Гермиона: Отражение Еиналеж (джен)

В четверг за завтраком Гарри сел рядом и положил передо мной сложенный вчетверо клочок бумаги.

На нём крупными буквами было написано одно слово: «трещит».

— Он передал через Клыка, — сказал Гарри. — Привязал к ошейнику.

— Клык умеет доставлять записки?

— Клык умеет приходить к замку, когда у кого-нибудь есть бекон.

Я вытащила таблицу Скамандера. С прошлой недели она лежала у меня в сумке.

По его расчётам до появления трещин оставалось около двух недель.

— Это рано, — сказала я.

— Насколько?

— На двенадцать-четырнадцать дней.

Рон, успевший прочитать записку через моё плечо, воспринял новость совершенно иначе.

— Значит, уже скоро!

— Рон.

— Что?

— Если ребёнок родится на два месяца раньше срока, ты ведь не станешь радоваться только потому, что он скоро родится? — спросила я.

Рон на секунду задумался.

— Но он же всё равно родится, — возразил он.

Я решила не продолжать разговор.

После занятий отправилась к хижине Хагрида одна. Гарри в это время был на тренировке по квиддичу, а Рон отбывал наказание у Снейпа, так что ждать их пришлось бы до вечера. К тому же появляться у лесничего всей компанией посреди дня было неразумно. Мы и без того слишком часто наведывались к нему в последние недели, и я не хотела давать кому-нибудь лишний повод заинтересоваться нашими визитами. Хагрид открыл дверь почти сразу. Он выглядел необычайно довольным: широко улыбался, переминался с ноги на ногу и явно с трудом удерживался от того, чтобы немедленно поделиться какой-то новостью.

— Гермиона! Иди смотри!

В хижине по-прежнему стояла невыносимая жара, хотя Хагрид хотя бы прислушался к моей просьбе и оставил одно окно приоткрытым. На столе лежал измерительный прибор, рядом с ним — раскрытый дневник наблюдений. Последняя запись была сделана сегодня, причём в графе «поведение» красовался жирный отпечаток пальца. Я подошла к камину и внимательно осмотрела яйцо. Хагрид не ошибся: на скорлупе действительно появилась трещина. Совсем небольшая, длиной около дюйма, с чуть приподнятым краем. Однако располагалась она не там, где следовало. Я наклонилась ближе, припоминая схему из полевых записей Скамандера. На рисунке было показано яйцо в разрезе, окружённое слоями прогретого песка, а у его тупого конца отчётливо обозначалась воздушная камера. Именно в этой части скорлупы драконий детёныш должен был проделать первое отверстие, чтобы получить возможность дышать. Трещина же на яйце Хагрида проходила у острого конца.

— Хагрид, вы переворачивали яйцо?

— Один раз, — ответил Хагрид. — В пятницу, как ты велела.

— На какой угол?

— На ладонь, — сообщил он.

Попробуй пойми, сколько это в градусах. Я взяла измерительный прибор и последовательно проверила температуру в шести точках вокруг яйца. По сравнению с предыдущими показаниями она поднялась ещё на четыре градуса. Особенно сильно нагрелась верхняя часть скорлупы, обращённая не к огню, а в сторону дымохода. Я уже собиралась записать результаты, когда заметила на песке у края противня небольшой тёмный предмет. Это оказалась тонкая чешуйка размером с ноготь, с шероховатой поверхностью с одной стороны и совершенно гладкой с другой. Я осторожно подняла её двумя пальцами и поднесла к свету. Зернистая сторона имела характерный тёмно-серый цвет с лёгким бронзовым отливом, который, согласно описанию Скамандера, отличал норвежского горбатого от шведского тупорылого. Обратная сторона чешуйки была почти белой.

— Это от скорлупы? — спросил Хагрид.

— Похоже.

— Так он же проклюнуться должен, а не облезать!

— Да, — согласилась я. — Должен.

Я проверила остальную скорлупу и нашла ещё два места, где верхний слой отставал и заворачивался, словно старая краска. Под ним проступала светлая поверхность.

— Можно одну забрать? — спросила я.

— Бери, — разрешил Хагрид. — Их вон сколько.

На самом деле их было всего три, но поправлять Хагрида я не стала. Вместо этого осторожно завернула найденную чешуйку в чистый пергамент, перенесла последние показания температуры в дневник наблюдений и красными чернилами отметила два вечера, когда Хагрид подсыпал в камин больше угля, чем требовалось. Закончив с записями, я убрала прибор и покинула хижину ещё до наступления темноты. На третье письмо Скамандеру у меня ушло не больше десяти минут.

В отличие от предыдущих двух, я написала его сразу, без черновиков и долгих размышлений над формулировками. Меня интересовало, почему трещина образовалась на противоположном от воздушной камеры конце яйца и какое существо способно сбрасывать наружный слой скорлупы вместо того, чтобы пробивать её изнутри. К письму я приложила найденную чешуйку, обе таблицы температурных измерений и точную дату появления трещины. В заключение попросила ответить как можно скорее, даже если для объяснения происходящего окажется достаточно одного слова. В четверг вечером моя сова отправилась к Скамандеру.

* * *

На обратном пути с совятника мы с Падмой застали на втором этаже переговоры.

Судя по всему, две ученицы всего лишь хотели проветрить душный коридор. Но рядом с окном висел портрет пожилого волшебника в меховой шапке, для которого сквозняк был причиной всех болезней — от насморка до провала на экзамене.

Две девочки с Пуффендуя стояли возле открытой створки. Волшебник с портрета размахивал носовым платком.

— Немедленно закройте! — требовал он. — У меня от этого ветра уже три дня болит шея!

— У вас нет шеи снаружи картины, — заметила одна из девочек.

— Тем хуже! Я даже не могу обмотать её шарфом!

Из окна тянуло весной. После душных классов мне этот ветер казался приятным, но волшебник посмотрел на нас так, будто мы явились подкреплением его противницам.

— Вы тоже считаете, что пожилых людей можно подвергать подобным испытаниям? — обратился он к нам.

— Мы пока не определились, — ответила я. — А вы не пробовали перейти в другую картину?

Волшебник возмущённо фыркнул.

— И оставить собственный дом? Из-за какого-то окна? — возмутился хозяин портрета.

— Тогда можно договориться о времени проветривания, — предложила Падма. — Например, десять минут после обеда.

— Пять! — немедленно заявил портрет.

— Пятнадцать, — возразила пуффендуйка.

— Семь! — сбавил цену волшебник.

— Двенадцать, — не уступила девочка.

Волшебник задумался. Потом с достоинством произнёс:

— Десять минут, — объявил он наконец. — Но ни секундой больше.

Девочки переглянулись и согласились. Одна достала часы, другая торжественно закрыла окно, объявив, что сегодняшний срок уже истёк.

Мы пошли дальше. За спиной волшебник удовлетворённо сообщил, что разумные компромиссы всегда возможны, если молодёжь проявляет должное уважение к старшим.

Уже за поворотом одна из пуффендуек шепнула подруге:

— Завтра откроем на одиннадцать.

Падма посмотрела на меня.

— Вот так и работают соглашения, — заметила Падма.

— Смотря кто считает минуты, — ответила я.

* * *

В пятницу вечером мы с Гарри и Роном отправились к Хагриду. Я намеревалась наконец убедить его отказаться от затеи, которую следовало прекратить ещё неделю назад. На этот раз я решила не ограничиваться предупреждениями и подготовила всё, что могло подтвердить мои опасения: обе таблицы температурных измерений, рисунок двухслойной скорлупы, выписку из тетради Скамандера о нарушениях развития драконьих яиц и перечень возможных последствий вылупления дракона в деревянной хижине.

Придя к Хагриду, я разложила бумаги на столе и последовательно объяснила, почему происходящее с яйцом не соответствует описаниям нормальной инкубации. Я показала, насколько выросла температура, обратила внимание на необычное расположение трещины и напомнила о найденной чешуйке. Хагрид выслушал меня молча. Он сидел перед камином, не отрывая взгляда от огня, и за всё время ни разу не попытался возразить. Когда я закончила, он ещё долго не произносил ни слова.

— Ты хочешь позвать Макгонагалл, — сказал он.

— Или Флитвика. Или Дамблдора, — ответила я. — Кого угодно, кто поставит защиту на хижину и останется здесь, когда начнётся вылупление.

— Ты обещала, — напомнил Хагрид, не оборачиваясь.

— Я обещала не поднимать шум, — сказала я. — Но не обещала смотреть, как вы сгорите вместе с домом.

— Это одно и то же, — буркнул он.

— Нет, Хагрид.

— Для меня — одно и то же, — сказал Хагрид.

Он повернулся ко мне, и я увидела, что он не рассердился. Это было хуже.

— Гермиона, пойми, — заговорил он. — Если придёт Макгонагалл, она не станет ставить защиту. Она напишет в Министерство, потому что по правилам так и надо. Явится человек, заберёт яйцо и повезёт его в питомник, где его вскроют, чтобы проверить, живой он там или нет. А про меня напишут, что я его неправильно содержал. И это будет правда.

— От присутствия взрослого волшебника детёныш не умрёт, — возразила я.

— Он не умрёт, — согласился Хагрид. — Его просто не будет.

Я посмотрела на Гарри.

Гарри смотрел на свои руки.

— Рон? — спросила я.

Рон поёрзал.

— Мы же обещали, — выговорил Рон.

— Рон, ты хочешь увидеть дракона. Это не одно и то же с «мы обещали», — напомнила я.

— И то и другое правда, — ответил Рон. Пожалуй, честнее за весь вечер никто ничего не сказал.

Я могла встать и уйти. До кабинета Макгонагалл семь минут хода. Ещё четыре — пока она возьмёт мантию.

Я осталась сидеть.

— Хорошо, — сказала я. — Тогда условия.

Хагрид насторожился.

— Какие? — спросил Хагрид.

— Первое. Когда начнётся, вы посылаете Клыка в замок немедленно, а не когда решите, что пора. Мы приходим все трое. Второе. В хижине в этот момент нет ни одного мешка угля, и я его сама вынесу, если понадобится. Третье.

— Что третье? — насторожился он.

— Третье: если он вылупится не таким, каким вы его ждёте, я иду к Дамблдору в ту же минуту, и обещание кончается.

Хагрид нахмурился.

— Как это «не таким»? — переспросил Хагрид.

— Я не знаю. Поэтому и ставлю такое условие, — ответила я.

Хагрид долго думал. Я уже почти надеялась, что он откажется: тогда решение пришлось бы принимать мне, и всё стало бы проще.

— Ладно, — сказал Хагрид. — По рукам.

Он стиснул мою ладонь так, что потом ещё минуту пришлось разжимать пальцы.

На обратном пути Гарри сказал:

— Ты могла уйти.

— Могла.

— Почему не ушла? — спросил Гарри.

Я не сразу нашла ответ.

— Потому что если бы ушла, то была бы права, — сказала я. — А он остался бы один.

Гарри кивнул с таким облегчением, что мне стало не по себе. Это было уже третье неприятное наблюдение за вечер.

* * *

В субботу утром в Большом зале произошёл почтовый скандал.

Крупная серая сова уронила посылку не на тот факультетский стол. Коробка, перевязанная бечёвкой, приземлилась между тарелками двух третьекурсников Слизерина, сбила солонку и едва не опрокинула кувшин с соком.

Один из мальчиков подхватил посылку и прочитал адрес.

— Это вообще в Когтевран, — прочитал он.

Сова, усевшаяся на спинку соседнего стула, возмущённо ухнула.

— Тогда не смотри на меня так, — сказал мальчик. — Я её не заказывал.

Он поднялся и направился к нашему столу. По дороге бечёвка ослабла, крышка приподнялась, и из коробки вырвался громкий женский голос:

— АЛЕКСАНДР! НЕ ЗАБУДЬ ТЁПЛЫЕ НОСКИ!

Ближайшие ученики на миг замерли, а потом дружно расхохотались.

Мальчик застыл посреди прохода, держа коробку на вытянутых руках.

— Я не Александр! — возмутился слизеринец.

— И НЕ ЕШЬ СЛИШКОМ МНОГО СЛАДКОГО!

За столом Гриффиндора присвистнули. Сова ухнула, явно довольная выполненной работой.

Из-за нашего стола вскочил худощавый второкурсник с покрасневшими ушами.

— Это моё! — крикнул он и поспешил навстречу посылке.

Но коробка ещё не закончила.

— И ЕСЛИ ТЫ ОПЯТЬ ПОТЕРЯЕШЬ ШАРФ, Я ПРИШЛЮ ТЕБЕ ТРИ!

Александр добрался до своей посылки, прижал крышку обеими руками и под аплодисменты двух факультетов донёс её до двери.

Падма проводила его сочувственным взглядом.

— У меня мама просто пишет это в письме, — сказала Падма.

— У меня тоже, — откликнулась я.

— Это гораздо гуманнее, — заключила она.

За преподавательским столом Макгонагалл пила чай с непроницаемым лицом. Флитвик откровенно смеялся. Квиррелла всё ещё не было, хотя завтрак начался двадцать минут назад.

Я отметила это и вернулась к овсянке.

* * *

Следующие четыре дня прошли без каких-либо происшествий, и временами я почти убеждала себя, что напрасно подняла тревогу. Хагрид регулярно присылал дневник наблюдений, из которого следовало, что состояние яйца не меняется. Трещина оставалась прежней, новых повреждений на скорлупе не появлялось, а температура наконец перестала расти после того, как он согласился уменьшить огонь в камине. Больше никаких чешуек Хагрид не находил, хотя я не была уверена, что он достаточно внимательно их искал.

При этом в его поведении появилась одна странность: он постепенно перестал приглашать меня в хижину. Никаких объяснений или прямых запретов не последовало. В воскресенье он вышел поговорить со мной на порог, в понедельник встретил ещё на дорожке, а во вторник, едва завидев меня, объявил, что как раз собирался пройтись к опушке, и проводил до середины склона. Каждый раз у него находилась вполне убедительная причина не возвращаться в дом, и с каждым днём эти случайные совпадения казались мне всё менее случайными.

— Он сейчас спит, — объяснил Хагрид. — Нечего туда-сюда ходить.

— Я подожду снаружи.

— Да что тебе там делать-то! — вспылил он.

Я ушла.

Гарри продолжал следить за обстановкой и никого подозрительного не замечал. Однажды он сказал, что лучше всего хижину видно из окна галереи на пятом этаже. В среду вечером он собирался дежурить там.

— Зачем? — спросила я.

— Оттуда видно и хижину, и дорожку от замка, — объяснил Гарри. — Если туда пойдёт кто-нибудь посторонний, я замечу.

На среду у нас уже были планы.

Ещё в понедельник Невилл получил у профессора Стебль ключ от малой теплицы и собрал записавшихся: Падму, Хэнну Эббот, Джастина Финч-Флетчли и Дина, который пришёл с блокнотом, больше из любопытства. Они собирались пересаживать серебристый вереск в два разных грунта, а Падма — вести таблицу наблюдений до июня.

Я обещала прийти.

В среду после ужина Падма ждала меня у выхода во двор с ящиком Невилла. Сам Невилл мог одновременно нести ящик и ключ лишь до первой лестницы.

— Идём? — спросила она.

— Я приду позже, — сказала я. — Мне нужно зайти в одно место.

Падма задержала на мне взгляд.

За три недели она ни разу не спросила, куда я ухожу. Иногда мне казалось, что так она даёт понять: давно обо всём догадалась.

— Насколько позже? — уточнила Падма.

— Через час, — пообещала я.

— Мы будем там до отбоя. Записывать стану я, так что приходи, когда сможешь. Невилл всё равно трижды всё повторит, — сказала Падма.

Она забрала ящик и направилась к теплицам. Через несколько минут за стёклами малой теплицы начал загораться свет: сначала вспыхнула одна лампа, затем другая, а следом осветилось всё помещение. Я ещё смотрела в ту сторону, когда услышала за спиной тяжёлое сопение. Со стороны хижины Хагрида ко мне бежал Клык. Добравшись до меня, он послушно уселся, несколько раз шумно перевёл дыхание и выплюнул прямо к моим ногам сложенный клочок пергамента. Бумага была насквозь мокрой от слюны, зато сам Клык выглядел необычайно важным, словно ему поручили доставить официальное послание Министерства магии. Я осторожно подняла записку за сухой уголок и развернула. Внутри было написано всего одно слово.

«Пора».

* * *

Гарри я нашла на пятом этаже, у того самого окна. Рон сидел рядом. В кармане у него нашлись два куска пирога, завёрнутые в салфетку: к появлению дракона он подготовился основательно.

Мы спустились бегом.

В хижине горели все лампы. Хагрид ходил от камина к столу и обратно, то и дело поправляя полотенце, которое и без того лежало ровно. Оба мешка угля он ещё днём вынес за дверь. Одно из наших условий было выполнено.

— Качается, — сказал Хагрид, едва мы вошли. — Уже час качается.

Яйцо лежало на песке в широком железном противне, который Хагрид успел вытащить из камина. Трещина у острого конца увеличилась до размера ладони и теперь уходила вбок. Под скорлупой угадывалось какое-то движение. Рон присел в двух шагах от противня и замер, не сводя с яйца глаз.

Так мы провели почти сорок минут. За это время Хагрид дважды уверил нас, что всё идёт как положено, трижды заявил, что совершенно спокоен, и даже предложил немного расширить трещину ножом. Я категорически запретила ему вмешиваться, и нож пришлось убрать.

Вскоре наружная оболочка начала отделяться. Тёмно-серая зернистая скорлупа разошлась сразу в нескольких местах, свернулась крупными лепестками и осыпалась на песок. Под ней обнаружилась вторая оболочка, светлая, почти кремовая, покрытая тонкой сеточкой прожилок. Она отличалась и формой: вместо привычного овала перед нами лежало что-то вытянутое, заметно сужавшееся посередине. Хагрид подобрал один из крупных обломков тёмной скорлупы, некоторое время рассматривал его, а затем спрятал в карман, очевидно решив оставить на память.

Я взяла Хагрида за рукав.

— Хагрид.

— Да он просто линяет! — воскликнул Хагрид.

— Скорлупа не линяет, — сказала я.

— Эта линяет! — отрезал он.

Светлое яйцо вздрогнуло, и вдоль узкого перехвата побежала трещина. Через несколько секунд скорлупа разошлась на две половины, раскрывшись, словно стручок. Внутри лежало мокрое существо размером с крупного кота. Первым делом я заметила четыре широкие лапы с мягкими подушечками и втяжными когтями, напоминавшими кошачьи. Затем разглядела густую тёмную шерсть, слипшуюся от влаги в тонкие пряди, а следом — крылья.

Они были плотно прижаты к бокам, мокрые и смятые, похожие на два сложенных зонта. Кожистые, совершенно лишённые перьев, с тонкими костяными спицами и натянутой между ними перепонкой. Именно такие крылья я видела в тетради Скамандера, на подробном рисунке молодого норвежского горбатого, рядом с которым был указан размах. Я внимательно осмотрела существо ещё раз, пытаясь найти другие знакомые признаки, но безуспешно. Из всего, что лежало перед нами в железном противне, описанию дракона соответствовали одни только крылья.

Но больше всего меня заинтересовал хвост. Он совершенно не соответствовал тому, что я ожидала увидеть у дракона: длиннее самого туловища, тонкий у основания, без единого шипа или гребня. На конце находилось плотное округлое утолщение, напоминавшее закрытый цветочный бутон. Хвост неожиданно приподнялся, медленно качнулся из стороны в сторону и улёгся вдоль спины существа, словно двигался независимо от остального тела. Я не могла отвести от него взгляд. Его форма казалась мне знакомой, и я мучительно пыталась вспомнить, где уже видела нечто подобное.

— Норберт, — сказал Хагрид.

Я повернулась к нему.

Он стоял, сложив руки на груди, и смотрел на мокрого детёныша с нежностью, которой я у него прежде не видела.

— Хагрид, подождите, — попросила я.

— Норберт, — повторил он твёрже. Имя было выбрано.

Существо подняло голову.

Морда оказалась короткой, приплюснутой, с широко поставленными глазами и совсем не драконьим ртом. Крыльев не было. Шипов тоже. Вообще ничего из того, что мы ожидали увидеть.

Рон медленно поднялся с корточек.

— Он похож на сердитый чайник, — заметил Рон.

Я бы рассмеялась, если бы детёныш не смотрел прямо на него.

Не на противень, не на огонь, не на воду. На Рона — не мигая, с каким-то слишком внимательным для новорождённого интересом.

Хагрид взял со стола мелко нарезанное мясо и протянул ему на ладони.

Оно не повернуло головы.

— Не хочет пока, — решил Хагрид. — Устал, бедняга.

Он поставил тарелку рядом. Существо даже не опустило взгляда.

— Хагрид, — напомнила я, — третье условие.

— Чего? — Он даже не обернулся.

— Мы договорились: если вылупится не таким, каким вы его ждёте, я иду к Дамблдору. Он вылупился не таким.

— Да он просто мокрый! — возразил Хагрид.

— У него кошачьи лапы.

— Зато крылья драконьи! — Хагрид ткнул пальцем в противень. — Ты сама говорила, по крыльям и определяют. Поди глянь, какие крылья.

— Я смотрела. Крылья драконьи.

— Вот!

— Всё остальное — нет. Шерсть вместо чешуи. Лапы с подушечками. На хвосте то, чего нет ни у одного дракона в тетради Скамандера. И под одной скорлупой оказалась другая.

— Так крылья-то драконьи!

— Хагрид, — сказала я, — именно поэтому мне и не нравится. Совпало ровно то, по чему определяют.

Хагрид сжал губы.

— Он мой, — сказал он. — И он только что родился. Ты хочешь, чтобы я в первый же час побежал к директору и сказал, что мой детёныш неправильный?

— Я хочу, чтобы здесь был взрослый волшебник, который сумеет помочь, если что-нибудь случится, — сказала я.

— Тут я взрослый! — рявкнул Хагрид.

Мы стояли друг против друга. Я понимала, что переубедить его сейчас не получится, но продолжала спорить. За противнем в эту минуту не следил никто.

— Э, — подал голос Гарри.

Существо сидело уже не в противне, а на полу, в двух шагах от двери.

Передвинулось оно беззвучно.

— Ах ты ж, — умилился Хагрид. — Ходит!

Я открыла рот, чтобы ответить, но не успела.

Существо издало высокий короткий звук, будто кто-то резко провёл смычком по одной струне. У меня зазвенело в зубах, Клык за дверью завыл, а пламя в камине пригнулось, словно от порыва ветра.

Потом оно начало задыхаться.

Оно раз за разом открывало рот, мотало головой, скользило лапами по половицам. Я не сразу поняла, что происходит.

— Дым! — крикнул Хагрид. — Ему дышать нечем!

— Хагрид, не надо… — начала я.

Хагрид уже успел отодвинуть засов и распахнул дверь настежь. В хижину ворвался свежий воздух, пахнущий влажной землёй и тёплой апрельской ночью. Существо почти сразу перестало задыхаться, подняло голову и уставилось на открытый дверной проём. Несколько мгновений оно оставалось неподвижным, а затем внезапно сорвалось с места и бросилось наружу.

* * *

Снаружи уже стемнело. Внизу, за поворотом дорожки, ярко светилась малая теплица. Четыре лампы за её стёклами разливали мягкий жёлтый свет, особенно заметный среди ночной темноты. Я бросилась вслед за существом. Гарри бежал слева от меня, Рон — справа, а позади тяжело топал Хагрид, размахивая фонарём и выкрикивая имя Норберта. Клык сначала обогнал всех, но через двадцать шагов неожиданно остановился, уселся посреди дорожки и наотрез отказался двигаться дальше. Существо тем временем стремительно спускалось по склону. Его движения почти не напоминали обычный бег: оно перемещалось короткими, совершенно бесшумными рывками, словно скользило над землёй. Расстояние до теплицы быстро сокращалось, и я понимала, что догнать его мы уже не успеем. Оставалось только предупредить тех, кто находился внутри.

Я закричала изо всех сил.

— Падма! Закройте дверь!

В теплице обернулись.

В теплице все обернулись: Невилл стоял у стола с ложкой в руке, Падма держала раскрытую таблицу, Ханна подписывала этикетку, Джастин возился с пакетиком грунта, а Дин сидел на перевёрнутом ящике с блокнотом.

Падма всматривалась в темноту, пытаясь понять, что случилось.

Дверь теплицы была открыта — вечер выдался тёплый.

— Закройте дверь! — закричал Гарри.

Ближе всех оказался Джастин. Он бросил пакетик и рванул створку, даже не спросив почему.

Опоздал на какую-то секунду.

* * *

Существо ворвалось в теплицу и одним прыжком оказалось на столе.

Один за другим посыпались горшки.

Серебристый вереск, два состава грунта, этикетки Хэнны и таблица Падмы смешались с землёй и черепками. Невилл заговорил, пока последние горшки ещё катились по полу.

— Все к умывальнику! — скомандовал он. — Там каменный пол!

Я прежде не слышала у Невилла такого голоса.

— Ханна, лампу не трогай! Джастин, вторая дверь за стеллажом с луковицами, она открывается внутрь! Дин, вставай, у тебя за спиной стекло! — Невилл показывал рукой, куда идти.

Все послушались. Даже я.

— Падма, брось ящик! — крикнул Невилл.

— Там семена! — возразила она.

— Падма! — рявкнул он.

Падма выронила ящик, и тот с грохотом упал на пол. Детёныш, казалось, заинтересовался всем вокруг. Он пробежал по столу, опрокинув ещё несколько горшков, перепрыгнул на полку, а оттуда направился к подоконнику. В середине прыжка он неожиданно расправил крылья.

Движение получилось неловким, но крылья всё-таки удержали его в воздухе, и вместо падения он плавно опустился на подоконник. Там существо остановилось и принялось с любопытством разглядывать нас. Его длинный хвост медленно поднялся над спиной, а утолщение на конце заметно дрогнуло. Затем плотные складки разошлись, раскрывая спрятанное внутри длинное, слегка изогнутое жало. В свете тепличных ламп оно влажно поблёскивало.

— Это не дракон, — выдохнул Джастин.

— Нет, — подтвердила я.

Гарри медленно отступал в свободный проход между стеллажами, стараясь не выпускать детёныша из виду.

— Эй, — позвал он. — Сюда смотри.

Оно посмотрело.

— Гарри! — окликнул Невилл.

— Я знаю. Ведите всех ко второй двери, — ответил Гарри, не оборачиваясь.

Он отступил ещё на шаг. Существо спрыгнуло с подоконника и двинулось следом, бесшумно переставляя лапы. Хвост торчал над спиной.

В теплицу влетел Хагрид.

— НОРБЕРТ!

От крика задрожали стёкла теплицы, но следом произошло нечто совершенно неожиданное. Существо узнало голос Хагрида. Детёныш оттолкнулся от стеллажа, расправил крылья и полетел прямо к нему. Летел он ещё неуверенно, неловко взмахивая крыльями, но с таким явным восторгом, словно собака, наконец увидевшая хозяина. Хагрид широко раскинул руки, готовясь его поймать.

Я заметила поднятое жало и изо всех сил толкнула Хагрида в бок. Сдвинуть его оказалось почти так же трудно, как каменную стену, но он всё-таки покачнулся и отступил примерно на фут. Этого хватило: жало пронеслось мимо его шеи и глубоко вонзилось в деревянный дверной косяк. Детёныш забился, пытаясь выдернуть хвост, а Хагрид, окончательно потеряв равновесие, задел плечом высокую стойку с четырьмя лампами. Стойка накренилась и начала падать. Лампы одна за другой ударились о пол и разбились. Теплица погрузилась в темноту.

* * *

В темноте слышались только крики и звон осыпающихся осколков. У второй двери Невилл пытался навести порядок, требуя выходить по одному и держаться за стеллажи; Джастин без конца повторял, что створка открывается внутрь, а Ханна деловито вела счёт тем, кто успел выскочить наружу.

Хагрид отчаянно звал Норберта, Гарри пытался докричаться до самого Хагрида, а далеко у замка глухо заливался лаем Клык. Я замерла в дальней секции возле полок с луковицами — в сплошном мраке едва угадывались лишь мутные серые прямоугольники окон.

Рядом со мной стоял Рон.

Я узнала, что Рон рядом, только когда он заговорил:

— Оно идёт, — сказал он.

— Где?

— Слева.

Ни шагов, ни дыхания я не слышала. По голосу Рона было ясно, что он тоже.

Но откуда-то знал.

— Рон, к двери.

— Угу, — сказал Рон и остался на месте.

Жало вонзилось Рону в левое предплечье. Сам момент удара я пропустила: Рон лишь слегка качнулся, словно кто-то нечаянно задел его плечом в коридоре. В следующую секунду из-под рукава его мантии вырвался белый свет. Я сперва подумала, что это кровь, но по ткани растекалось пламя. Совершенно белое, без дыма и ощутимого жара, оно тихо шелестело, напоминая воду, бегущую между камнями. В его свете проступили очертания стеллажей, разбитые горшки и лицо Рона.

Он разглядывал собственную руку с таким раздражением, будто всего лишь испортил новую мантию. Теперь я наконец смогла как следует рассмотреть детёныша и поняла, какое существо всё это время скрывалось внутри яйца. Я уже встречала таких раньше, причём не на книжных иллюстрациях, а живых, на каменистых склонах, где местные жители считали их совершенно обычными обитателями. Там их называли особым словом, которое в этой теплице, кроме нас с Роном, никто не знал. Тем временем Рон поднял правую руку. Он ничего не произнёс и даже не потянулся за палочкой. Просто в один миг его ладонь была пустой, а в следующий в ней появился прямой меч с узким белым клинком, испускавшим такое же мягкое сияние, как пламя под левым рукавом.

Рон шагнул вперёд и нанёс один короткий, точный удар. Без замаха, без единого звука. Белое пламя на его руке мгновенно погасло. Мантикора рухнула на пол среди разбитых горшков и больше не шевелилась. Я перевела взгляд обратно на Рона, но меча в его руке уже не было. Он исчез так же внезапно, как появился.

Рон опустил рукав.

— Ты узнала ее?

— Да.

— Мантикора.

— Да.

Рон поднял с пола разбитый горшок и поставил его на стеллаж, ровно, будто это могло что-нибудь исправить. За стёклами уже мелькал фонарь.

* * *

Свет проник в теплицу через вторую дверь.

Сначала фонарь, затем один «Люмос», другой — и теплица осветилась ярче, чем днём.

В проёме стояла Макгонагалл: поверх мантии накинута шаль, палочка поднята. Было видно, что она бежала. За её плечом, бледный, в школьной мантии поверх явно домашней рубашки, стоял Драко Малфой.

Драко смотрел не на нас и не на разбитые горшки.

Он смотрел на пол между стеллажами.

— Все живы? — резко спросила Макгонагалл.

— Шестеро добрались до второй двери, — ответила Ханна. — Я считала!

— Остальные здесь, — сказал Невилл, оборачиваясь. — Всего девять, с Хагридом.

— Девять, — подтвердил Джастин. — Я тоже считал.

Макгонагалл обвела теплицу взглядом, находя каждого по очереди: Невилла у второй двери, Ханну, Джастина, Дина с прижатым к груди блокнотом, Падму — босую, потому что она где-то потеряла башмак, — Гарри, Рона и меня. Затем увидела Хагрида возле тела.

Её взгляд опустился на пол.

— Мистер Малфой, останьтесь в дверях, — приказала она.

Драко остался.

Профессор прошла между стеллажами и остановилась в двух шагах от тела. За её спиной в теплицу вошёл директор.

Он вошёл тихо и не раньше Макгонагалл. Я специально посмотрела на дверь: мне очень хотелось знать, где он был до этого. От замка до теплиц семь минут хода. Макгонагалл явно бежала. Дамблдор — нет.

— Рубеус, — тихо позвал он.

Хагрид стоял на коленях рядом с телом. Не плакал, не шевелился. Только упирался ладонями в пол и смотрел.

— Рубеус, встань, пожалуйста, — попросил Дамблдор.

— Нет, — ответил Хагрид.

Дамблдор присел рядом с существом, придерживая полы мантии, и некоторое время молча его рассматривал. Детёныш лежал на боку и за прошедший вечер успел заметно увеличиться в размерах. Теперь он напоминал скорее крупную собаку, чем кота. Подсохшая шерсть приобрела песочный оттенок, длинный хвост вытянулся вдоль пола, а жало при ярком освещении выглядело удивительно аккуратным, почти как тонкий хирургический инструмент.

Одно крыло осталось раскрытым и лежало поверх черепков. В полном свете было видно, насколько оно драконье: та же плёнка, те же тонкие спицы, тот же сгиб. Если бы кто-нибудь вошёл в теплицу и увидел только это крыло, он сказал бы ровно то, что говорил Хагрид в хижине.

Морда у существа была широкой и приплюснутой, с высоким выпуклым лбом. Теперь, когда я могла рассмотреть её при нормальном свете, сходство с кошкой казалось ещё менее убедительным, чем при первой встрече в хижине.

Хагрид очень медленно произнёс:

— Мантикора.

Никто не ответил.

— Мантикора это, — повторил Хагрид громче, будто кто-то собирался спорить. — Детёныш мантикоры. Я их на картинках видал. У них морда… у них морда вот такая и есть.

— Да, — сказал Дамблдор.

— Я его на руки взять собирался, — прошептал Хагрид.

— Знаю, — ответил Дамблдор.

Хагрид наконец опустил голову.

Я стояла рядом с Роном, у стеллажа с луковицами, и молчала. Я ведь знала этих существ. Видела живыми, целыми стаями, на склонах другого мира. И всё моё знание не помогло ни на секунду.

Дамблдор поднялся. У ножки опрокинутой стойки лежал кусок тёмно-серой скорлупы — тот самый, который Хагрид поднял в хижине и машинально сунул в карман. Должно быть, он выронил его, когда упал. Директор поднёс находку к свету.

— Чары подобия, — сказал он. — Наложены на внешний слой. А сняты изнутри.

— Изнутри? — спросила Макгонагалл.

— Ростом, — пояснил Дамблдор. — Детёныш разорвал их, когда стал больше, чем предусматривал рисунок. — Он положил чешуйку на стол. — Хорошая работа. Я смотрел на яйцо десять дней назад и ничего не заметил.

Макгонагалл резко повернулась к нему, и я невольно сделала то же самое. Ещё десять дней назад мы даже не подозревали, что директор посещал хижину Хагрида и лично осматривал яйцо. Дамблдор встретился со мной взглядом, и за эти несколько секунд я успела мысленно перебрать все три условия нашего соглашения с лесничим, включая то, которое сама же нарушила. Я ждала вопроса или хотя бы намёка на то, что директор обо всём знает, однако он ничего не сказал и просто отвёл глаза.

— Минерва, детей в больничное крыло. Всех, — распорядился директор.

* * *

В больничном крыле Помфри работала быстро и почти не разговаривала. От этого было ещё тревожнее.

Серьёзно никто не пострадал. Падма рассекла ступню, наступив на черепок. Джастин потянул плечо: створка теплицы открывалась внутрь, а он всё-таки попытался толкнуть её наружу. Дин порезал руки, собирая осколки. Ханна не пострадала вовсе и, пока Помфри занималась остальными, записывала на обороте этикетки всё, что разбилось.

Хагрид остался в теплице. Когда нас уводили, он всё ещё сидел возле тела Норберта.

— Рукав, — сказала Помфри, остановившись перед Роном.

— Чего? — не понял Рон.

— Закатайте рукав, мистер Уизли.

Я стояла в двух шагах и очень старательно не смотрела.

Рон закатал рукав.

Помфри взяла его руку и повернула предплечье к свету.

Я досчитала до четырёх.

— Где? — спросила Помфри, внимательно осмотрев кожу.

— Что где? — переспросил Рон.

— Вы вошли сюда, прижимая эту руку к себе. Я предполагала увидеть по меньшей мере ожог.

— Я ударился, — сказал Рон. — О стеллаж.

Помфри провела пальцем по его предплечью. Я видела оттуда, где стояла, тонкую белую полоску, не толще нитки, похожую на старый шрам, который давно перестали замечать.

— Это у вас откуда? — поинтересовалась Помфри.

— Не помню. Давно, — ответил Рон.

— Хм, — произнесла она.

Она ещё раз повернула его руку, потом отпустила.

— Яд мантикоры не даёт ране затягиваться около суток, — сказала Помфри, скорее себе, чем нам. — Это известно каждому, кто сдавал экзамен по целительству. Рана закрывается только после противоядия, которого в школе нет: мантикоры в Британии не водятся.

Она записала что-то в журнал.

— Вам повезло, мистер Уизли.

— Ага, — сказал Рон.

Помфри занялась осмотром Гарри, а я наконец позволила себе выдохнуть. Получилось неожиданно громко, и я поспешила сделать вид, что ничего не произошло. Макгонагалл всё это время молча стояла у двери, наблюдая за нами. Когда мадам Помфри закончила осмотр, профессор подошла к середине палаты. Я приготовилась к неизбежному наказанию: снятию очков с факультета, отработкам и письму родителям. Пока она собиралась заговорить, я успела придумать три возможных оправдания, хотя ни одно не казалось особенно убедительным.

— Все возвращаются в свои гостиные, — сказала Макгонагалл. — Мисс Патил и мистер Финч-Флетчли останутся до утра. Мистер Малфой, вас проводит профессор Снейп.

Она помолчала.

— Об этом мы поговорим не сегодня, — добавила она.

* * *

Ответ Скамандера пришёл на следующее утро. За завтраком я обнаружила возле своей тарелки конверт и сразу узнала знакомый почерк Ньюта. В начале письма он извинялся за задержку: последние шесть дней он провёл в Сноудонии, где не было возможности отправлять и получать совиную почту. Вернувшись домой, он обнаружил сразу два моих последних письма и поспешил ответить. На этом вступительные любезности закончились, и Скамандер перешёл непосредственно к делу.

Он не знал ни одного вида, у которого яйцо было бы теплее субстрата на двенадцать градусов. Ни один известный ему дракон не сбрасывал наружный слой скорлупы. Присланная чешуйка сохранила след наложенных чар, а её гладкая сторона принадлежала не драконьему яйцу.

По словам Скамандера, существовала старая и весьма неприятная практика: кладку особо опасного хищника выдавали за яйцо другого магического существа. Так контрабандистам удавалось скрыть настоящий товар даже от покупателей.

Последние четыре строки я запомнила почти дословно.

«Мисс Грейнджер. Я не знаю, где находится это яйцо, и больше не считаю нужным спрашивать. Если в момент вылупления рядом окажутся люди, пусть это будут взрослые люди, и пусть их будет не меньше трёх. Если вы не можете этого обеспечить, обеспечьте, чтобы рядом не было никого. Отвечайте немедленно, в любое время суток».

Сова устроилась на спинке соседнего стула и терпеливо ждала ответа. Я продолжала смотреть на письмо, мысленно восстанавливая последовательность событий. Скамандер отправил его вчера днём. Если бы сова прилетела хотя бы на двенадцать часов раньше, я успела бы прочитать предупреждение до того, как Клык доставил записку от Хагрида.

Каких-то двенадцать часов могли изменить всё, но теперь рассуждать об этом было бессмысленно. Падма, которую мадам Помфри выписала из больничного крыла как раз к завтраку, опустилась на скамью рядом со мной и без всякого разрешения принялась читать письмо через моё плечо.

— Он ни в чём тебя не обвиняет, — тихо сказала Падма.

— Я заметила, — ответила я.

— Гермиона.

— Да?

— Я бы хотела, чтобы ты мне сказала, — произнесла Падма.

— Знаю, — ответила я.

Падма взяла тост и принялась намазывать масло, тщательно, до самого края.

— Кстати, — сказала она, не поднимая глаз, — Макгонагалл привёл Малфой.

Я подняла голову.

— Откуда ты знаешь? — спросила я.

— От Ханны. Он был на дорожке к хижине, после отбоя, один. Увидел что-то в окно и побежал в замок. Макгонагалл шла по второму этажу ему навстречу.

— Шла по второму этажу, — повторила я, насторожившись.

— После отбоя, — подтвердила Падма. — Я тоже об этом подумала.

— Я бы всё равно пошла в теплицу, — добавила она. — Там были мои семена.

— Знаю.

— Но стояла бы лицом к двери, — закончила Падма.

Точнее за последние два дня мне никто ничего не говорил.

Гарри подсел к нам, когда я уже писала ответ.

Гарри выглядел невыспавшимся, но спокойным. Так бывало, когда он наконец складывал разрозненные кусочки в одну картину.

— Я всё думал, зачем он отдал яйцо, — сказал Гарри. — Ночью понял.

— Говори, — попросила я.

— Он не отдавал яйцо, — сказал Гарри. — Он покупал разговор.

Я отложила перо.

— Ему нужно было узнать про Пушка, — продолжал Гарри. — Для этого надо было, чтобы Хагрид говорил долго, с удовольствием и про зверей. За один вечер. Он заплатил за это яйцо, которое всё равно собирался выбросить, потому что держать его нельзя, продать нельзя и везти через границу нельзя. И получил всё, что хотел, за три проигранные партии.

— А мантикора? — спросила я.

— Думаю, он просто не знал, что внутри, — сказал Гарри. — Купил замаскированную кладку у такого же, как он.

— Нет, — сказала я. — Он знал.

— Почему? — Гарри нахмурился.

— Потому что чары держались девять дней, не рассыпались от тепла и не выдали себя даже директору, — объяснила я. — Такие чары не покупают вместе с яйцом на рынке. Их обновляют.

Гарри помолчал.

— Тогда он знал, что случится, — проговорил Гарри.

— Он знал, что что-то случится. Когда и с кем — вряд ли, — возразила я.

— И никто его не остановил, — сказал Гарри. — Он даже не прятался особенно. Пришёл в трактир, сыграл в карты и ушёл.

Он перевёл взгляд на преподавательский стол, и я невольно посмотрела в ту же сторону. Место профессора Квиррелла было занято. Он сидел, как обычно, прижимая к груди книгу, бледный, с глубокими тенями под глазами. Перед ним стояла чашка чая, к которой он время от времени прикладывался, совершенно не обращая внимания на еду. Я вспомнила, что кабинет Защиты от тёмных искусств располагался в западном крыле, а его окно выходило как раз в сторону теплиц.

Ночью, когда нас провожали из больничного крыла обратно в гостиные, мы проходили по коридору шестого этажа. Я тогда почти машинально оглядывалась по сторонам и совершенно точно видела свет в кабинете Квиррелла. Оттуда до теплиц было не больше двух минут бегом, причём происходящее возле них прекрасно просматривалось из окна. Однако за всё время, пока мы пытались справиться с существом, профессор так и не появился.

* * *

Альбом придумал Дин — не из доброты, а потому что не знал, куда деть рисунок.

В первые полминуты он успел набросать мокрого детёныша на столе среди черепков — одной линией, как умел, когда не старался. Потом всё завертелось, и Дин просто прижал блокнот к груди. Так и держал его до больничного крыла.

В пятницу он подошёл ко мне в клубной комнате и положил блокнот на стол.

— Не знаю, выбросить это или нет, — признался Дин.

Я посмотрела на рисунок.

На рисунке было существо, которого уже не существовало. Дин успел запечатлеть его до того, как испугался. Норберт сидел среди черепков, подняв голову. Никакого ужаса — только растерянный новорождённый зверёк.

— Не выбрасывай, — сказала я.

— Тогда что с ним делать? — спросил Дин.

— Отдай Хагриду, — предложила я.

Дин посмотрел на меня так, будто я предложила несусветную глупость.

Он всё же сделал альбом.

Невилл принёс плотную папку, Ханна разлиновала первую страницу, а Падма аккуратно надписала сверху: «Норберт» и дату. Дин перерисовал набросок начисто, добавил второй рисунок — хижину с открытой дверью — и оставил между ними пустой лист.

— А это зачем? — спросила Ханна, заметив пустую страницу.

Дин ответил не сразу.

— Я думал, там будет первый огонь, — объяснил Дин. — Он же должен был дышать огнём. Я место оставил.

Пустую страницу так и не стали заклеивать.

* * *

В субботу я отправилась к Хагриду одна и осталась у него до темноты. Он впустил меня без возражений, но за весь вечер почти ничего не сказал. Камин был вычищен до голого камня, песок тщательно выметен, а железный противень убран в сарай. На столе остался только дневник наблюдений, раскрытый на последней странице. В графе «поведение» Хагрид записал одно слово: «качается».

Клык устроился рядом со мной, положил тяжёлую голову мне на колени и так пролежал до самого вечера. На подоконнике я заметила альбом Дина. Хагрид не стал его прятать, но ни разу не притронулся к нему при мне. Я попыталась извиниться, сказала, что мне очень жаль случившегося и что следовало обратиться к Дамблдору ещё в пятницу, когда появились первые признаки неправильного развития яйца.

Потом добавила, что Хагрид ни в чём не виноват, хотя сама прекрасно понимала, насколько сомнительно звучат эти слова после всего произошедшего. Он выслушал меня молча, не отрывая взгляда от холодного, пустого камина.

Потом он сказал:

— Он ко мне бежал.

Я промолчала.

— Он ведь только родился, — продолжил Хагрид. — Он и видел-то за всю жизнь трёх человек. А как меня услышал, так сразу ко мне.

Он взял со стола тряпку, которой вытирал чистый уже стол, и сложил её вдвое.

— Он ко мне бежал, Гермиона.

Я сидела, гладя Клыка, и смотрела в пустой камин. Я могла рассказать Хагриду о раскрытом жале, которое прошло в нескольких дюймах от его шеи, но не сказала.