Возвращение легенды (гет)

* * *

Тауриэль собирала вишню с клонящихся под тяжестью ягод веток. Можно было опасаться, что внезапные холодные ветра, пришедшие с Белых гор в месяце гвирит*, убьют нежные белые лепестки, только распустившиеся к той поре, но миновало: дерево казалось обсыпанным темными рубинами сверху донизу, так обилен был урожай.

И вот Тауриэль собирала крупную темную вишню, когда ощутила это. Крохотную теплую звездочку, поселившую свой свет в глубине ее существа. Пока ещё робкий, булавочно-тонкий, но чистый и не мигающий, упорный, как проклевывающийся по весне росток. Ещё не веря, Тауриэль прижала перепачканные вишневым соком руки к платью. Под платьем были только тугие и гладкие мышцы живота, ничего другого там и быть не могло, но движение вышло само, минуя разум.

Да, бессмертные эльфийские жены знали о появлении такой звездочки с первого мига, но она не была больше бессмертной, и этому знанию понадобилось полсуток, чтобы добраться до нее. Тогда, когда они уже почти и не надеялись.

* * *

С тех пор, как Тауриэль назвала Кили мужем под кронами Фангорна, прошло почти восемь лет. Семь — с тех, когда она впервые переступила порог пахнущего свежим тёсом дома в северном Анориэне. Первые годы она ждала, чутко прислушивалась к себе в ожидании этой звездочки, представляла, что почувствует и что скажет, когда дождется, какими будут глаза Кили, когда она обрадует его этой вестью, как впервые примет на руки новую жизнь — их общую жизнь, взявшую, впитавшую нечто от них обоих…

Но время шло, и она почти перестала прислушиваться. Может, и верно, что не задумано было Эру, чтобы новые жизни рождали эльдар и наугрим. Может, это было то единственное, что их любовь не имела сил изменить.

Тауриэль не печалилась — слишком многое у них было, чтоб тосковать о том, чего не было. Да и в Лихолесье, где прошли ее детство и юность, негде было привыкнуть к детскому смеху как неотъемлемой части семейного счастья. Она была единственным ребенком, рожденным под сенью Пущи, за более чем полтысячи лет. Она знала, что жизнь вдвоем способна быть не менее насыщенной и полной, чем втроем и более. Поэтому она не печалилась — во всяком случае, чересчур сильно и чересчур часто. Просто всякий раз, проваливаясь в томную дрёму на крепком широком плече, прислушивалась к свету внутри себя.

Не печалился, казалось, и Кили. Он был рад, просыпаясь с ней по утрам, доволен, выходя на закате из мастерской, прилегавшей к дому, воодушевлен, когда после долгого пути обводил рукой низкие лесистые вершины — добравшись наконец с ней до родных Синих гор. Но каждый визит в Эребор сердце Тауриэль сжималось при взгляде на хохочущего мужа, что подбрасывал под самые своды и ловил могучими руками так же заливающегося племянника — маленького пшеничноволосого Гири.

— Полно, Тау, — говорил он ей, когда замечал ее омрачившееся лицо. — Может, ещё просто не время. А если и нет — мне довольно тебя одной.

Он был честен с ней — как всегда и во всём. Но тем острее кололось чувство, что она его чего-то лишает. Себя, их. Что, будь рядом с ним на ее месте гномка — и быть бы Гири уже трижды кузеном, если не четырежды. Тщетно выискивать в себе то, чего никогда не знала, опустошало. Мешало светло и полно жить день за днем в здесь и теперь. И она отступилась, почти прекратив искать и ждать.

* * *

А оно пришло. Угнездилось глубоко под недоверчиво прижавшими льняную ткань пальцами, тонким, но сильным лучиком пробилось из нее — к ней же. И свет этот словно бы становился ярче с каждой минутой.

Дверь пристройки хлопнула. Кили, позабывший что-то важное в доме, протопал было к крыльцу, по дороге одарив ее, затененную пышным деревом, ослепительной своей улыбкой. И остановился как вкопанный, углядев растерянные ее глаза и странную позу, напряженную и недоверчивую разом. Бросился к ней, на ходу меняясь в лице:

— Что стряслось, Тау?! Тебе нехорошо?..

— Кили!.. — расцветая ему навстречу, залучилась, отмерев, Тауриэль. — Мелет нин…

Тот прищурился, ловя эту резкую перемену, ловя распахнутый, озаренный зеленой надеждой взгляд, будто бы засветившееся, как янтарь, пронизанный солнцем, лицо, узкие ладошки, испятнанные сохнущей вишней, притиснутые над лоном…

И неверяще рассмеялся, подлетая к ней, обхватывая поперек стана, подняв и закружив под пологом согбенных от благодатного бремени ветвей.

* * *

— Благодарю, Маратар, — сказал Кили, ссыпая в кошель серебряные монетки.

— Это тебе благодарность, мастер Кили, — слегка поклонился пожилой гондорец, чья веялка, а заодно и женин ткацкий станок обрели будто вторую молодость. — Наше счастье, что вы тут неподалеку поселились.

Он замешкался, подбирая с не блещущего изяществом, но крепко сработанного стола сверток, замотанный в холстинку. Прибавил к нему глиняный кувшин с молоком.

— А это вам супружница просила передать — для жены вашей. Чтоб, стало быть, с пополнением поздравить. Всех благ вам и вашему малышу!

Кили принял подношение, уловив от свертка запах сдобного пирога с яблоками. Именно такие очень любила Тауриэль, но самой ей выпечка не давалась — искусство это следовало осваивать с младых ногтей. А теперь и вовсе было ей не до скалки и не до опары.

— Спасибо, — разулыбавшись, снова поблагодарил он. — Тау будет рада. Она и поесть-то толком сейчас забывает частенько, с рук не спускает, никак не наглядится. Но вашим-то пирогом я точно ее сманю!

— Эх… — смутившись от разлившейся на последних словах по лицу молодого отца нежности, гондорец почесал в затылке, тоже просветлел, вспомнив, должно быть, свою похожую пору. — Наши-то с Руменной разлетелись уже кто куда. Один в Минас-Тирит подался, другая замуж за роханца выскочила, а младшенького, Алудора, в Бельфалас унесло, очень уж море любит. Но что я о себе, старая бестолочь! Ваш-то сыночек как, мастер?

— Не сыночек, — улыбка Кили стала ещё шире и ещё мягче. — Дочка у нас родилась. Видно, и верно благоволят мне Валар, раз послали такой дар.

Не очень поняв про дары и благоволение — ну, дочка и дочка, не сын же помощник, теперь знай приданое копи — гондорец поспешил со следующим вопросом. Тем паче, и впрямь любопытно: жена у мастера на все руки, кажись, настоящая эльфийка, сам он — неизвестно каких племен, да только в гости к нему порой гномы наезжают с Севера, какое же имя выбрали они для новорожденной? Небось, заковыристое какое-нибудь, не нашенское…

— И как назвали дитятко?

— Эдельвейс… — Кили прикрыл глаза, а выражение его и вовсе стало таким, что, не будь сапог с железным подбоем, взлетел бы, ровно пушинка, как пить дать.

— Как, прости? Не расслышал, — подивился Маратар, и верно не слышавший раньше подобных слов. Ну да что с них взять, с мастера да его жены — одно слово, странные. Странные, но славные. — Эдев… что?

— Эдельвейс, — четко, наслаждаясь каждым произносимым звуком, повторил Кили. — Мы назвали ее Эдельвейс.

___________________

* апрель