на завтрак, на обед, по лестницам, в учительскую, — а место не менялось. Может, он перечитывал одну главу. Но зачем тогда не выпускал книгу из рук?

Я задержалась на лестнице. Вопросы о Хагриде мне не понравились, но одна закладка ничего не доказывала. Разговор я всё-таки записала в тетрадь — рядом с заметками о треснувших опорах Хогвартса и металлической пластине Снейпа. И поставила дату.

Ответа от Скамандера на второе письмо не было. За весь год он не задерживался дольше двух дней.

* * *

Минерва вошла без стука. Альбус сразу понял, что разговор будет неприятным.

— Рубеус заказал в Хогсмиде мешки с углем, — сказала она вместо приветствия. — Хижина у него в одну комнату. И пакеты из мясной лавки носит так, будто это секретные документы.

— Заботливый человек.

— Альбус.

— Лимонную дольку?

— Нет.

Он закрыл коробку. Фоукс на жёрдочке сделал вид, что спит.

— У него дракон? — спросила Минерва.

— Пока нет. Яйцо дракона.

— Откуда, ради всего святого, у Хагрида яйцо дракона?

— Выиграл в карты. В субботу, в «Кабаньей голове». Аберфорт пишет редко, но по делу. Он заметил, что незнакомец проиграл трижды подряд, хотя играл как человек, которому очень важно не выиграть.

Минерва опустилась в кресло, хотя явно не собиралась садиться.

— Вы знаете с субботы.

— С воскресного утра. Брат не торопится с перепиской.

— И не сказали мне.

— Вы бы забрали яйцо.

— Разумеется, забрала бы!

— Незнакомец нашёл бы другой способ подобраться к Рубеусу. А этот я хотя бы вижу.

— Кто он?

— Не знаю наверняка. Аберфорт запомнил рост и руки, лица не видел.

Дамблдор помедлил.

— С осени Квиринус выглядит так, будто не спал несколько ночей подряд. И это состояние у него не проходит.

— Квиррелл? — Минерва нахмурилась. — Он боится собственной тени.

— Да. Тем удобнее оставаться незамеченным.

— Вы подозреваете, что он пытается добраться до философского камня?

— Я почти уверен в этом.

Минерва выпрямилась.

— И при этом вы сами показываете ему дорогу?

— Только к первой двери. Она открывается разговором с Рубеусом, а Рубеус, к сожалению, уже рассказал больше, чем следовало.

— Тогда необходимо немедленно изменить защиту.

— Квиринус знает достаточно, чтобы продолжить поиски самостоятельно. Мне важно выяснить, как далеко он готов зайти.

— И что произойдёт, когда он доберётся до последнего препятствия?

— Там ему придётся столкнуться с защитой совершенно иного рода.

— Вы рассчитываете, что его остановит Поттер?

— Я рассчитываю, что камень не достанется тому, кто намерен им воспользоваться.

— Альбус, мальчику одиннадцать лет.

— Я помню, Минерва.

В камине осело полено.

— Дети знают о яйце? — спросила она.

— С воскресенья. Мистер Поттер, мистер Уизли и мисс Грейнджер.

— Тогда почему мисс Грейнджер до сих пор не пришла ко мне? Она каждые две недели задаёт вопросы о пределах допустимого, а о подобном открытии предпочла промолчать?

— Полагаю, Рубеус попросил их сохранить тайну.

— И они согласились?

— Боюсь, он умеет выбирать тех, кто держит слово.

Минерва сцепила руки на коленях.

— Это недопустимо.

— Это очень неудобно, — согласился Дамблдор. — Для нас.

— И вы собираетесь смотреть, как оно треснет?

— Оно треснет само. Я собираюсь смотреть на тех, кто вокруг.

— На детей.

— Мисс Грейнджер будет искать способ помочь Рубеусу, не нарушая обещания. Мистер Уизли ждёт дракона, как другие ждут рождественский подарок. Мистер Поттер уже третий день ходит и высматривает не яйцо, а тех, кто им интересуется. Рубеус не отдаст никому ничего, что считает своим. За это я его и люблю.

— Это не план, Альбус. Это перечень характеров.

— Часто это одно и то же.

Минерва пристально посмотрела на него.

В прошлое воскресенье вечером Дамблдор дошёл до хижины и остановился на дорожке. Рубеус задёрнул занавески, поэтому пришлось на мгновение воспользоваться чарами, позволяющими видеть сквозь стену. Лесничий ничего не заметил. Скорлупа выглядела в точности как на рисунках: зернистая поверхность, бронзовый отлив, пятна у тупого конца. Ни одного отличия.

— Хижина под присмотром, — сказал он. — Поппи предупреждена. У Северуса стоит мазь от ожогов, достаточно для четырёх человек. Аргус с четверга моет окна в западной галерее.

— Аргус знает?

— Аргус знает, что окна давно пора вымыть.

Минерва встала.

— Я буду стоять у хижины.

— Не надо.

— Почему?

— Вы не умеете стоять тихо.

Минерва долго смотрела на него.

— Тогда я буду наготове. И когда это начнётся, я узнаю первой.

— Первой, — согласился Дамблдор. — Но придёте второй.

— Альбус…

— Если мы вмешаемся сейчас, они будут действовать с оглядкой на нас. Я хочу увидеть, что они решат сами. Хотя, — он помолчал, — это ещё не значит, что мне понравится их решение.

Минерва дошла до двери и остановилась, не оборачиваясь.

— Если с кем-нибудь из них что-нибудь случится, я приду сюда ещё раз. И разговор будет совершенно другой.

— Я знаю, — сказал Дамблдор.

Дверь закрылась.

Он открыл коробку, достал лимонную дольку и не стал её есть.