The Blinding Lights (гет)

От лица Алекс

Бетонная громада плотины Неверсинка встретила нас глухим, утробным ревом, от которого вибрировали подошвы ботинок. Вода неслась через приоткрытые шандоры с тяжелым, металлическим грохотом, взбивая у быков густую пену, похожую на грязную мыльную шапку. В лучах аварийных прожекторов гидроузла водяная пыль казалась роем светящихся ледяных игл; она мгновенно оседала на бровях и воротниках, превращаясь в колючую корку.

Смотрители уже натянули страховочные тросы вдоль верхнего технологического мостика. Внизу, метрах в сорока под нами, в третьем водозаборном створе застряли обломки. Дюралевую плоскодонку смяло почти пополам: нос намертво вбило между чугунными балками шандора, борт разорвало до самого планширя, а корму с заклинившим старым мотором мерно колотило о гранитный отбойник на каждом накате волны. Никаких вещей на виду не осталось — бешеная проточная вода смыла с палубы всё, что не было закреплено намертво. Если человек выпал за борт в этом водовороте, шансов удержаться на поверхности у него не было: поток в двадцать узлов мгновенно затягивал под придонные решетки.

Мы работали под этим ревом почти до четырех утра. Смотрители гидроузла вместе с Рэем завели крючья лебедки за силовой шпангоут лодки, под крики мастера смены медленно вытягивая искореженное железо на верхнюю техническую эстакаду. Ник лично контролировал подъем у леерного ограждения, следя за каждой деталь.

К утру вторника картина из ночного хаоса улеглась в сухие строчки сводки, но легче от этого не стало. В дежурке участка стоял плотный чад отсыревшего табака. Бёрк сидел за столом, обхватив ладонями кружку с остывшим кофе, а Ник раскладывал перед нами первые контрольные карточки со слепками отпечатков и архивную форму из Олбани:

— Борта и транец отшлифованы водой начисто, как наждаком, — докладывал Ник, постукивая карандашом по столу. — Никаких следов волочения или зацепов одежды. Но в носовом отсеке, прямо под банкой, был намертво заклинен рулон сложенного прорезиненного брезента. Его прижало деформированным шпангоутом. А под ним техники нашли тяжелый переносной фонарь в герметичном корпусе. Вода туда почти не добралась. И на гладком пластике рукояти эксперты сняли два четких отпечатка.

Ник пододвинул ко мне планшетку со свежими фототаблицами:

— Большой и указательный пальцы правой руки. Широкий гребень, плотный рельеф и характерный диагональный разрыв на подушечке — старый глубокий рубец от пореза или жести.

— Тот самый шрам, который Билл нашел на патрубке в машине Карен и на ручке салатового зонта? — спросил Рэй. Он стоял у окна, скрестив руки на груди

— Один в один, — подтвердил Ник. — И он совпадает с архивной карточкой транспортного департамента за семьдесят шестой год, когда Крэйн привлекался за драку в котельной. Четырнадцать контрольных точек, стопроцентное совпадение. Это лодка Крэйна. Он держал этот фонарь в руках. А судя по тому, как разбит корпус лодки о бык плотины — рулевого просто вышибло гидроударом прямо в жерло донного сброса.

К полудню в Монтичелло ушел подробный рапорт, и государственная машина привычно попыталась свернуть дело к самому простому финалу.

Для окружной прокуратуры и городского финансового департамента все выглядело безупречно: серийный преступник, блокированный на Неверсинке, попытался уйти по ночной воде в шторм, не справился с течением у гидравлического затвора, разбился о шандоры и утонул. Идеальный исход для отчетности. Никаких многомесячных судебных разбирательств, никаких расходов на адвокатов по назначению.

Но процессуальный кодекс штата Нью-Йорк был неумолим: нет тела — нет закрытия уголовного дела.

Шериф, положив тяжелую бакелитовую трубку после разговора с Олбани, оглядел нас троих:

— Прокурор округа дает нам стандартный протокольный регламент на траление акватории. Ровно семь дней. До следующего вторника. Это максимум, что нам удалось выбить по смете. После этого передвижная криминалистическая группа сворачивается, посты на дорогах снимаются, а дело уходит в категорию "приостановлено в связи с вероятной гибелью подозреваемого".Если тело так и не найдут — официальное признание смерти через суд только спустя три года.

— Семь дней на поиски утопленника в Неверсинке в середине ноября? — Рэй чуть заметно усмехнулся одними уголками губ, и в его голосе прозвучала ирония местного жителя. — В Олбани, видимо, сидят чиновники, которые горную воду видели только в стакане.

Он подошел к карте глубин, висевшей у входа:

— Температура воды на дне сейчас — три градуса выше нуля. При такой температуре процессы разложения и газообразования в тканях останавливаются наглухо. Тело не всплывет ни через три дня, ни через неделю, ни через две. Если его затянуло в донный водосброс третьего сифона — поток на скорости двадцать узлов вбил его в стальной распределительный тоннель акведука. Там глубина за сотню футов, заиление и завалы бревен. Его намертво прижало к нижним колосникам. Пока в апреле гидротехники не начнут весенний паводок и продувку шандоров — со дна не поднимется даже пуговица. Мы можем жечь казенное топливо хоть сутками, вода ничего не отдаст.

Рэй замолчал, опустив ладонь на край карты. В дежурке на секунду повисла тяжелая, гулкая пауза, нарушаемая лишь потрескиванием рации на дежурном пульте.

​Я смотрела на его профиль и молчала, потому что спорить с ним было бессмысленно: всё, что он только что сказал, было чистой правдой здешних гор. Скорее всего, именно так всё и закончится — пустой неделей на мерзлой воде.

​Но пока Рэй говорил о сифонах и тоннелях, в моей голове с пугающей ясностью складывался другой расчет — расчет самого Крэйна.

​Зверь был загнан в угол. В лесах встали настоящие заморозки, температура ночью падала ниже нуля, земля звенела от инея. Никаких запасов еды, сухих дров или керосина не хватило бы на то, чтобы пересидеть под землей. В сырых бетонных потернах акведука в ноябре стоял мертвый собачий холод: костер там не разведешь, дым мгновенно повалил бы через шахты наверх, выдав его егерям. Припасы таяли. А выходы из чаши водохранилища мы прижали насколько могли: на двух единственных съездах к 42-й трассе круглосуточно дежурили наши машины, на заправках у развилок лежали ориентировки. При нашем вечном дефиците людей Бёрк и так выжал из участка все соки, чтобы держать эти посты у воды. Крэйну позарез нужно было сорвать этот капкан. Сделать так, чтобы полиция убрала посты с 42-й трассы, сняла пикеты и дала ему чистый коридор на выезд из округа.

​И лучшего способа купить себе свободу, чем собственная фальшивая гибель на шандорах, придумать было нельзя.

​Ник не стал спорить с Бёрком — он лишь устало потер переносицу и отложил ручку. Мы понимали — прокуратура и управление штата не пытались замять дело из злого умысла. Напротив — они были абсолютно, процессуально правы.

Если смотреть на факты трезво, без эмоций, перед нами была хрестоматийная картина: ночной шторм, неуправляемое плавсредство, гидроудар на бешеной скорости и падение в ледяной водоворот донного сифона.

Человеческий организм не выдерживает такого: термический шок сковывает мышцы за три минуты, а дальше турбулентный поток утягивает тело на стофутовую глубину под стальные колосники. Ни один прокурор в здравом уме не стал бы выбивать сотни тысяч долларов из окружного бюджета на поиски призрака, когда сама стихия вынесла вердикт.

Но именно эта безупречность и не давала мне покоя. Я сидела над снимками раскуроченной лодки, чувствуя, как внутри нарастает то самое въедливое, тяжелое беспокойство, от которого невозможно отмахнуться.

Крэйн не был самоубийцей. Он проработал в котельных и на гидроузлах семь лет — он до последнего дюйма знал коварство этих шандоров, скорость течения и тягу сифонов. Пойти на лодке прямо к водосбросу в штормовую ночь? Полезть в эту мясорубку добровольно?

В голове снова и снова сталкивались две одинаково правдоподобные версии.

Первая: он действительно затеял спектакль. Слишком расчетливый, слишком сильный и опытный зверь, чтобы погибнуть глупой смертью. Он мог запустить плоскодонку по течению с берега, намеренно заклинив румпель и засунув под брезент фонарь со своими отпечатками. Знал, куда ее вынесет. Знал регламенты полиции и понимал, что этот удар о бык плотины заставит нас на законных основаниях свернуть посты и снять удавку с дорог. И если это так — он сейчас на суше, затаился и ждет, а я бессильна, потому что доказать этот спектакль нечем. Ни одной зацепки, способной перевесить рапорт экспертов.

И вторая версия, не менее холодная и простая: он хотел разыграть этот отход, но переоценил себя. Ночной Неверсинк не прощает самонадеянности. Волна захлестнула борт чуть раньше, трос сорвался, мотор заглох — и ловушка, которую он готовил для нас, захлопнулась на нем самом. И он действительно ушел на дно, забитый потоком в тоннели акведука.

А правда заключалась в том, что между этими двумя версиями лежали сотни тонн ледяной черной воды. И пока весной не начнется продувка шандоров, пока гидроузел не вскроет свои донные решетки — мы не узнаем наверняка, перехитрил он нас или сгинул в водовороте. Но действовать с этим знанием приходилось прямо сейчас.

Следующие три дня превратились в серую, выматывающую рутину. Катера егерей с донными кошками бороздили холодный плес до темноты, вытаскивая на свет лишь полусгнивший топляк да ржавые куски тросов. Водолазов из Ньюбурга отозвали в четверг: лезть под вибрирующие шандоры при нулевой видимости и риске быть затянутым в турбину акведука капитан спасателей отказался наотрез.

К пятнице поиски практически замерли.

Окружной суд в Кингстоне затребовал оригиналы поднадзорных журналов по технике безопасности отеля «Блу Скай» за семьдесят шестой год — сверить кадровые росписи Крэйна. Ник остался в участке оформлять сводную документацию перед отъездом лаборатории, а мы с Рэем взяли служебный «Бронко» и двинулись на восток, через перевал.

Дорога через хребет заняла больше двух часов. Горы намертво сковал сухой, колючий мороз; асфальт местами блестел черной коркой наледи, и Рэй вел тяжелый полноприводный пикап с той скупой, автоматической точностью, которая бывает только у людей, знающих здесь каждую выбоину.

Кингстон встретил нас сырым, пронизывающим ветром с реки Гудзон. После глухих лесных распадков Салливана шумный нижний город с его кирпичными колониальными складами и бесконечным потоком грузовиков казался чужим и суетливым.

Мы сдали опечатанный конверт в канцелярию суда на Уолл-стрит. Чиновник лениво поставил входящий штамп, заверил копии круглой печатью и вернул нам квиток. Формальности заняли меньше получаса. Когда мы спустились по каменным ступеням на улицу, с низкого свинцового неба сорвалась первая горсть сухого, мелкого снега.

— Нам еще в окружной отдел снабжения нужно, — сказал Рэй, поднимая воротник куртки. — Бёрк просил забрать коробки со служебными бланками протоколов. Но у них склад открывается только в два часа. У нас есть почти сорок минут.

Я посмотрела через перекресток. На углу возвышалось массивное трехэтажное здание старого универмага из темного кирпича с широкими витринами за толстым стеклом.

— Рэй, ты не против, если я загляну туда? — я кивнула на тяжелые входные двери. — Буквально на двадцать минут. В Нью-Йорк в ближайшие недели я точно не выберусь. А в лавке у Кауфмана небольшой выбор из теплых вещей а мне нужны нормальные плотные перчатки и шерстяной шарф, пока мы окончательно не промерзли на пикетах.

Рэй спокойно кивнул:

— Конечно, Алекс, не спешите. Мне все равно нужно в скобяную секцию на втором этаже — взять канистру тормозной жидкости и пару свечей для нашего "Бронко".

Внутри универмага пахло сухим сукном, кедровой стружкой, машинным маслом и хорошим табаком — основательная провинциальная торговля, где на соседних полках соседствовали тяжелые топоры, фланелевые рубахи и дамская галантерея.

Я поднялась на второй ярус, в отдел трикотажа. Быстро выбрала плотные шерстяные перчатки на теплой подкладке, пару мотков тесьмы и направилась к дальней стойке, где на деревянных вешалах висели теплые кашемировые шарфы.

Этот угол был отгорожен от прохода высоким, в человеческий рост, дубовым стеллажом с рулонами плотной портьерной ткани и байковыми одеялами. С другой стороны этой перегородки как раз начинался отдел автомобильных запчастей и инструмента. Я сняла с вешалки темно-синий тяжелый шарф, пробуя мягкость шерсти на ощупь, когда за стеллажом — буквально в трех шагах от меня — скрипнула половица и раздался громкий, раскатистый бас:

— Хоскинс! Матерь божья, Рэй, ты ли это!

Услышав знакомую фамилию, я машинально замерла. Пальцы с зажатой тканью опустились.

— Здорово, Марк, — отозвался спокойный, ровный голос Рэя.

— Сколько лет, парень! — незнакомец от души хлопнул Рэя по плечу; послышался сухой треск брезента. — Года два тебя не видел, с тех самых пор, как ты со стройки в Ольстере съехал. Я-то на север подавался, на вахту под Вермонт, только в октябре вернулся к старикам. А ты чего? Служишь? Вижу нашивки помощника на куртке.

— Служу, — коротко ответил Рэй.

— Ну а с Клариссой-то как? — в голосе Марка звучало то простодушное, искреннее деревенское любопытство человека, который давно выпал из местных новостей и ни секунды не сомневается, что жизнь идет заведенным чередом. — Женились наконец?

Воздух за перегородкой словно вымерз за одну секунду. Я стояла не шевелясь, боясь скрипнуть подошвой по доскам пола. Между рулонами шерсти оставался узкий зазор, но я даже не попыталась заглянуть туда. Мне не нужно было видеть лицо Рэя. Я слышала его голос.

— Нет, Марк, — ответил Рэй. Очень тихо. Очень ровно. — Мы разошлись около года назад. Она уехала в Олбани. Говорят, вышла замуж. Всё в порядке.

Пауза повисла тяжелая, гулкая. Мужчина явно смутился — послышалось шуршание спецовки, неловкое переступание с ноги на ногу:

— Черт... Рэй. Прости, парень, я же не знал ничего. Черт меня дернул за язык... Ну... ты зла не держи. Она ведь всегда девка была с запросами, ей этот наш берег тесен казался. Бывает, Рэй. Дело молодое.

— Бывает, — так же спокойно отозвался Рэй, и послышался металлический стук опускаемой на прилавок канистры. — Всё нормально, Марк. Не бери в голову. Бывай.

— Давай, Рэй... Держись там.

Шаги Марка удалились к центральной лестнице. Рэй остался стоять у прилавка еще с полминуты. Затем звякнули монеты по стеклу кассового аппарата.

Я перевела дух, подождала, пока стихнут его шаги, и только тогда быстро вышла через боковой ряд к дальней кассе у выхода. Расплатилась за покупки, убрала сверток в бумажный пакет и спустилась на первый этаж.

Рэй ждал меня у тяжелых входных дверей, держа в руке картонную коробку с банками тормозной жидкости. Лицо его было абсолютно спокойным — привычная сосредоточенность, прямая спина, ясный, уверенный взгляд.

— Всё нашли, Алекс? — спросил он, придерживая для меня тяжелую створку.

— Да, спасибо, — я шагнула мимо него на холодную улицу.

Он обошел "Бронко", открыл пассажирскую дверь, принял из моих рук пакет с покупками и аккуратно уложил его на заднее сиденье рядом со своими коробками. В этот момент, когда он выпрямился и потянулся захлопнуть дверцу, наши взгляды встретились.

Его рука так и осталась лежать на холодном стекле полуприкрытой двери — тяжелая, затянутая в грубую кожу ладонь не опустилась. Воздух между нами словно загустел. Рэй замер всего на секунду, но в этой тишине за перекрестком отчетливо захрустел под колесами проезжавшего грузовика мелкий лед.

И по этой секунде безмолвного контакта Рэй мгновенно всё понял. Понял, что я слышала каждое слово. Он не отвел глаз, только коротко, почти незаметно кивнул — принимая это знание между нами без единого лишнего звука.

Всю обратную дорогу до Кэтскиллса мы практически молчали. Но это молчание больше не было пустым пространством между двумя напарниками, зажатыми в служебном пикапе. Оно стало плотным, общим, заполнившим кабину до самой крыши под мерный шелест щеток, смахивающих с лобового стекла налипающий снег.

От лица Рэя

Я притормозил у дощатого забора ее дома у реки около пяти, когда над ущельем только начинали оседать ранние ноябрьские сумерки. В горах в это время года день сгорал стремительно: за хребтом еще тлела узкая полоса свинцово-розового заката, но в низине у воды уже разливалась густая, стылая синева, скрадывая очертания сосен.

Заглушил мотор, вышел и достал с заднего сиденья бумажный пакет с ее покупками. Дождался, пока она поднимется по ступенькам на темную веранду, повернет ключ в замке и в прихожей вспыхнет желтый свет.

— Спасибо, что подвез, Рэй, — сказала она, оборачиваясь на пороге. В голосе — ни единой лишней ноты, ровная дистанция старшего детектива. — В восемь в участке?

— В восемь, лейтенант. Доброй ночи.

Дверь закрылась, щелкнул засов. Я постоял секунду на холодном воздухе, слушая, как внизу во мраке ворочает камни незамерзшая река, вернулся в машину и поехал в гору, к родительскому дому.

На кухне мать суетилась у плиты, отец в гостиной слушал вечерние новости. Я быстро съел тарелку горячего рагу, ответил на пару дежурных вопросов про дороги за перевалом и поднялся к себе на второй этаж.

В комнате было прохладно. Пахло сухим сосновым деревом стен и остывшей печной тягой. Я не стал зажигать настольную лампу — просто сел на край кровати в темноте, уперев локти в колени, и уставился в темное стекло, за которым мерно раскачивались тяжелые сосновые лапы.

Разговор с Марком у прилавка в Кингстоне крутился в голове. Странно. Еще несколько месяцев назад при одном упоминании имени Клариссы внутри поднималась глухая, удушающая волна той унизительной боли, от которой хотелось выть в пустой мастерской. Казалось, эта рана никогда не затянется. А сегодня, когда Марк от души хлопнул меня по плечу и со свойственной ему простотой спросил, поженились ли мы наконец… внутри ничего не шевельнулось. Ни единого укола. Пустота. Словно Марк спрашивал про соседа, с которым мы три года назад разгружали бревна на платформе.

Я не чувствовал себя освобожденным счастливчиком. Это не было радостью, да и не могло ею быть — я любил Клариссу, и этот шрам остался навсегда, выжег во мне наивную готовность безоглядно доверять. Но он больше не болел. Марк смутился, задергался, не зная, куда девать глаза, а мне было абсолютно ровно. Прошлое действительно стало прошлым.

Меня жгло другое. Алекс. Тот короткий, невозможный взгляд у машины. Флэнаган не умела притворяться. Она всё поняла и смотрела на меня так, будто заглянула прямо в душу, но без жалости, которой я не вынес бы. В ее темных глазах было обнаженное, тяжелое понимание.

Она слышала. Каждое чертово слово.

Но как? Я откинулся на спину, заложив руки за голову, и начал методично, шаг за шагом раскручивать цепочку назад — так, как учили в учебке разбирать сектор обстрела. Она поднялась на второй этаж за трикотажем. Я направился туда же, в секцию автозапчастей и инструмента. Но это разные крылья универмага.Разговаривали мы с Марком негромко, у дальнего прилавка…

И тут до меня дошло. Я вспомнил, как принимал у нее пакет, чтобы положить на сиденье. Сверху, из незаклеенного края плотной бумаги, выглядывал темно-синий шерстяной шарф.

Шарфы. Я закрыл глаза, восстанавливая планировку универмага в Кингстоне. Я бывал там десятки раз. Второй ярус, дальний угол. Стенд с шерстяными шарфами и фланелевыми пледами упирается в глухой стеллаж из мореного дуба. А прямо с обратной стороны этой деревянной перегородки — ряды с канистрами трансмиссионного масла и тормозной жидкости.

Она стояла по ту сторону полок. В трех футах от меня. Нас разделял только дюйм сухого дерева и пара рулонов сукна. Она слышала Марка. Слышала про Клариссу. Слышала мой ответ.

Черт. Я шумно выдохнул в темноту комнаты и потер лицо ладонями. Кожа горела. Мне было жизненно важно, что именно Алекс обо всем этом думает. Мысли о ней вытеснила из головы Клариссу начисто, без остатка — словно всю прежнюю жизнь вымело суховеем. Я ловил себя на том, что считаю часы до утра, просто чтобы снова увидеть ее профиль в полумраке кабинета, услышать ее сдержанный шаг, поймать ее внимательный взгляд. Она проникла под кожу, и отрицать это дальше было глупо.

Я повернулся на бок, глядя на темный контур окна. И ведь между нами стояла не только разница в восемь лет и ее городское звание. Был еще О’Коннор.

Я совсем мало знал Ника, но видел главное: они с Алекс были одной породы. Оба ирландцы с жестким внутренним стержнем, въедливые, до фанатизма знающие цену протоколу и службе. Ник был чертовски толковым следователем. Но в том, как он подавал ей кофе на утренних планерках, как легко, по-хозяйски клал ладонь на край ее стола и смотрел поверх бумаг, читалось общее нью-йоркское прошлое. Что-то, что между ними точно было — или до сих пор не сгорело до углей. Дешевой ревности во мне не было, глупо меряться силой со специалистом, за спиной которого десять лет столичного департамента. Но каждый раз, когда Ник небрежно бросал ей: "Алекс, душа моя, оденься теплее", внутри натягивалась тугая, звенящая струна.

А потом память упрямо вытащила наружу тот вечер на обочине у заправки.

Ник тогда отошел к служебному автомату, а Алекс стояла у капота — выжатая в ноль, с упрямой болью в глазах. Я шагнул к ней, хотел увести в тепло, а она огрызнулась: резко, устало, попросив пять минут тишины. Сама вспыхнула, сама тут же прикусила губу, не зная, как замять эту резкость.

А через пару минут из тумана с воем вылетел лесовоз. Я даже подумать не успел — шагнул вперед, и просто закрыл Алекс собой, прижав к борту пикапа. Тяжелые колеса прогрохотали совсем близко, обдав нас мокрой гарью.

И на несколько секунд мир вокруг просто выключился. Моя ладонь на её плече. Ее прерывистое дыхание, которое касалось моего подбородка. Лица были так близко, что я видел каждую темную крапинку в ее расширенных зрачках. Алекс не отстранилась. Смотрела прямо на меня, и в этой полутьме повисло такое глухое напряжение, словно нас накрыло общим вакуумом.

К ней нельзя было подойти вот так, просто. Флэнаган была сложной — не в том понимании, когда за капризами прячут пустоту души, нет. Она была сложной той пугающей, взрослой самодостаточностью, которая бывает только у людей, привыкших рассчитывать исключительно на себя. Она не прятала обиду на мужчин и не ждала покровителя. Она стояла на ногах сама — цельная, автономная. И эта внутренняя независимость притягивала невероятно.

Сон не шел. Мысли о ней ворочались под ребрами тяжелой, упрямой волной, выжигая остатки сил. И в этой стылой тишине ноябрьской ночи осталась только одна простая, не дающая дышать правда: я не смогу спокойно спать, пока не почувствую ее рядом. Близко. До кончиков пальцев.

𝙄 𝙘𝙖𝙣'𝙩 𝙨𝙡𝙚𝙚𝙥 𝙪𝙣𝙩𝙞𝙡 𝙄 𝙛𝙚𝙚𝙡 𝙮𝙤𝙪𝙧 𝙩𝙤𝙪𝙘𝙝...