Возвращение легенды (гет)

* * *

Длинная витая свеча отражалась в зеркале, бросала блики на бронзовую раму, на медный полог волос. Кили никогда не надоедало смотреть, как его жена расчесывается. Вот и теперь, застав ее за этим занятием, он не удержался, чтобы не подойти, не начать пропускать сквозь пальцы бесконечные шелковистые пряди. Даже не сразу вспомнил, что хотел рассказать.

— Прилетел ворон от Дис, — наконец восстановил свою мысль, с которой шел в спальню, Кили.

— Пока я была в деревне, да? — уточнила Тауриэль, чуть откидываясь головой ему в руки и глядя на их совместное отражение в зеркале — большом, богатом, привезенном с одной из столичных ярмарок. Что никогда не надоедало ей — так это смотреть на них двоих вот так. — И что же пишет принцесса Эребора?

— Она пишет не как принцесса, а как бабушка, — усмехнулся Кили, отчего его черная густая борода шевельнулась и расползлась к ушам. Настоящей гномьей гордости у него так и не отросло, но окладистой, пусть и не длинной порослью он обзавелся — не хуже, чем у Торина времен похода на Смауга. — Гири опять утащил Дэль на дальнюю охоту к Железным холмам. Сказали, что на неделю, а вернулись спустя десять дней. Дис вся изволновалась и жалуется в письме на них, а Двалин сказал, что это ерунда и просто дети растут. На него она тоже за это жаловалась.

— Она вечно на него ворчит, особенно когда он прав, — лукаво приподняла брови эльфийка. — А он снова прав, и ничего с этим не поделать. Она уже забыла, какими были вы в эти годы?

— Судя по всему, нет, оттого и волнуется, — не унял улыбки гном. — Но мы же как-то дожили до своих лет и даже весьма неплохо!

Мимолетная тень пробегает по тонкому веснушчатому лицу. Тауриэль тупит взор, отводя его от зеркальных их двойников, тон ее сохнет, как трава под июльским солнцем.

— Кили, твою дочь зовут Эдельвейс. Почему ты вечно зовешь ее Дэль?

— По привычке… — с шутливой виноватинкой чешет в затылке благословенный отец. — Ты же знаешь, у икхзад обычно короткие односложные имена.

— Но ее зовут так уже пятьдесят три года* — достаточно, чтобы сменить привычки. И ты сам выбрал именно это имя. Зачем было тогда называть так дочь, если ты постоянно кличешь ее иначе?

— Потому что ты для меня — как эти эдельвейсы, а она — твоя дочь, — низко и мягко рокочет Кили, склонившись к острому ушку, его руки ложатся на плечи, укрытые тонкой сорочкой, движутся навстречу друг другу, смыкаются в объятие поверх ключиц. Тень, не в силах соседствовать с ними, сбегает, оставляя бледный лик просветленным и нежным.

— Как и твоя, — зарываясь в него, для порядка возражает Тауриэль, уже поднимаясь и разворачиваясь ему навстречу.

— От меня у нее только волосы да рост, — тихо смеется Кили, подхватывая жену на руки. — И то рост — от прежнего меня.

— И зубило… под лопаткой! — заливается Тауриэль, обхватывая его за шею.

— О, моя эльфийская жена сыплет гномьими поговорками?! — притворно изумляется Кили на пути к широкой дубовой кровати под распахнутым настежь окном.

— С кем поведешься, мелет нин… — шепчет та, а потом ничего уже больше не говорит.

* * *

Возок, запряженный двумя лошадками, въехал в огороженный круг и тут же затерялся среди сотен таких же, среди шатров, навесов, прилавков, воодушевленной толчеи — всего того, что сопутствует каждой ярмарке на Пеленнорских полях. Всякий год они выбирались сюда — других посмотреть, себя показать, пристроить в хорошие руки игрушки, шкатулки и мебель, что копились в мастерской Кили от ярмарки до ярмарки.

Так и не определившийся в юности с ремеслом — кроме воинского, разумеется, — он нахватался от собратьев понемногу того и этого, чего недостало бы, чтобы гномы уважительно клонили бороды, признавая работу истинного мастера, но для людей, не искушенных столь тонкими и кропотливыми работами, хватало с лихвой. Содержимое их возка всегда расходилось влёт, взамен тяжеля кошель честной монетой.

К резным стульям и ларцам с хитроумными замочками Тауриэль добавляла свои сборы трав — от разных хворей и просто для ароматного чая или чтоб положить в бельевой сундук. На этот товар хотельцев всегда находилось меньше, но и ей никогда не доводилось увозить привезенное обратно.

В этот же раз ярмарка затевалась грандиозная, каких они ещё не видали. И то сказать: в честь восшествия на гондорский престол нового Короля никакой размах не оказался бы лишним.

Распродавшись (даже быстрее против обычного), Кили с Тауриэль отправились бродить по рядам, присматривая гостинцы для Эдельвейс. Они всегда привозили ей что-нибудь этакое, но нынче подарок должен был быть особенным: через две луны она вступала в пору совершеннолетия, что среди кхазад приходило с первым днем восьмого десятка. Тогда же ей, как всякому полуэльфу, предстояло выбрать свою судьбу — предпочесть вечность или пойти по пути смертных.

Ни мать, ни отец не подталкивали ее к какому-либо решению, оставляя это ей и только ей, но мнение свое, конечно, имели — и делились им не при дочери, а промеж собой.

— Пусть бы была эльфийкой! — теребил Кили бороду, разглядывая ярчайшие отрезы южных тканей на одном из прилавков. Продавец с лицом цвета мореного дуба уже сверкал белками и зубами, предлагая хорошую цену. — Никуда не нужно спешить, всё успеется…

— Ты точно говоришь сейчас про Эдельвейс? — усмехалась Тауриэль, но от заинтересовавшего было прилавка отвернулась и зашагала дальше. — Торопиться жить — это у вас с ней семейное. И где ты видел эльфийку ростом в два аршина?**

— Там же, где и гнома почти в четыре локтя, — слегка преувеличив, выпячивал грудь колесом Кили.

— Вот в том и дело, — вздыхала Тауриэль. — Навряд ли она приживется среди моего племени. А среди твоего — она своя.

«И что ей делать, когда один из юных бородачей Эребора отзовется в ее сердце? — не говорила уже, но думала она. — Нет, не могу я желать дочери той судьбы, что лишь по случайности миновала меня саму»

— Ладно, что уж тут, это только ей решать, никому иному, — выводил ее из задумчивости Кили, увлекая к следующему лотку. — Смотри, какой славный охотничий рог. Как по-твоему, понравится ли он Дэль?..

Там-то, среди торговых рядов их и углядел Гэндальф. Подошел, тепло поздоровался, справился о делах, а потом зазвал с собой в харчевню неподалеку, что наливала и накладывала так же, в одном из ярмарочных шатров.

У волшебника, как обычно, был ворох новостей, одна невероятнее другой. На расспросы, где он был последний год и чем занимался, что так и не нашел времени заглянуть в гости, Гэндальф только попыхтел трубкой, а потом щедро глотнул вина из глиняной кружки и заговорил:

— Простите старика, друзья мои, но было совершенно не до визитов. Верховный маг потерял рассудок и возжелал подмять под себя весь Белый совет. Он готовил мятеж, выводя у себя в подземельях под Ортханком каких-то колдовских оркоподобных тварей.

— Но зачем? — ужаснулась Тауриэль, невольно содрогаясь при упоминании об орках. Верховный маг Саруман обитал не так уж далеко от них, и представить себе, что в считаных днях пути, оказывается, творилось такое…

— Он был против воцарения истинного короля и перерасстановки сил в Арде, — пожал плечами волшебник, снова отдавая должное вину. — А для того, можно сказать, пошел по стопам Саурона.

— И отчего ты решил, что он утратил рассудок? — недоверчиво прищурился на истари Кили. — Может, его просто устраивал текущий расклад, где он главный? Может, он всегда был властолюбцем, не считающимся с последствиями?

— Оттого, что предположить второе куда неприятнее, чем первое, — сокрушенно отвечал тот — так, будто ничего нового для него гном не озвучил. Да так оно, скорее всего и было. — И оттого, что одно совершенно не исключает другое. Кто в своем уме будет заигрывать с Тьмой и готовиться ввергнуть Средиземье в пучину новой войны?

— И чем всё закончилось? — понимая уже, что закончилось хорошо, иначе бы Гэндальф не обнимался тут с кружкой, уточнила Тауриэль. — Мы в нашей тихой обители оказались как нельзя далеки от всех гроз, что сотрясают троны и замки. Даже от тех, что гремели под самым нашим боком.

— Саруман низложен, его подземелья затоплены вместе со всеми тварями, а крепость взяли измором, — остро блеснул волшебник из-под бровей, ставших ещё кустистее, чем раньше. — Его посох переломлен и не имеет более силы.

— И кто же теперь возглавляет Белый совет? — уже подозревая истину, но желая в том убедиться (с этими волшебниками никогда нельзя быть ни в чем уверенным!), уточнил Кили.

Старый маг сделал над столешницей жест, будто кланяется. Его ветхая, пепельного цвета хламида чуть распахнулась, явив краешек чего-то ослепительно-снежного под ней.

— Гэндальф Белый, к вашим услугам.

— Вот так отвлечешься от легенд да сказаний на жалкую неполную сотню лет — и на тебе! — рассмеялся Кили, поднимая кружку. — Тогда за Самого Важного чародея Арды!

— И за покой, позволяющий не обращать внимания на такие мелочи, как новые короли и чародеи! — прибавил Гэндальф, поплотнее запахиваясь и улыбаясь в седую бороду.

_____________________

* Эдельвейс здесь уже 53 — почти взрослая по гномьим меркам. Нигде не упоминается возраст гномьего совершеннолетия (в отличие от хоббитов, у которых он — 33). Но гномы живут дольше хоббитов. Единственная привязка из всяких доп.материалов Профессора — это упоминание, что до 40 лет юных гномов не берут с собой на охоту и в походы. Деревенских мальчишек в давние времена начинали приобщать к охоте лет с 10-12, оруженосцами становились в 14-15. Вот из этой параллели я и исхожу. Если 40 гномьих — примерно 12 человеческих, то 18 человеческих — примерно 70. Это согласуется с тем, что Кили был очень молод во время похода с Торином, ему было 76. Из расчета продолжительности гномьей жизни в 300-350 лет — как раз лет 18-19-20.

Так что Эдельвейс тут подросток. И, конечно, чудит, будучи у бабушки в Эреборе))

** Примерно 140 см.