Гермиона: Отражение Еиналеж (джен)

Разговор, который профессор Макгонагалл обещала отложить, состоялся в понедельник в половине девятого утра.

В её кабинете нас было четверо: Гарри, Рон, я и Драко Малфой. Остальных не вызвали. Невилл, Ханна, Джастин, Падма и Дин находились в теплице с ключом, полученным от профессора Стебль, до отбоя и по разрешению преподавателя, и претензий к ним у школы не было. Я узнала об этом за завтраком и впервые за три дня почувствовала что-то похожее на облегчение.

Макгонагалл не предложила нам сесть. Она стояла за столом, на котором лежали три листа: отчёт Помфри, список разбитого имущества, составленный Ханной на обратной стороне этикетки, и чистый пергамент.

— Мистер Поттер. Мистер Уизли. Мисс Грейнджер. С какого числа вы знали о яйце?

— С двенадцатого, — ответила я.

— Сегодня двадцать седьмое.

— Да, профессор.

— Пятнадцать дней.

Она произнесла это без выражения, будто проверила подсчёт и не нашла ошибки.

— Мисс Грейнджер, вы приходите ко мне с вопросами о пределах допустимого примерно раз в две недели. Вы спрашивали меня, можно ли ученику обращаться в Министерство через голову школы. Вы спрашивали, обязан ли префект сообщать о нарушении, если нарушитель уже прекратил нарушать. Я помню оба разговора, потому что находила их полезными.

Я молчала.

— В этот раз вы не пришли.

Вот это и было наказанием. Остальное оказалось арифметикой.

— По пятьдесят баллов с каждого, — сказала Макгонагалл. — Гриффиндор теряет сто, Когтевран пятьдесят, Слизерин пятьдесят.

Драко шевельнулся.

— Профессор, но я привёл вас туда.

— После отбоя, мистер Малфой, с дорожки, ведущей к хижине лесничего, где вы находились один, не имея на это никакого права. Вы поступили правильно. Вы поступили правильно во время нарушения правил. Эти два обстоятельства учитываются отдельно.

— Отец получит письмо?

— Отец получит письмо.

Драко посмотрел прямо перед собой и больше ничего не сказал.

— Отработка в воскресенье после ужина, — продолжала Макгонагалл. — Все четверо. Распоряжаться вами будет Рубеус Хагрид.

Я подняла голову.

— Хагрид?

— У него есть работа в лесу, для которой нужны четыре пары рук и которую он по понятным причинам неделю не делал. — Она взяла перо. — Если вы собираетесь спросить, считаю ли я разумным отправлять вас в Запретный лес с человеком, которому вы предыдущие десять дней помогали нарушать закон о разведении опасных существ, то отвечу: не считаю. Директор считает иначе. Я записала своё мнение в журнал.

Она сделала короткую запись и подняла на нас глаза.

— Мистер Уизли, вы свободны. Мистер Малфой, вас ждёт профессор Снейп. Мистер Поттер, задержитесь.

Я осталась стоять.

— Мисс Грейнджер, вас я не задерживала.

— Я хотела сказать, что это было моё решение. Гарри и Рон согласились с ним, потому что я привела им доводы. Если бы я в пятницу пришла к вам…

— Мисс Грейнджер.

— Да, профессор.

— Благородство я учту отдельно, — сказала Макгонагалл. — Оно не меняет арифметику. И не пытайтесь объяснить мне, что одиннадцатилетние дети приняли ваше решение из уважения к вашим доводам. Я преподаю тридцать девять лет.

Я вышла в коридор.

Гарри догнал меня у следующего лестничного пролёта. Он не стал рассказывать, о чём с ним говорили, а я не стала спрашивать.

— Сто баллов, — сказал он наконец.

— Сочувствую.

— Вуд меня убьёт.

— Вуда волнует кубок по квиддичу, а не школьный.

— Вуда волнует всё, где есть счёт.

Внизу, у поворота на лестницу, нас обогнал Драко. Он прошёл мимо, не повернув головы, и впервые за три дня мне это показалось совершенно естественным.

* * *

В Когтевране о пятидесяти баллах узнали к обеду.

Никто не сказал мне ни слова. Лучше бы сказали: на факультете, где треть разговоров состоит из уточнений и поправок, молчание требует отдельного усилия.

За ужином Энтони Голдштейн сел напротив меня, поставил локти на стол и спросил:

— А правда, что он уже умел летать? — спросил Энтони.

— Он один раз раскрыл крылья в прыжке, — ответила я.

— То есть почти.

— То есть не умел.

Энтони кивнул, подумал и сказал:

— Пятьдесят баллов — это восемь уроков Чар с правильными ответами у всего факультета.

— Я знаю, — сказала я.

— Я не в укор. Я просто посчитал.

И правда, никакого укора в его голосе не было. Через минуту он уже объяснял Терри, что при нынешнем отрыве Слизерина кубок всё равно не был реален, а Терри возражал, что реален он был именно при нынешнем отрыве.

Падма, сидевшая рядом, подвинула мне блюдо.

— Они отойдут, — негромко сказала Падма.

— Я ни на что не жалуюсь.

— Ты сегодня ни с кем не поспорила. Ни разу за весь день. — Падма посмотрела на меня. — Мне это не нравится гораздо больше, чем пятьдесят баллов.

* * *

Во вторник утром Падма поняла, что расписание подготовки к экзаменам, над которым она работала почти весь апрель, перестало соответствовать действительности. Причина заключалась в профессоре Флитвике: на последнем занятии он объявил, что практический экзамен будет включать не только заклинания, пройденные за весенний семестр, но и несколько упражнений, которые мы выполняли ещё осенью. Падма, разумеется, знала об этом и раньше, однако до сих пор рассчитывала, что достаточно повторить старые темы по конспектам. Теперь она решила выделить для них отдельные часы.

Я застала её в факультетской гостиной возле окна. На столе лежали три листа пергамента, линейка, чернильница и небольшая стопка цветных карточек. Падма проводила линейкой очередную вертикальную черту, деля неделю на учебные дни.

— Если ты собираешься снова занять все вечера, — сказала я, устраиваясь напротив, — предупреждаю заранее: в пятницу я ничего делать не буду.

— Я тоже, — ответила Падма, не поднимая головы. — По крайней мере, после ужина.

Я заглянула в расписание: не ослышалась ли?

— А что случилось?

— Ничего, — отозвалась Падма. — Просто в прошлый раз ты оказалась права. Если заниматься без перерывов, к концу недели начинаешь путать даже то, что знала раньше.

Падма отложила линейку и повернула лист ко мне. На пятницу действительно приходилось только два коротких занятия, причём оба до ужина. Субботнее утро оставалось свободным.

— И что ты собираешься делать в субботу? — спросила я.

— Пока не решила. Может, погуляю. Может, почитаю что-нибудь, что не задавали преподаватели.

— Звучит опасно. Вдруг тебе понравится? — поддела я её.

Падма усмехнулась и потянулась за карточками.

— Между прочим, я нашла у себя дома книгу индийских волшебных сказок. Родители прислали её вместе с весенней одеждой. Там есть несколько историй, которые мне в детстве рассказывала бабушка.

— Принесёшь почитать?

— Конечно. Только сначала сама закончу.

Она подвинула ко мне расписание, предлагая проверить, не совпадают ли дополнительные занятия с Макгонагалл с практикой Чар. Я просмотрела строки, нашла одно наложение в четверг и перенесла наш общий час на среду. Падма молча исправила время и свернула пергамент. Даже спорить не стала.

Из окна гостиной открывался вид на озеро. У берега уже появилась густая молодая трава, на воде лежали длинные полосы утреннего света, а возле каменной дорожки двое второкурсников пытались запустить бумажного змея, зачарованного для самостоятельного полёта. Змей упорно кружил вокруг головы одного из мальчиков, хотя тот направлял палочку в сторону открытого неба. На третьем круге бумажная конструкция зацепилась за ветку дерева, и оба принялись спорить, кому теперь лезть за ней.

— Интересно, — сказала Падма, заметив мой взгляд, — почему они не используют простое призывающее заклинание?

— Возможно, потому что ещё не проходили.

— Тогда могли бы попросить кого-нибудь постарше.

— Но это лишило бы их возможности залезть на дерево.

Падма посмотрела на мальчика, который уже примерялся к нижней ветке, и закрыла расписание.

— Пойдём завтракать, пока они не решили проверить, умеет ли змей ловить людей.

В Большом зале было шумнее обычного. Весеннее солнце освещало длинные столы, в высоких окнах мелькали совы, а над головами учеников плавали последние клочья утренних облаков, созданных зачарованным потолком. За столом Пуффендуя кто-то праздновал день рождения: возле тарелки невысокой девочки стоял небольшой торт с двенадцатью свечами, которые упорно загорались снова после каждого её выдоха. Сидевшие рядом друзья считали попытки вслух, и к тому моменту, когда мы проходили мимо, добрались до семнадцати.

— Может, они зачарованы на определённое число? — предположила Падма.

— Или кто-то забыл установить условие прекращения.

— Тогда ей придётся задувать их до конца завтрака.

Именинница наконец догадалась накрыть свечи перевёрнутой чашкой. Из-под неё немедленно повалил тонкий разноцветный дым, а сидевшие рядом ученики зааплодировали так, словно она выиграла школьный кубок.

Мы заняли места возле Энтони и Терри. Энтони изучал список участников экзаменационных занятий, а Терри пытался убедить его, что в клубной комнате необходимо оставить хотя бы один стол для обычных посетителей.

— Если занять всё помещение, — говорил Терри, — люди перестанут приходить просто посидеть. А оно вообще-то не только для подготовки к экзаменам.

— Я не предлагаю занимать всё помещение каждый вечер, — возразил Энтони. — Только во вторник и четверг.

— Во вторник и четверг там играют в шахматы, — напомнил Терри.

— Перенесём шахматы к окну, — предложил Энтони.

— А второкурсников с Чарами куда? — не отступал Терри.

Я налила себе чай и некоторое время слушала спор. Оба прекрасно понимали, как устроена клубная комната, и не нуждались в моих советах, поэтому вмешиваться не стала. В конце концов Терри предложил составить два варианта расписания и вывесить их на доске, чтобы сами посетители выбрали более удобный. Энтони согласился, хотя предупредил, что голосование не должно превращаться в ещё одно собрание Ассоциации.

— Слишком поздно, — заметила Падма. — Вы уже обсуждаете порядок принятия решений.

Терри рассмеялся, а Энтони с достоинством заявил, что демократические процедуры требуют времени. Спор пришлось прервать: к столу подошёл старшекурсник, желавший узнать, можно ли записаться на практику по Защите от тёмных искусств.

После завтрака мы отправились на Чары. Флитвик действительно решил повторить осенний материал, но вместо обычных упражнений устроил небольшое соревнование между парами учеников. На каждом столе стояли две деревянные коробочки с одинаковым набором предметов: перо, медный ключ, стеклянный шарик и кусочек ткани. Каждый предмет следовало поднять, перенести через черту и опустить, ни разу не задев остальные.

— Время имеет значение, — объявил профессор, стоя на стопке книг возле доски, — но точность важнее скорости. Если вы разобьёте шарик, я не стану считать упражнение успешным только потому, что вы сделали это очень быстро.

Падма работала вместе с Мэнди Броклхёрст, а мне достался Терри. Он сразу предложил разделить предметы: ему перо и ткань, мне ключ и шарик. Я согласилась, хотя заметила, что такой порядок не позволяет сравнить наши результаты по сложности заклинаний. Терри ответил, что сегодня его больше интересует успешное выполнение задания, чем чистота эксперимента.

Перо Терри перенёс без единой ошибки. Перо плавно поднялось, перелетело через линию и опустилось на стол. Ткань оказалась сложнее: её край упорно свисал вниз, задевая обозначенную границу. После двух неудачных попыток Терри сумел удержать кусочек материи горизонтально, словно тот лежал на невидимой дощечке.

Медный ключ не доставил мне затруднений, зато стеклянный шарик оказался неожиданно неудобным. Он легко поднимался, но при перемещении начинал вращаться и несколько раз пытался уйти в сторону. Пришлось изменить движение палочки, удерживая не только положение шарика, но и скорость его вращения. Флитвик, проходивший мимо, остановился и одобрительно кивнул.

— Хорошее решение, мисс Грейнджер. Вы учли свойство предмета, а не пытались заставить его вести себя как деревянный брусок.

Терри посмотрел на мой шарик, затем на собственную ткань.

— Значит, я тоже всё сделал правильно?

— Безусловно, мистер Бут. Хотя в вашем случае мне особенно понравилось, что вы не попытались сначала превратить ткань в дощечку.

Класс рассмеялся. Терри покраснел, поскольку именно такой вариант он предложил мне перед началом упражнения, но быстро оправился и заявил, что просто рассматривал все доступные способы.

К концу урока выяснилось, что быстрее всех справились две девочки с Пуффендуя, которые работали почти без слов: одна управляла предметами, другая следила за их положением и вовремя подсказывала, когда нужно изменить движение. Флитвик похвалил их согласованность, а затем предложил всему классу обсудить, какие ошибки встречались чаще всего. Большинство учеников жаловались на стеклянный шарик, несколько человек — на ткань. Один мальчик признался, что случайно отправил ключ под парту и потратил половину времени на поиски.

Домашнее задание оказалось неожиданно коротким: повторить три заклинания и записать, какие свойства предметов мешают их точному применению. Падма была довольна, поскольку это хорошо вписывалось в её новое расписание.

На перемене мы встретили Невилла возле окна. Он держал небольшой конверт с семенами и выглядел так, словно только что узнал что-то приятное.

— У серебристого вереска появились первые ростки, — сообщил Невилл. — В двух горшках с минеральной добавкой. В остальных пока ничего.

Падма подняла голову.

— Невилл, горшки же разбиты, — напомнила Падма.

— Семена целые, — сказал Невилл. — Я их в четверг из земли выбрал. Там же просто песок с минеральной добавкой, его видно по цвету. Два состава, я помнил, где какой лежал. Пересадил заново.

— Ты сидел в разбитой теплице и разбирал землю по цвету?

— А что ещё было с ней делать? — искренне удивился Невилл.

— Значит, опыт подтверждается? — спросила Падма после недолгого молчания.

— Пока рано говорить, — возразил Невилл. Нужно дождаться остальных. Но разница уже заметна.

Он достал из кармана блокнот и показал нам аккуратно нарисованную таблицу. В ней были указаны даты, состав грунта, температура и первые изменения. Даты шли без пропусков. Даже среда и четверг стояли на своих местах.

— Профессор Стебль довольна? — спросила я.

— Да, — ответил Невилл. — Она сказала, что если результаты сохранятся, можно будет повторить опыт с другой партией семян. Только уже после экзаменов.

Невилл улыбнулся, закрыл блокнот и поспешил на следующий урок. Мы проводили его взглядом, а Падма заметила, что он стал гораздо увереннее, когда рассказывает о растениях.

— Это потому, что он хорошо в них разбирается, — ответила я.

— Разумеется, — сказала Падма, но почему-то улыбнулась ещё шире.

* * *

В слизеринской гостиной у Драко Малфоя возникла проблема, не имевшая отношения ни к экзаменам, ни к Трансфигурации.

Проблема сидела на его учебнике.

Это была небольшая серая сова с растрёпанными перьями с видом законной хозяйки помещения. Она появилась в слизеринской гостиной вслед за двумя второкурсниками, когда те открыли дверь из коридора, пролетела над столами и приземлилась прямо на раскрытую книгу Драко.

— Убери её, — сказал Драко Крэббу.

Крэбб посмотрел на сову.

— Почему я?

— Потому что она сидит на моей книге, — пояснил Драко.

— Так она же твоя, — возразил Крэбб.

— Это не моя сова, — отрезал Драко.

Сова повернула голову и внимательно посмотрела на Драко. На лапе у неё не было письма, зато к перьям прилип небольшой кусочек сухой травы.

Блейз Забини, сидевший напротив, отложил перо.

— Может, она заблудилась, — предположил Блейз.

— В подземельях? — спросил Драко. — Как?

— Совы умеют летать, — напомнил Блейз.

— Благодарю за исчерпывающее объяснение.

Теодор Нотт поднял глаза от учебника и некоторое время изучал птицу.

— Она, похоже, хочет спать.

— Пусть спит где-нибудь ещё, — отрезал Драко.

Драко осторожно потянул книгу из-под совы. Та переступила лапами, сохраняя равновесие, и осталась на месте. Он потянул сильнее. Сова распушилась, расправила одно крыло и недовольно щёлкнула клювом.

— Она тебя не уважает, — заметил Блейз.

— Её мнение меня не интересует, — заявил Драко.

— Тогда почему ты с ней споришь? — поинтересовался Блейз.

Крэбб протянул птице кусочек печенья. Сова посмотрела на него, потом на печенье, склонила голову и аккуратно взяла угощение. Проглотив его, она переступила с книги на край стола и устроилась между чернильницей и стопкой пергаментов.

Драко немедленно забрал учебник.

— Наконец-то.

Он успел написать всего одну строку, когда сова прикрыла глаза и заснула. Блейз попытался выяснить, кому она принадлежит, но никто из присутствующих птицу не узнал. В конце концов Теодор предположил, что она просто нашла удобное место для отдыха.

— Здесь тепло, — сказал он. — И никто не трогает, если не считать Малфоя.

— Я её не трогал!

Сова приоткрыла один глаз, словно проверяя, не собирается ли Драко снова нарушить её покой, затем спрятала голову под крыло.

Когда через полчаса в гостиную вошёл староста, он застал пятерых первокурсников, говоривших шёпотом вокруг спящей птицы. Драко объяснил, что сова появилась сама и уходить не желает. Староста посмотрел на неё, пожал плечами и предложил открыть дверь, когда она проснётся.

— А пока пусть сидит, — добавил он. — Только чернильницу уберите. Если опрокинет, отмывать будете сами.

Драко молча переставил чернильницу на другую сторону стола.

* * *

Во вторник после обеда я пошла к хижине.

Хагрид чинил ограду загона для школьных козлов. Основательно: вытаскивал старые скобы, выравнивал жерди, подбивал колья. За неделю до этого та же ограда стояла точно так же и его совершенно не беспокоила.

— Здравствуйте.

— О. Гермиона. — Он выпрямился и вытер руки о фартук. — Ты по делу?

— Нет.

— А. Ну.

Он посмотрел на жердь, которую держал.

— Мне тут до темноты ещё.

— Я могу подавать скобы.

Он подумал и согласился.

Мы работали минут сорок. За это время Хагрид сказал восемь фраз, из которых шесть касались скоб, одна погоды и одна была такая:

— Директор сказал, что я остаюсь.

— Я знаю.

— Он сказал, в Министерство ничего не пойдёт. — Хагрид вколотил колышек тремя ударами. — Сказал, в школе хранятся вещи поопаснее.

Я догадывалась, какие именно вещи имел в виду Дамблдор. Хагрид, похоже, нет. Уточнять не стала.

Когда ограда была готова, он собрал инструменты и остановился у двери хижины.

— Гермиона.

— Да.

— Я его на опушке положил. У трёх камней, где земля сухая. — Он сказал это, глядя на свои руки. — Не в лесу. На опушке.

— Хорошо.

— Там снаружи никак не видно.

— Я не пойду смотреть.

— Да я не про тебя, — сказал Хагрид. — Я про то, что никак не видно.

Он занёс инструменты внутрь и закрыл дверь, не позвав меня на чай.

Альбом Дина по-прежнему лежал на подоконнике, и за эти дни он сдвинулся примерно на дюйм влево. Это означало, что его брали в руки.

* * *

Ответ Скамандера пришёл в среду, и в нём было шесть страниц.

На первой странице Ньют писал о мантикорах, коротко и по делу: в Британии их нет с конца шестнадцатого века, на континенте сохранилось несколько изолированных популяций в горах, они крупнее, чем принято считать, и первая опасность исходит не от жала, а от того, что молодые особи совершенно не боятся людей и охотно идут к ним. На этом месте я перестала читать и некоторое время смотрела в окно.

Следующие четыре страницы были посвящены замаскированной кладке.

Получился урок, на который я опоздала. Он описал семь признаков: вес относительно объёма, звук при лёгком постукивании по разным участкам, поведение верхнего слоя при изменении влажности, несовпадение зернистости с рисунком пятен, собственное тепловыделение, положение воздушной камеры, остаточный след чар на отслоившихся частицах. Напротив трёх из них он поставил пометку: «вы обнаружили это сами».

Шестая страница состояла из четырёх строк.

«Мисс Грейнджер, я не считаю нужным обсуждать, кто и в какой мере виноват. Вы единственный человек в этой истории, кто проверял то, что видел. Если вы собираетесь и дальше заниматься существами, вам понадобится привычка проверять ещё и то, в чём вы уверены. Если не собираетесь — жаль. Пришлите мне, пожалуйста, обе ваши таблицы измерений в чистовом виде. Я включу их в приложение к следующему изданию, с указанием вашего имени, если вы не против».

Падма прочитала последний абзац дважды.

— Он напечатает твои измерения?

— Похоже на то.

— Гермиона, это приложение к книге Ньюта Скамандера.

— Я заметила.

— И ты сидишь с таким лицом, будто получила выговор.

Я сложила письмо.

— Он напечатает таблицу температур, по которой было видно, что это не дракон, — сказала я. — Все шесть измерений. С датами.

Падма помолчала.

— Он, кажется, именно это и имел в виду.

— Да, — сказала я. — Я знаю.

* * *

Когда мы пришли в клубную комнату, возле доски объявлений стояли Гарри и Рон. Гарри держал в руках старую книгу с потёртым корешком, а Рон с таким видом смотрел на него, будто уже полчаса слушал один и тот же довод.

— Что случилось? — спросила я.

Гарри обернулся.

— Я нашёл кое-что насчёт Фламеля.

Я посмотрела на книгу. На обложке значилось «История алхимических исследований в Европе», Переплёт был перетянут нитками в трёх местах.

— Мы ведь давно знаем, кто такой Фламель, — заметила я.

— Дело не в нём, — ответил Гарри. — Я искал сведения о том, как хранят Философский камень. И нашёл упоминание о старых алхимических хранилищах.

Рон подвинул мне стул.

— Садись. Он уже полчаса пытается объяснить, почему это важно.

Я села, а Падма устроилась рядом. Гарри раскрыл книгу на заложенной странице. Там находилась схема нескольких защитных кругов, окружавших небольшой сосуд, и несколько страниц о том, как не позволить постороннему воспользоваться содержимым.

— Смотри, — сказал Гарри. — Здесь говорится, что некоторые хранилища защищают не сам предмет, а способ его извлечения. Даже если человек знает, где находится вещь, это ещё не значит, что он сможет её получить.

— Разумно, — согласилась я. — Особенно если предмет опасен.

— Тогда даже знание всех защит ещё ничего не гарантирует, — заметил Гарри.

При упоминании намерений я невольно вспомнила Еиналеж. Гарри этого, конечно, заметить не мог.

— Например? — заинтересовалась Падма.

— Например, — начал Гарри, — система может проверять, зачем человеку нужна вещь. Или признавать только определённого владельца. В книге приводятся разные варианты.

Я посмотрела на схему. Она была достаточно общей, чтобы подходить к десяткам магических устройств, но сама идея проверки намерений неприятно напоминала мне о Еиналеж.

— Ты думаешь, директор использовал нечто подобное? — спросила я.

— Возможно. И тогда человек, который получил сведения о Пушке, всё равно столкнётся с другой проблемой. Даже если пройдёт все препятствия, ему может понадобиться кто-то, кто сможет достать Камень.

Рон посмотрел на Гарри.

— И ты опять думаешь, что этот кто-то — ты?

— Я не говорил этого, — возразил Гарри.

— Но подумал, — не отступал Рон.

Гарри не ответил сразу. Он провёл пальцем вдоль строки и закрыл книгу.

— Я просто пытаюсь понять, зачем вообще устраивать столько защит, если последний барьер может быть устроен так, что злоумышленник сам ничего не получит.

— Возможно, чтобы задержать его, — сказала Падма. — Пока придут преподаватели.

— Или чтобы выяснить, кто пытается проникнуть, — добавила я.

Гарри кивнул, но выглядел не вполне удовлетворённым. Он всё ещё пытался понять, что может ждать человека за последней дверью. О Еиналеж он не знал, и мне пока нечего было добавить.

— Я хочу поговорить с Дамблдором, — сказал Гарри после паузы.

— Хорошая мысль, — ответила Падма.

— Только не знаю, станет ли он рассказывать подробности, — добавил Гарри.

— Не обязан, — заметила я. — Но ты можешь объяснить, что нашёл, и спросить, учитывает ли он такую возможность.

Гарри снова открыл книгу, словно собирался проверить формулировку вопроса, а Рон взял со стола шахматную фигуру и задумчиво повертел её в пальцах.

— Знаешь, — сказал он, — если бы я охранял что-нибудь очень важное, я бы не рассказывал даже друзьям, как именно это устроено. Не потому, что им не доверяю. Просто тогда они не смогут случайно выдать секрет.

— Ты уже говорил об этом, — напомнил Гарри.

— Значит, мысль хорошая, — заключил Рон.

Падма улыбнулась. Гарри ещё раз посмотрел на заложенную страницу и принялся обдумывать, как лучше сформулировать вопрос директору.

Потом он забрал книгу и ушёл в библиотеку, чтобы вернуть её до закрытия. Рон остался играть с Падмой, Энтони закрыл список занятий, Терри снял с доски старое расписание, и вечер продолжился обычным порядком: шахматы, учебники, разговоры и редкие взгляды на часы.

* * *

Серая сова, поселившаяся на учебнике Драко Малфоя, успела стать небольшой знаменитостью слизеринского факультета. Об этом я узнала, когда в среду возле входа в кабинет Зелий услышала, как Блейз Забини объясняет Панси Паркинсон, почему его домашнее задание пахнет рыбой.

— Потому что Крэбб решил её накормить, — говорил Забини, держа пергамент за самый край. — А она отказалась есть из рук и уронила кусок прямо на мои записи.

— Ты мог убрать пергамент, — заметила Панси.

— Я как раз писал, — возразил Блейз.

— Тогда мог убрать сову, — пожала плечами Панси.

— Малфой пытался, — добавил Блейз. — Она его укусила.

Драко, стоявший рядом, немедленно возразил:

— Она меня не укусила. Только щёлкнула клювом.

— И ты убрал руку, — не отступал Блейз.

— Потому что не собирался бороться с птицей за собственный учебник, — отрезал Драко.

Панси рассмеялась. Я прошла мимо них к своему месту, стараясь не проявлять особого интереса к разговору. Впрочем, Забини сам повернулся ко мне.

— Грейнджер, у вас в Когтевране случайно не потеряли сову?

— Какую именно?

— Маленькую, серую, — пояснил Блейз. — Считает, что слизеринская гостиная принадлежит ей.

— У нас совы обычно живут в совятне, — ответила я. — По крайней мере, никто не сообщал о переселении.

— Вот видишь, — сказал Драко Забини. — Она просто залетела не туда.

— И остаётся уже второй день, — возразил тот.

— Значит, ей нравится общество, — предположила Панси.

Драко посмотрел на неё с сомнением, но продолжать спор не стал. В этот момент открылась дверь кабинета, и профессор Снейп велел всем войти, прежде чем разговоры о домашних животных окончательно вытеснят подготовку к уроку.

Зелья в тот день оказались посвящены повторению составов, которые мы варили ещё осенью. Снейп разложил на преподавательском столе несколько высушенных корней, листьев и небольших пузырьков с порошками, затем предложил каждому ученику определить, какие ингредиенты используются в трёх знакомых рецептах и в какой последовательности их следует добавлять. На практическую часть оставалось меньше половины урока, поэтому требовалось выбрать один из составов и приготовить небольшую порцию без подсказок.

Я выбрала простое средство от мелких ожогов. Состав был несложным, зато стоило перегреть смесь или перепутать порядок двух добавок — на дне появлялся неприятный осадок. Падма занялась успокаивающим раствором для раздражённой кожи, а за соседним столом Терри долго колебался между двумя рецептами, пока не остановился на том, который, по его словам, хотя бы не мог испортить котёл.

Снейп ходил между рядами, наблюдая за работой. У стола Драко он задержался, проверил консистенцию смеси и указал на слишком быстрое перемешивание. У Невилла, который работал вместе с Гарри, профессор потребовал объяснить, почему тот уменьшил огонь раньше указанного в рецепте времени. Невилл заметно побледнел, но всё же ответил, что жидкость уже достигла нужной прозрачности, а дальнейшее нагревание могло изменить свойства одного из компонентов.

Снейп посмотрел в котёл.

— В данном случае вы правы, мистер Лонгботтом. Однако в следующий раз объясняйте принятое решение сразу, а не ждите, пока преподаватель обнаружит изменение режима.

Невилл кивнул, а Гарри осторожно повернул ручку горелки, поддерживая слабый нагрев. Невилл после этих слов чуть выпрямился. Зелья по-прежнему давались ему с трудом, но он уже не пытался механически повторять каждую строку рецепта, не глядя на происходящее в котле.

К концу урока Снейп проверил готовые образцы. Мой раствор получил одобрение, хотя профессор заметил, что при охлаждении я могла бы обойтись без дополнительного заклинания. Падме он указал на недостаточно тщательно растёртые листья, а Терри велел переписать часть наблюдений: его состав получился правильно, но описание процесса оставляло желать лучшего.

Когда остальные начали убирать рабочие места, Снейп остановился возле моего стола.

— Мисс Грейнджер, задержитесь на минуту.

Я закончила протирать поверхность, убрала инструменты и дождалась, пока кабинет опустеет. Снейп тем временем поставил проверенные образцы в шкаф, запер его и вернулся к преподавательскому столу.

— Как продвигаются ваши занятия с профессором Макгонагалл?

— Мы продолжаем работать с металлическими формами. Последнее упражнение касалось сохранения распределения материала при изменении геометрии.

— Результаты?

— Лучше, чем в феврале. Но я всё ещё трачу слишком много времени на выбор последовательности переходов.

Снейп сел и жестом предложил мне занять стул напротив.

— В феврале вы жаловались, что не можете удержать преобразование достаточно долго, чтобы получить устойчивый результат. Теперь жалуетесь на время, необходимое для расчёта. Это заметное изменение.

— Да, профессор.

— И всё же вы недовольны.

Я немного подумала.

— На обычном экзамене никто не даст мне полчаса на преобразование небольшой металлической детали.

— Вам и не придётся выполнять подобное преобразование на обычном экзамене. Комиссия установила индивидуальный порядок проверки ваших навыков, насколько мне известно.

— Установила. Но хотелось бы понимать, насколько мои возможности вообще сопоставимы с программой.

Снейп посмотрел на меня внимательнее.

— Вы сравниваете нынешние результаты с тем, на что были способны прежде?

Вопрос был неприятно правильным. Я опустила взгляд на собственные руки, лежавшие поверх сумки. С тех пор как белое пламя Рона запечатало Логрус, прошло почти полгода. За это время я научилась заново выполнять многое из того, что раньше казалось почти естественным, но новая работа с Отражениями оставалась медленной и требовательной. Иногда мне удавалось найти удивительно простой путь, а иногда небольшое изменение формы превращалось в задачу, на которую уходил целый вечер.

— Иногда, — призналась я.

— Бесполезное сравнение, если обстоятельства изменились, — сказал Снейп. — Оценивать следует то, чем вы располагаете сейчас.

— Понимаю.

— Тогда перестаньте относиться к каждому затруднению как к доказательству утраты.

Он произнёс это без особого нажима и сразу перешёл к другому вопросу:

— Отдельно замечу, что сваренное вами средство от ожогов на прошлой неделе пригодилось бы вам больше, чем на этом уроке.

— Профессор?

— Я приготовил четыре порции, мисс Грейнджер. Их не потребовалось. Это единственная приятная подробность всей истории.

Он помолчал.

— Как ваши отношения с мистером Малфоем?

Я подняла глаза.

— В каком смысле?

— В самом обыкновенном. Он по-прежнему пытается превращать каждую встречу в публичный спор?

— Гораздо реже. Иногда задаёт вопросы по занятиям. В остальном мы почти не разговариваем.

Снейп кивнул, словно получил ожидаемый ответ.

— Хорошо. Мне бы не хотелось снова разбирать жалобы на поведение учеников, которые вполне способны заниматься собственными делами.

Я не стала уточнять, почему его вдруг заинтересовал Драко. Возможно, Снейп просто заметил перемену на уроках. Возможно, получил письмо от Люциуса. Ни тот ни другой вариант мне не хотелось проверять.

— Можете идти, мисс Грейнджер, — сказал он. — И не забывайте, что в школьном расписании существуют занятия, не требующие расчёта свойств металлов.

— Например, Зелья?

— Например, прогулки.

Я улыбнулась, попрощалась и вышла из кабинета.

* * *

После обеда я встретила Нимфадору Тонкс возле окна на третьем этаже. Она стояла с папкой под мышкой и пыталась одновременно застегнуть сумку и удержать несколько листов пергамента, которые норовили выскользнуть из-под обложки. Волосы у неё были короткими, медно-рыжими, а мантия сидела так аккуратно, что я не сразу узнала знакомую посетительницу.

— Гермиона! — окликнула она меня. — У тебя найдётся минут десять?

— Если вопрос не требует спасения Министерства, то да.

— Министерство пока справляется самостоятельно. Хотя это и не всегда заметно.

Она наконец застегнула сумку, сунула папку под мышку и кивнула в сторону нашей клубной комнаты. Мы вошли, устроились за небольшим столом у окна, и Тонкс положила перед собой несколько исписанных листов.

— Я кое-что проверила после нашего разговора о Сириусе Блэке, — сказала она. — И мне совсем не понравилось то, что удалось найти.

Я посмотрела на папку.

— Материалы дела?

— Если бы. Мне даже не удалось установить, существует ли полный судебный протокол. Все, к кому я обращалась, говорят примерно одно: Блэк виновен, свидетелей было достаточно, а во время войны приходилось действовать быстро.

— И тебя это не устраивает?

— Меня не устраивает, что никто не может назвать дату суда.

Тонкс откинулась на спинку кресла. Она выглядела раздражённой, но раздражение было направлено не на меня.

— Я пошла в аврорат, потому что хотела ловить опасных людей. Настоящих преступников. А теперь выясняется, что можно отправить человека в Азкабан и даже не потрудиться объяснить, кто именно признал его виновным.

— Во время войны многие процедуры упрощают, — заметила я.

— Знаю. Нам об этом постоянно рассказывают. Только никто не объясняет, кто потом исправляет ошибки.

Я посмотрела на её записи. На верхнем листе значились даты, несколько фамилий и короткая пометка: «Приговор — неизвестен».

— Ты собираешься продолжать расследование?

— Да. Но, кажется, не совсем так, как планировала.

Тонкс немного помолчала, затем придвинула папку к краю стола.

— Я больше не уверена, что хочу быть аврором.

Я подняла глаза.

— Из-за одного дела?

— Не только. Просто это дело заставило меня внимательнее присмотреться к тому, чему нас учат. Как задерживать, как обезвреживать, как проводить допрос. Всё полезно. Но если начальство решит, что человек виновен, сколько у меня будет возможностей это оспорить?

— Зависит от начальства и от правил.

— Вот именно. От начальства.

Она провела пальцем по краю папки.

— Я думала о работе адвоката. Того, кто защищает обвиняемых перед Визенгамотом. Но потом поговорила с одним знакомым юристом, и выяснилось, что придётся несколько лет заниматься преимущественно бумагами. Я не против читать документы, но хотела бы иногда выходить из кабинета.

— Тогда тебе ближе расследования.

— Похоже. Частные расследования. Поиск свидетелей, проверка обвинений, старые дела. Если понадобится, работать вместе с адвокатом, но не зависеть от аврората.

Я невольно посмотрела на её волосы.

— С твоими способностями это может быть очень удобно.

Тонкс усмехнулась.

— Ты про внешность? Да, я тоже об этом подумала. Хотя один преподаватель уверяет, что настоящий сыщик должен прежде всего уметь замечать то, чего не замечают другие.

— Он прав. Изменённое лицо не поможет, если ты задаёшь неправильные вопросы.

— Спасибо за поддержку.

— Всегда пожалуйста.

Она рассмеялась, затем снова стала серьёзной.

— Я пока не собираюсь бросать подготовку. Сначала хочу закончить обучение, получить навыки и понять, как вообще устроены расследования. Но теперь хотя бы знаю, ради чего стараюсь.

— А дело Блэка?

— Не брошу. Даже если он виновен, у него должен был быть суд. И я хочу выяснить, почему его не было.

Я задумалась. Для Тонкс это был не просто профессиональный выбор. Сириус приходился ей родственником, пусть семья и предпочитала не вспоминать о подобных связях. Возможно, именно поэтому дело задело её сильнее, чем она готова была признать.

— Ты говорила об этом с матерью? — спросила я.

Тонкс поморщилась.

— Пока нет. Мама и так не любит, когда я лезу в историю Блэков. Боюсь, разговор получится шумным.

— Тогда лучше подготовь документы заранее.

— Именно этим и занимаюсь.

Она собрала листы, но один всё-таки выскользнул из папки и упал под стол. Тонкс наклонилась за ним, задела коленом ножку кресла и тихо выругалась. Я подала ей пергамент.

— Ты ведь понимаешь, — сказала я, — что в частных расследованиях тоже придётся много работать с бумагами?

— Понимаю. Но хотя бы буду знать, зачем их собираю.

Тонкс убрала лист в папку и поднялась.

— Спасибо, Гермиона. Мне хотелось рассказать кому-нибудь, кто не начнёт немедленно объяснять, что я порчу себе карьеру.

— Ты пока ничего не испортила.

— Вот именно. И надеюсь, что так останется.

Она направилась к двери, но на пороге обернулась.

— Если тебе попадётся что-нибудь о деле Блэка, дай знать. Особенно если встретишь упоминание о свидетелях или старых протоколах.

— Обязательно.

Тонкс кивнула и ушла.

* * *

К середине недели возле библиотеки появилась новая доска объявлений. Мадам Пинс добилась её установки после недели одинаковых вопросов о свободных учебниках. На доске висел список книг, чаще всего запрашиваемых перед экзаменами, указания по срокам выдачи и короткое предупреждение: «Книги, возвращённые с пятнами неизвестного происхождения, будут проверяться отдельно».

Последняя строка вызвала среди учеников гораздо больше интереса, чем всё остальное объявление.

— А если пятно известного происхождения? — спросил один из третьекурсников, стоявших возле доски.

— Тогда объяснишь, откуда оно взялось, — ответила его подруга.

— А если это чернила?

— Особенно если чернила.

Мы с Падмой проходили мимо, когда из библиотеки вышла сама мадам Пинс. Она остановилась возле учеников и посмотрела на доску.

— Молодой человек, если вы намерены обсуждать способы повреждения библиотечных книг, делайте это подальше от моего помещения.

— Я не собирался ничего повреждать!

— Тогда у нас нет причин продолжать разговор.

Третьекурсники поспешили уйти. Падма посмотрела им вслед, затем достала из сумки собственный учебник, на обложке которого оставалось небольшое пятно от пролитого осенью чая.

— Думаешь, она считает это повреждением?

— Твой учебник тебе принадлежит.

— А если я захочу подарить его библиотеке?

— Тогда сначала придётся объяснить происхождение пятна.

Падма вздохнула и убрала книгу.

Внутри библиотеки мы нашли свободный стол возле окна. Солнечный свет падал на страницы, а за стеклом виднелась дорожка к озеру, по которой шли несколько учеников с развевающимися мантиями. Я разложила конспекты по Трансфигурации, Падма достала карточки по Чарам, и мы приступили к работе.

Через некоторое время к нашему столу подошла Ханна Эббот. Она прижимала к груди раскрытый учебник Гербологии.

— Можно спросить? — тихо сказала она. — Вы не знаете, где Невилл?

— После обеда он собирался в теплицы, — ответила я. — Что случилось?

— Ничего страшного. Просто у нас в конспекте разные сведения о зимних колокольчиках, а профессор Стебль сказала, что на экзамене может спросить об их пересадке.

Падма подвинулась, освобождая место.

— Покажи, — предложила Падма.

Ханна села рядом и раскрыла учебник на нужной странице. Оказалось, что её записи отличались от конспекта Джастина Финч-Флетчли: один из них указал необходимость сокращать полив после пересадки, другой — увеличивать. Я вспомнила мартовское занятие Невилла и профессора Стебль, на котором мы разбирали как раз этот вопрос.

— Оба могли записать правильно, — сказала я после недолгого изучения. — Всё зависит от состояния корней и влажности грунта. Если корни повреждены, избыток воды опасен. Но если растение пересаживают с целым земляным комом, режим может быть другим.

Ханна нахмурилась.

— Значит, на экзамене придётся объяснять условия? — спросила Ханна.

— Скорее всего. Лучше уточни у Невилла или Стебль. Они разбирали это подробнее, — ответила я.

— Я так и сделаю. Спасибо.

Ханна переписала несколько строк, закрыла учебник и отправилась искать Джастина. Падма проводила её взглядом.

— Интересно, сколько таких противоречий в наших конспектах? — спросила Падма.

— Достаточно, чтобы не доверять им без проверки.

— Прекрасно. Теперь мне придётся сравнить записи ещё и с учебниками.

— Ты и так собиралась это сделать.

— Да, но теперь у меня есть доказательство необходимости, — сказала Падма.

* * *

В четверг после завтрака Гарри получил приглашение к директору.

Он ожидал этого с тех пор, как передал профессору Макгонагалл просьбу о разговоре, однако теперь, стоя перед каменной горгульей, обнаружил, что заранее подготовленные вопросы звучат в голове куда менее убедительно, чем на бумаге. Рон предлагал записать их по пунктам, но Гарри ограничился несколькими пометками в блокноте. Он боялся, что директор примет вопросы за попытку выведать устройство охраны Камня.

Горгулья отступила после названного пароля, и Гарри поднялся по движущейся лестнице. Дверь кабинета оказалась приоткрыта. Дамблдор сидел за столом, просматривая письма, а возле окна на высокой жердочке дремал Фоукс. Феникс поднял голову, когда Гарри вошёл, и тихо издал несколько музыкальных звуков.

— Доброе утро, Гарри, — сказал Дамблдор. — Проходи. Профессор Макгонагалл передала, что ты хотел поговорить со мной об алхимических защитах.

— Да, сэр.

Гарри сел в предложенное кресло. На столе стояла небольшая серебряная чашка с лимонными дольками, рядом лежали несколько книг и стопка писем, перевязанных красной лентой. Дамблдор отложил перо и повернулся к нему.

— Что именно тебя заинтересовало?

Гарри достал блокнот.

— Я читал об алхимических хранилищах. Там говорилось, что некоторые защитные системы проверяют намерения человека, который пытается получить предмет. Не только его знания или силу.

— Совершенно верно, — ответил Дамблдор. — Такие решения существуют, хотя их надёжность зависит от множества обстоятельств.

— Ими пользуются для охраны особо опасных вещей?

— Иногда. Особенно когда обычного замка или защитного заклинания недостаточно.

Гарри кивнул. Пока всё шло ожидаемо: директор отвечал, не называя ни одного конкретного предмета.

— Тогда я хотел спросить... — Он замялся, подбирая слова. — Если человек узнал, как пройти первый защитный барьер, это обязательно означает, что он сможет добраться до того, что охраняется?

Дамблдор сложил руки на столе.

— Разумеется, нет. Защитные системы нередко состоят из нескольких независимых частей. Но я подозреваю, что ты спрашиваешь не только из академического интереса.

Гарри посмотрел на него.

— Из-за человека, который дал Хагриду яйцо.

— Понимаю.

— Я знаю, что теперь вам всё известно. Хагрид рассказал про Пушка и про музыку. Просто этот человек спрашивал его об этом ещё в апреле, до всего. И если он действительно хотел попасть в запретный коридор, то, наверное, интересовался и другими защитами.

Дамблдор некоторое время молчал. Он не выглядел удивлённым, но и не торопился отвечать.

— Твои рассуждения последовательны, Гарри. Однако между подозрением и доказательством существует значительная разница.

— Я знаю, сэр. Поэтому и пытаюсь проверять.

— И это разумно. Но есть ещё один вопрос: что ты собираешься делать, если твои подозрения подтвердятся?

Гарри задумался. В прежние месяцы он, вероятно, ответил бы, что попытается остановить злоумышленника. Теперь такой ответ казался недостаточным.

— Сообщить вам. Или профессору Макгонагалл. Если будет что-то срочное — ближайшему преподавателю.

Дамблдор кивнул.

— Хорошо. А если ты увидишь, что кто-то действительно пытается проникнуть в запретный коридор?

— Постараюсь не дать ему уйти незамеченным. Но сам туда не полезу, если можно будет позвать помощь.

— Мне приятно это слышать.

Гарри всё же решился задать главный вопрос.

— Сэр, вы уверены, что Камень в безопасности?

Дамблдор посмотрел на него поверх очков.

— Я уверен, что приняты серьёзные меры для его защиты. Но абсолютная уверенность в безопасности — опасная роскошь, Гарри. Именно поэтому защиту необходимо проверять, а подозрения — рассматривать внимательно.

— Значит, вы что-то изменили после разговора с Хагридом?

— Я не стану обсуждать устройство охраны, — ответил Дамблдор. — Надеюсь, ты понимаешь почему.

— Да, сэр.

— Но могу заверить тебя, что сведения, полученные от мистера Хагрида, не были оставлены без внимания.

Гарри почувствовал некоторое облегчение. Ему хотелось услышать больше, но он понимал логику директора. Новых мер безопасности ему всё равно никто не перечислит.

Дамблдор взял со стола небольшой серебряный прибор, похожий на часы без стрелок, и переставил его ближе к окну.

— Ты много времени посвятил этой истории, Гарри. Надеюсь, это не мешает подготовке к экзаменам?

— Не очень, сэр.

— «Не очень» — любопытный ответ.

Гарри улыбнулся.

— Гермиона и Падма следят, чтобы мы не забывали про занятия.

— Тогда вам повезло с друзьями. Хотя, подозреваю, они тоже иногда нуждаются в напоминании об отдыхе.

Гарри подумал о расписании Падмы и согласился.

Разговор постепенно перешёл к школьным делам. Дамблдор спросил о тренировках по квиддичу, о том, как Гарри чувствует себя после прошедших матчей, и о занятиях по Защите. Гарри рассказал, что Вуд изменил часть упражнений для ловцов и теперь заставляет его тренироваться не только на скорость, но и на выбор позиции. Директор слушал с интересом, а когда Гарри упомянул, что Чжоу Чанг оказалась очень терпеливым соперником, заметил, что умение ждать подходящего момента полезно далеко за пределами квиддичного поля.

Когда Гарри поднялся, собираясь уходить, Дамблдор неожиданно добавил:

— И ещё одно, Гарри. Если ты узнаешь что-нибудь новое о незнакомце из Хогсмида, сообщи мне. Даже если подробность покажется незначительной.

— Обязательно, сэр.

Он вышел из кабинета не узнав почти ничего об охране Камня. Зато теперь он был уверен: директор слушал его всерьёз.

В коридоре Гарри остановился возле окна и достал блокнот. Он коротко записал основные выводы разговора: директор знает о риске, охрану проверяют, сведения о незнакомце нужны. Затем убрал записи в карман и отправился на следующий урок.

В тот же четверг после уроков мы с Падмой поднялись на следующий этаж. Мне предстояло закончить записи по Трансфигурации, ей — проверить карточки по Чарам, а вечером мы собирались в клубную комнату. У доски объявлений появилась новая записка: профессор Стебль разрешала младшим курсам гулять в саду возле теплиц, если никто не станет трогать экспериментальные грядки.

Падма сразу предложила воспользоваться разрешением в субботу. Я согласилась. После нескольких недель разговоров о драконьем яйце, экзаменах и загадочных защитах мысль просто посидеть в саду казалась вполне привлекательной.

* * *

Субботнее утро началось с того, что Падма проспала завтрак.

Обычно она просыпалась раньше меня, успевала привести себя в порядок и порой заходила проверить, не собираюсь ли я провести всё утро за книгами. Поэтому, когда в половине десятого она появилась на пороге моей комнаты с растрёпанными волосами и видом человека, пережившего чрезвычайное происшествие, я сразу поняла, что случилось нечто необычное.

— Я проснулась в девять двадцать, — сообщила Падма, проходя внутрь. — И знаешь, что самое странное? Никто не умер, не опоздал на экзамен и даже не пропустил занятие.

— Удивительный результат. Тебе следует повторить эксперимент.

— Не уверена, что смогу. Я проснулась сама, без будильника.

Она поставила на стол небольшой свёрток с булочками, который предусмотрительно прихватила по дороге из Большого зала, и принялась распутывать волосы. Я как раз закончила возиться с растениями: хваталка получила положенную порцию воды, лунолист стоял в тени оконной рамы, а молодой папоротник Невилла выпустил уже второй лист. На столе лежала книга, но я действительно не собиралась заниматься до обеда, о чём Падма немедленно спросила.

— Сегодня суббота, — напомнила я. — Мы договорились пойти в сад.

— Я знаю. Просто проверяю, насколько серьёзно ты отнеслась к предложению.

— Настолько, что даже не открыла конспект Трансфигурации.

Падма посмотрела на лежащий рядом пергамент с вычислениями.

— А это?

— Вчерашний.

— Ты уверена?

— Можешь проверить дату.

Она засмеялась, уселась на край кровати и занялась волосами. Пока Падма заплетала косу, я убрала пергаменты в ящик и выбрала тонкую весеннюю мантию. Погода за окном обещала быть приятной, хотя на открытых участках школьного двора ещё сохранялся холодный ветер. Мы съели по булочке, выпили оставшийся с утра чай и отправились вниз, не взяв с собой ни одного учебника. Падма дважды проверила собственную сумку, будто подозревала, что конспекты могли проникнуть туда самостоятельно.

Когда мы спустились во внутренний двор, солнце уже поднялось над восточной башней. Каменные плиты прогрелись, возле фонтана сидела небольшая компания третьекурсников, а под аркадой двое мальчиков играли в карты, используя перевёрнутую корзину вместо стола. Один из них время от времени поглядывал на окна, опасаясь, вероятно, появления Филча. Никаких запрещённых предметов я не заметила, но сам вид человека, который так внимательно следит за окружающими, невольно создавал впечатление, будто он занимается чем-то незаконным.

В дальнем углу двора собрались несколько младших учеников. Они стояли вокруг большой каменной чаши, в которой плавали бумажные кораблики. Чаша обычно служила украшением, но сейчас кто-то зачаровал воду так, что по поверхности бегали маленькие волны. Кораблики двигались наперегонки, сталкивались бортами и иногда переворачивались.

Один из мальчиков с Пуффендуя громко возмущался:

— Ты опять направил волну на мой корабль!

— Я вообще палочку не доставал! — отвечал его товарищ.

— Тогда почему он утонул?

— Потому что ты сделал его из слишком тонкой бумаги.

Девочка с Гриффиндора, сидевшая на краю чаши, осторожно подняла свой кораблик и выжала из него воду. Затем достала новый лист пергамента и принялась складывать более прочную конструкцию.

— Можно было просто наложить водоотталкивающие чары, — заметила Падма.

— Можно. Но тогда соревнование потеряет часть смысла.

— Какую именно?

— Возможность обвинять соперника в нечестной игре.

Падма рассмеялась. Мы прошли мимо чаши, и за спиной снова раздался всплеск, сопровождаемый торжествующим криком. Судя по всему, ещё один кораблик закончил гонку на дне.

Дорога к теплицам шла вдоль южной стены замка. Здесь было теплее, чем во внутреннем дворе, и трава уже успела подняться почти до щиколоток. Возле кустов появились первые цветы, а на старой каменной скамье сидел мальчик с Когтеврана, читавший письмо. Он заметил нас, только когда мы поравнялись со скамьёй. Тогда поспешно свернул письмо, но тут же снова развернул и принялся писать ответ на колене. Я успела заметить только, что его руки были испачканы чернилами.

У входа в сад профессор Стебль установила небольшую деревянную табличку с правилами. Она предупреждала, что ученикам разрешается гулять по дорожкам, сидеть на скамейках и рассматривать растения, но запрещается трогать грядки с экспериментальными образцами. Последний пункт был подчёркнут дважды. Рядом кто-то добавил карандашом: «Даже если они выглядят совершенно безобидно».

— Думаешь, это Невилл написал? — спросила Падма.

— Сомневаюсь. Он бы уточнил, какие именно растения нельзя трогать.

Сад был невелик. Между низкими каменными бордюрами тянулись дорожки, посыпанные светлым гравием. На клумбах росли ранние весенние цветы, возле стены стояли несколько деревянных скамеек, а под старой яблоней располагался круглый стол с четырьмя стульями. Дерево уже покрылось нежными белыми бутонами, хотя отдельные ветви оставались голыми после зимы.

Мы выбрали скамейку у южной стены, где солнце прогревало камень. Падма сняла мантию, сложила её рядом и с удовольствием вытянула ноги.

— Вот теперь я понимаю, зачем нужны свободные субботы.

— Чтобы сидеть в саду?

— Чтобы не думать, сколько тем осталось повторить.

Она некоторое время смотрела на клумбы, затем достала из сумки небольшую книгу в тёмно-красном переплёте.

— Я обещала показать тебе сказки.

— Ты всё-таки принесла книгу.

— Это не учебник.

— Тогда допускается.

Падма раскрыла её на заложенной странице. Книга была старой, но хорошо сохранившейся; на обложке виднелся золотистый узор, а страницы пахли бумагой и слабым ароматом каких-то домашних трав. Название было написано на английском и ещё на одном языке, письменность которого я не узнала.

— Это хинди? — спросила я.

— Нет, бенгальский. Бабушка знает несколько языков и любит собирать сказки из разных мест. Некоторые истории здесь переведены с санскрита, другие записаны гораздо позже.

Она показала мне первую иллюстрацию: под огромным деревом сидела женщина с длинными волосами, а возле её ног лежал тигр. Рисунок был выполнен тушью, с тонкими линиями и небольшими цветными вставками. При изменении угла страницы тигр едва заметно поворачивал голову, следя за движением читателя.

— В этой истории женщина заключает договор с лесным духом, — объяснила Падма. — Он обещает исполнить три желания, но каждое приходится формулировать так, чтобы не причинить вреда другим.

— Звучит как знакомая проблема.

— Только героиня довольно быстро понимает, что лучше вообще перестать загадывать желания.

Я улыбнулась. В сказках разных народов желания обычно исполнялись точнее, чем хотелось просителю. В Эмбере и Тенях подобные истории могли бы считаться практическими предупреждениями, хотя большинство рассказчиков вряд ли подозревало об этом.

Падма начала читать вслух. Её голос звучал негромко, но отчётливо, и постепенно я перестала следить за движением людей по дорожкам. История оказалась сложнее, чем предполагало краткое описание: женщина не столько пыталась перехитрить лесного духа, сколько училась понимать, что именно ей нужно. Первое желание принесло ей богатство, но лишило возможности спокойно жить среди соседей. Второе вернуло прежнюю жизнь, однако не отменило памяти о случившемся. Третье она так и не произнесла, оставив договор незавершённым.

— И что стало с духом? — спросила я, когда Падма закончила.

— В разных версиях по-разному. Здесь он остался ждать. А бабушка рассказывала, что дух постепенно превратился в дерево, потому что слишком долго сидел на одном месте.

— Не самый удачный способ провести вечность.

— Возможно, он просто любил лес.

Мы сравнили её с европейскими сказками, знакомыми мне по детству Гермионы. Падма рассказала, что в её семье некоторые сюжеты пересказывают по-разному в зависимости от того, кто выступает рассказчиком. Отец предпочитал истории с хитрыми героями, бабушка — с нравственными выводами, а Парвати в детстве требовала, чтобы в каждой сказке обязательно было хотя бы одно превращение.

— А ты?

— Мне нравились истории, где никто не знает заранее, чем всё закончится, — ответила Падма. — Особенно если герой сам выбирает, что делать.

Она перевернула несколько страниц и показала мне рисунок маленькой птицы, сидящей на ветке над рекой.

— Вот эту Парвати терпеть не могла. Там почти ничего не происходит. Птица просто ищет место для гнезда.

— И находит?

— Да. Но не там, где собиралась.

Я взяла книгу, чтобы рассмотреть рисунок, и заметила, что на нижнем краю страницы кто-то оставил короткую пометку карандашом. Почерк был аккуратный, но не похожий на Падмин.

— Это бабушка написала?

— Да. Она всегда отмечает места, которые хочет пересказать нам потом.

Мы просидели в саду почти час. За это время мимо прошли несколько групп учеников, две девочки устроились на другой скамейке с рукоделием, а возле яблони появился старшекурсник с гитарой. Он некоторое время пытался настроить инструмент, затем сыграл несколько тихих аккордов и ушёл, так и не начав настоящую мелодию. Даже это никого не удивило.

Когда солнце поднялось выше, в сад пришла профессор Стебль. Она несла корзину с маленькими глиняными горшочками и остановилась возле экспериментальной грядки, где уже зеленели первые побеги. Увидев нас, преподавательница улыбнулась.

— Доброе утро, девочки. Надеюсь, сад вам нравится?

— Очень, профессор, — ответила Падма. — Здесь гораздо спокойнее, чем в библиотеке.

— Именно для этого мы и открыли дорожки. Только постарайтесь не садиться слишком близко к северной грядке. Там растения ещё не привыкли к посетителям.

Я посмотрела в указанную сторону. На грядке росли невысокие кустики с серебристыми листьями. Выглядели они совершенно безобидно. После знакомства с хваталкой это ничего для меня не значило.

— Они опасны? — спросила я.

— Нет, если их не тревожить. Просто некоторые сорта реагируют на движение и могут закрывать листья на несколько часов. Нам важно наблюдать их естественный рост.

Профессор поставила корзину на землю, поправила один из горшочков и принялась осматривать побеги. Мы не стали мешать. Падма вернулась к книге, а я некоторое время наблюдала, как Стебль осторожно проверяет почву пальцами, сравнивает листья и делает короткие записи в маленьком блокноте, который держала в кармане мантии.

К полудню сад заметно оживился. Возле яблони собрались четверо третьекурсников, которые принесли с собой корзину с едой и принялись обсуждать предстоящие экзамены. Один из них утверждал, что профессор Биннс обязательно задаст вопрос о восстании гоблинов, другой возражал, что в прошлом году спрашивали совсем другую тему. В конце концов решили повторить обе темы, но тут открыли корзину с едой и забыли о Биннсе.

Мы с Падмой отправились обратно к замку. На дорожке возле теплиц встретили Невилла, который нёс в руках небольшой поднос с горшочками. Увидев нас, он остановился и улыбнулся.

— Вы были в саду? — спросил Невилл.

— Да, — ответила Падма. — Очень хорошо провели время.

— Профессор Стебль говорила, что хочет открыть его для младших курсов. Я помогал расчищать дорожки на прошлой неделе.

— Значит, часть заслуги твоя, — сказала я.

Невилл покраснел.

— Да там работы было немного. В основном камни убрать и старые листья собрать.

— Всё равно спасибо. Мы собираемся прийти ещё раз, — сказала я.

Он улыбнулся и показал нам поднос. В горшочках виднелись крошечные зелёные ростки серебристого вереска.

— Вот, смотрите, — сказал Невилл. — Эти появились первыми. Я хочу перенести их в более светлое место, но пока не уверен, стоит ли менять условия.

Падма наклонилась над подносом.

— Они такие маленькие.

— Через несколько недель будут заметно больше. Если всё пойдёт правильно.

Мы пожелали Невиллу удачи и продолжили путь. Возле замка снова услышали крики мальчиков, запускавших бумажного змея. Теперь змей наконец летал над двором, хотя время от времени пикировал, заставляя хозяев бросаться за ним по траве.

* * *

В воскресенье Гарри снова перебирал записи о незнакомце, у которого Хагрид выиграл яйцо. Рон сидел напротив с шахматной доской, а Невилл занимался Трансфигурацией за соседним столом.

Гарри всё возвращался к одной мысли: кто-нибудь в Хогсмиде наверняка видел незнакомца.

Он перечитал записи о разговоре с Дамблдором. Директор подтвердил, что угрозу учитывают, но не сообщил, какие меры приняты. Это было разумно, однако не помогало понять, кто именно пытался получить сведения о Пушке.

Гарри открыл блокнот на странице, посвящённой рассказу Хагрида. Незнакомец увидел книгу и первым заговорил о драконах. Они играли в карты. Разговор о школьных животных возник между партиями. В конце вечера Хагрид получил яйцо. Человек был в капюшоне, имени не назвал, утверждал, что путешествует.

Ничего, что позволило бы его опознать.

— Может, надо спросить кого-нибудь из Хогсмида, — сказал Гарри, не замечая, что произнёс мысль вслух.

Рон поднял голову.

— Мы уже обсуждали, — напомнил Рон. — Нас туда не пускают.

— Знаю. Но можно попросить взрослого, — возразил Гарри.

— Кого? — спросил Рон.

Гарри задумался. Дамблдор, вероятно, уже мог отправить кого-нибудь в трактир. Макгонагалл тоже знала о происшествии. Хагрид сам рассказал всё, что помнил. Снейпа просить не хотелось: Гарри легко представлял, что услышит в ответ.

— Может, Хагрида, — сказал он наконец. — Он ведь бывает в Хогсмиде. Мог бы спросить хозяина трактира, запомнил ли тот человека.

— Если директор ещё не спросил, — заметил Рон.

— Вот именно, — сказал Гарри. — Я не хочу мешать расследованию, если оно уже идёт.

Рон поставил шахматную фигуру на место и откинулся в кресле.

— Тогда спроси у Дамблдора, проверяли ли трактир.

— Я только что с ним разговаривал, — поморщился Гарри.

— И что? Он же не запретил задавать вопросы.

Гарри посмотрел на свои записи. Рон был прав, но обращаться к директору каждые несколько дней с новыми предположениями ему не хотелось. Пожалуй, стоило дождаться чего-нибудь нового.

Невилл, до этого не вмешивавшийся, неожиданно сказал:

— А вы уверены, что человек выиграл или проиграл яйцо случайно?

Гарри повернулся к нему.

— Нет. Именно это нас и беспокоит.

— Просто я про чары думаю, — объяснил Невилл. — Про те, подобия.

— И что с ними? — спросил Гарри.

— Хагриду ведь можно было просто сказать, что это дракон. Он бы поверил. — Невилл смутился. — А чары подобия на кладку — это дорого и долго, Стебль говорила, что подобие на живое вообще мало кто умеет. Зачем так тратиться, если тот, кому отдаёшь, поверит и без этого?

В гостиной стало тихо.

Рон медленно отложил фигуру.

— Значит, они были не для Хагрида.

— Я не знаю, для кого, — сказал Невилл. — Но для кого-то, кто стал бы проверять.

— Спасибо, Невилл, — сказал Гарри. — Это стоит записать.

Невилл смутился и вернулся к учебнику. Рон посмотрел на него с одобрением, затем перевёл взгляд на Гарри.

— Только не начинай теперь подозревать всех, кто дарит что-нибудь Хагриду.

— Не собираюсь, — ответил Гарри.

— Особенно нас. Мы ему целый альбом подарили.

Гарри рассмеялся и записал новую версию в блокнот.

Через некоторое время в гостиную вошли Фред и Джордж. Они несли большую коробку, перевязанную верёвкой, и едва сдерживали улыбки. Увидев Рона, близнецы остановились.

— О, наш младший брат занимается, — сказал Фред.

— Исторический момент, — добавил Джордж. — Надо отметить.

— Я действительно занимаюсь, — ответил Рон. — В отличие от некоторых.

Фред поставил коробку на пол.

— Мы тоже заняты серьёзной работой, — сообщил Фред.

— Какой? — не поверил Рон.

— Исследуем свойства обычных бытовых предметов, — ответил Джордж.

Гарри посмотрел на коробку. Изнутри доносилось тихое постукивание.

— Что там? — спросил Гарри.

— Ничего опасного, — заверил Джордж.

— Для кого? — уточнил Рон.

Близнецы переглянулись.

— Хороший вопрос, — признал Фред.

Невилл поднял голову от учебника.

— Вы опять что-то заколдовали?

— Всего лишь проверяем одну гипотезу, — ответил Джордж. — Если человек постоянно теряет носки, можно ли заставить их самостоятельно возвращаться к владельцу?

Рон подозрительно посмотрел на коробку.

— А почему они стучат?

— Потому что пока не научились ходить тихо, — пояснил Фред.

В этот момент коробка подпрыгнула. Верёвка натянулась, крышка приподнялась, и из щели высунулся кончик полосатого носка. Он несколько раз ощупал воздух, словно пытаясь определить направление, затем исчез обратно.

Гарри не удержался от смеха.

— И к кому они возвращаются?

— Пока ко всем подряд, — признал Фред. — Но мы работаем над этим.

— Поэтому вы принесли их сюда? — спросил Рон.

— Хотели проверить в присутствии нескольких возможных владельцев, — ответил Джордж.

— Даже не думайте, — предупредил Рон.

Джордж торжественно поднял руки.

— Как пожелаешь. Но когда однажды утром обнаружишь, что у тебя пропали все носки, вспомни наш разговор.

Они подхватили коробку и направились к лестнице. По дороге она снова подпрыгнула, и Фреду пришлось придержать крышку коленом. Рон проводил их долгим взглядом.

— Я не хочу знать, что будет, если эти штуки действительно научатся возвращаться к хозяевам.

— Возможно, они просто перестанут теряться, — предположил Невилл.

— Это было бы слишком хорошо для Фреда и Джорджа, — отозвался Рон.

Гарри вернулся к своим записям. За окном солнце пряталось за башнями. Камин разгорелся сильнее, а где-то наверху раздался возмущённый вопль. Следом — смех близнецов.

* * *

В воскресенье после ужина мы вчетвером стояли у хижины и ждали, пока Хагрид разберётся с арбалетом.

Арбалет был старый, тяжёлый и, судя по тому, как Хагрид с ним обращался, заряжался не с первого раза. Рядом на земле стояли два фонаря. Клык сидел между ними и смотрел на лес с явным неодобрением.

— Отработка, — сказал Драко, — предполагает мытьё котлов.

— Отработка предполагает полезную работу, — ответил Хагрид, не поднимая головы.

— А это полезная работа? — уточнил Драко.

— Это работа, без которой через месяц в лесу не останется единорогов, — буркнул Хагрид.

Он наконец справился с арбалетом и выпрямился.

— Кто-то их убивает, — сказал Хагрид. — Третий за месяц. Я нашёл двоих, следы одни и те же. Директор велел найти, чем это делается.

— Кем, — поправил Гарри.

— Я сказал «чем», — ответил Хагрид.

Это была самая неприятная фраза за весь вечер, и он произнёс её, глядя в сторону деревьев.

Хагрид принялся объяснять маршрут, перескакивая с одного правила на другое. Тропа у поворота расходится. По левой идти не больше получаса, по правой до сухого ручья. С тропы не сходить. Серебристые пятна на листьях — кровь единорога, трогать нельзя. Если что-то увидим — не выяснять, а отправлять в воздух красные искры и стоять на месте.

— Я с Гарри и Роном по правой, — сказал Хагрид. — Гермиона с Малфоем по левой.

Драко поднял голову.

— Почему я с ней?

— Потому что фонарей два, — ответил Хагрид.

— Но это не ответ, — возмутился Драко.

— Потому что ты не пойдёшь с Поттером, а Гермиона самая осторожная из вас четверых, — сказал Хагрид. — И потому что я так решил. Клык с вами.

Клык никак не отреагировал на мои слова, но всё-таки двинулся следом. Первые десять минут мы с Драко шли молча. В школьных коридорах это давно стало привычным делом: с февраля мы научились прекрасно обходиться без разговоров. Однако в Запретном лесу молчание ощущалось иначе. Здесь приходилось следить за каждым шагом, прислушиваться к шорохам и постоянно подавлять желание заговорить хотя бы для того, чтобы услышать человеческий голос.

Время от времени на опавших листьях появлялись странные серебристые пятна, разделённые промежутками примерно в двадцать или тридцать шагов. В свете фонаря они начинали мерцать и продолжали слабо светиться даже после того, как мы проходили мимо. Драко тоже замечал их, но ничего не спрашивал и даже не пытался отпустить очередную колкость в мой адрес. Для него такое поведение было настолько необычным, что я окончательно убедилась: он боялся не меньше моего.

— Грейнджер.

— Да, — ответила я.

— Ты со мной не разговариваешь уже неделю, — заметил Малфой.

— А ты на людях не разговариваешь со мной с февраля.

— Это другое, — возразил Драко.

— Это ровно то же самое, только у тебя есть причина, а у меня есть счёт, — ответила я.

Клык прижался к моим ногам и едва не опрокинул меня в папоротник.

— Я привёл Макгонагалл.

— Я знаю, — ответила я.

— Ты из-за этого злишься? — спросил Малфой.

— Нет, — сказала я.

— Тогда из-за чего?

Я подумала, стоит ли отвечать. Мне не хотелось. Но молчать рядом с испуганным человеком было ещё неприятнее.

— Ты стоял в дверях и смотрел на пол, — сказала я. — Не на нас. На пол. Ты понял, что там лежит, раньше, чем Макгонагалл.

— И что? — спросил Драко.

— А потом на следующий день ты сказал Паркинсон, что ничего особенного не произошло.

Драко несколько шагов молчал.

— Мне было велено так сказать.

— Кем?

— Профессором Снейпом. Он объяснил, что если я начну рассказывать слизеринцам, как директор школы десять дней смотрел на незаконную кладку в хижине лесничего, это узнает мой отец, а через отца Министерство, а через Министерство газеты. И что первым, кого в этой истории назовут по имени, будет Хагрид.

Я остановилась.

— Это Снейп тебе сказал?

— Он сказал короче.

Я пошла дальше, и мне потребовалось некоторое время, чтобы уложить это в голове. Снейп в среду спрашивал меня о моих отношениях с Драко и о занятиях с Макгонагалл, и даже намёком не выдал, что уже вмешался.

— Тогда спасибо, — сказала я.

— Не мне, — отозвался Драко.

— Я знаю, кому.

Тропа пошла под уклон. Где-то справа, далеко, один раз крикнула птица, и Клык сел.

— Он устал, — сказал Драко.

— Он не устал.

Мы постояли. Ничего не происходило.

— Грейнджер.

— Да?

— А это правда про Покров Рода?

Я повернула к нему фонарь.

— Про что?

— Про Покров. — Драко произнёс это так, словно повторял выученное определение. — Когда в Роду есть кто-то сильный, он может укрыть остальных. Поделиться с ними своей силой. У нас есть книга, там написано, что Блэки это умели.

— В западной библиотеке?

— В закрытой секции западной библиотеки.

— Ну разумеется.

— Мы с тобой родственники, — сказал Драко. — Я могу получить покров от тебя?

Я помолчала, перебирая три возможных ответа. Ни один не годился.

— Сомневаюсь, что это так называется, Драко.

— Какая разница, как оно называется? Ты можешь поделиться со мной магией?

— Нет.

— А научить делать невозможную магию?

— Драко, ты нашёл место просить.

— Я несколько месяцев не просил.

— Ты просил в январе.

— Я просил у матери. А у тебя спросил один раз, у двери библиотеки. Ты тогда предложила мне сравнивать формулы по справочнику. — Он говорил без упрёка, и от этого было только хуже. — Я согласился. И сравнивал. Всю весну.

— Я знаю.

— Ты знаешь?

— Ты на Чарах перестал торопиться.

Драко покосился на меня.

— Заметила, значит.

— Было трудно не заметить.

Некоторое время мы молча шли между деревьями, осторожно переступая через выступавшие из земли корни.

— Тогда научи меня чему-нибудь. Не покрову. Чему-нибудь.

Просьба прозвучала почти буднично, но смотрел он на меня так же, как тогда, в учебном зале Мэнора.

— Сейчас?

— А когда? — Он мотнул головой в сторону, откуда мы пришли. — В школе с тобой толком не поговоришь. В Мэноре мама от тебя не отходит. А сейчас мы одни в Запретном лесу, и с нами только собака, которая боится темноты.

— Клык не боится темноты.

Клык как раз улёгся посреди тропы.

— Он проверяет землю, — пояснила я.

— Конечно.

Я могла отказать, и, пожалуй, следовало. Мы шли по следу существа, убивавшего единорогов, фонарь освещал не больше трёх шагов впереди, а Драко снова просил невозможного, на этот раз вооружившись названием из закрытой секции семейной библиотеки. Но я слишком хорошо помнила, каково оказаться в чужом мире, где все умеют то, чего не умеешь ты, и не иметь ни одного собственного приёма, на который можно положиться.

— Хорошо. Ты знаешь «Reducto»?

— Конечно.

— Произнеси наоборот.

Драко остановился.

— Что?

— От конца к началу. И движение палочки тоже сделай зеркальным. Там дуга вниз и короткий толчок, верно? Значит, сначала толчок, потом дуга вверх.

Он уставился на меня.

— Это не заклинание.

— Это новое заклинание.

— Так не бывает.

— Встань ближе.

— Зачем?

— Потому что я так сказала.

Драко недовольно поджал губы, но подошёл. Между нами осталось около двух шагов. Клык протиснулся между нашими ногами и снова улёгся.

— Вон в то дерево, — сказала я. — В сухое.

Драко поднял палочку и приготовился с той же тщательностью, с какой занимался в учебном зале Мэнора. Он не торопился, внимательно следил за положением кисти и точно выполнил оба движения: короткий толчок, затем дуга вверх.

— Otcuder.

Я успела пожалеть, что не выбрала камень.

Поперёк леса вспыхнула белая стена света с голубоватым оттенком. На мгновение внутри неё проступила сетка, напомнившая мне линии Лабиринта. Грохота не последовало. Вместо него в лицо ударила волна воздуха, заложило уши, а затем раздался долгий сухой шорох, словно кто-то одновременно перелистывал тысячи страниц. Всё стихло. Фонарь погас.

Я снова зажгла его и подняла повыше. Сухое дерево исчезло вместе с несколькими следующими рядами деревьев. Перед нами пролегла просека шириной шагов в десять, уходившая далеко за пределы света. По обе стороны лежали поваленные стволы, причём все в одном направлении, словно кто-то аккуратно укладывал их друг на друга. Воздух пах свежерасщеплённой древесиной и грозой. Клык лёг на землю и накрыл голову лапами, а Драко продолжал стоять с поднятой палочкой, очевидно забыв, что руку можно опустить.

— Гермиона.

— Да?

— Что это было?

— Пока не знаю.

— Ты сказала мне это сделать!

— Я не ожидала такого размера.

— А какого ты ожидала?!

— Ветку.

Он медленно опустил руку.

— Ветку?

— Сухую, — уточнила я.

Драко посмотрел на просеку, потом на палочку и снова на просеку. Испуг постепенно уступал место выражению, которое мне совершенно не понравилось.

— Я могу повторить, — сказал он.

— Нет.

— Я только что это сделал.

— Драко…

Но он уже отошёл к уцелевшим деревьям, поднял палочку, тщательно повторил движение и произнёс:

— Otcuder.

Ничего не произошло. Драко нахмурился, поправил положение кисти и попробовал снова, на этот раз медленнее и отчётливее. Лес остался на месте. Он недоверчиво посмотрел на палочку, словно та его предала, затем обернулся ко мне. Я невольно отметила расстояние между нами.

— Странно, — сказал Драко.

— Очень.

— Я всё сделал правильно.

— Да.

— Тогда почему не получилось?

— Хороший вопрос.

Он прищурился. Я знала этот взгляд. Драко Малфой мог сколько угодно изображать оскорблённое достоинство, но перед настоящей загадкой быстро забывал о нём и начинал думать. Причём обычно довольно успешно.

Пока он не успел задать следующий вопрос, я потянулась к Спикарду. Ответа не последовало. Это отличалось от того, что произошло после Хэллоуина, когда на месте Логруса осталась пустота. Сейчас связь никуда не исчезла, просто за ней больше ничего не ощущалось. Словно я взялась за ручку чайника, который только что выкипел досуха. Повторная попытка ничего не дала.

Столько силы ушло на одну выдуманную формулу? Или дело было вовсе не в формуле?

— Грейнджер.

Я подняла глаза. Драко смотрел на меня с неприятной сосредоточенностью. Избалованный, тщеславный, невыносимый, но никогда не глупый. Я почти видела, как он сопоставляет белую сетку на сукне в учебном зале, иглу, отказавшуюся превращаться в спичку, мои слова о необходимости другого подхода и теперь ещё эту просеку.

— Это из-за тебя, — сказал он наконец.

— Да.

— Не из-за меня.

— Палочкой махал ты.

— Гермиона.

Я вздохнула.

— Силу дал ты.

— А остальное?

— Остальное — я.

Драко помолчал.

— Это Блэки?

Более удобного объяснения он предложить не мог.

— Возможно.

Он снова внимательно посмотрел на меня, но продолжить расспросы не успел.

В глубине просеки что-то шевельнулось. Сначала я приняла это за дым: над поваленными стволами у самой границы света поднялась узкая тёмная полоса, слишком плотная и быстрая для обычного дыма. Она вытянулась и внезапно оказалась гораздо ближе. Я даже не заметила, как она преодолела расстояние. В следующий миг на поваленном стволе, шагах в пятнадцати от нас, стояла фигура в капюшоне. Я успела различить только силуэт и понять, что незнакомец смотрит прямо на меня. Не на Драко и не на собаку. На меня.

Фигура расплылась, снова превратилась в дым и скользнула вдоль просеки. Тёмная полоса пронеслась шагах в пяти справа, почти на высоте моего плеча. Внутри неё ничего нельзя было различить, зато от неё ощутимо тянуло холодом и гарью. Фонарь мигнул, Клык взвыл и забился под ближайший ствол. Я застыла, не решаясь пошевелиться. Дым прошёл мимо, свернул между деревьями и исчез.

Некоторое время мы стояли молча, прислушиваясь к лесу.

— Это был человек? — спросил наконец Драко.

— Не уверена.

— Он нас видел.

— На меня смотрел, — сказала я.

Драко не стал спрашивать, откуда я знаю. Я опустила фонарь и неожиданно почувствовала слабость в ногах. Пришлось переменить положение, чтобы не опуститься прямо на землю.

Это была не аппарация. При аппарации человек исчезает в одном месте и появляется в другом, не оставляя за собой вытянутого дымного следа. Но и обычным полётом увиденное назвать было нельзя. Незнакомца ничто не несло: он сам превращался в то, что двигалось.

Я прикрыла глаза, восстанавливая последовательность превращений. Плотное тело, дым, снова тело. Без палочки, без слов и почти без пауз. Я знала этот приём, причём помнила его не по книгам, а телом. Помнила ощущение уходящей плотности, исчезновение привычной границы между собой и воздухом, необходимость удерживать собственную форму до возвращения в материальное состояние. Там, где я этому училась, подобное умели многие, хотя никто не называл это заклинанием.

И всё же незнакомец двигался немного неправильно. Первое превращение далось ему с заметной задержкой: края дымного силуэта расползались, не желая сходиться, а обратный переход получился резким, почти судорожным. Так не двигался тот, кому подобное было естественно. Скорее человек, недавно освоивший чужую технику и запомнивший последовательность действий, но ещё не научившийся выполнять их свободно. Или не совсем человек.

Я вспомнила, как он прошёл мимо нас. Всего пять шагов. Если бы Драко испугался и ударил первым попавшимся заклинанием, то, скорее всего, попал бы в деревья по другую сторону просеки. Я тоже не успела бы ничего сделать: незнакомец почти не задерживался в плотном состоянии, а Спикард по-прежнему молчал.

— Грейнджер.

— Да?

— Ты так умеешь?

Я посмотрела на Драко. Он стоял с палочкой наготове и, кажется, впервые за весь вечер совершенно забыл о своём «Откудере».

— Пока нет, — сказала я.

Драко собирался спросить что-то ещё, но передумал. Я поправила фонарь и посмотрела на верхушки деревьев.

— Выпусти красные искры. Хагрид должен знать, где мы.

— Почему я?

— Потому что искры сегодня выпускают джентльмены.

Драко повернулся ко мне, открыл рот, но так ничего и не сказал. Затем молча поднял палочку, и над верхушками деревьев вспыхнули красные искры.

* * *

Хагрид пришёл через четыре минуты и привёл с собой Гарри, Рона и совершенно новое выражение лица.

Он остановился на краю просеки, поднял фонарь и очень долго смотрел.

— Это что? — спросил Хагрид.

— Это было здесь, — сказал Драко.

Я повернула голову.

— Когда мы огляделись, — продолжал Драко ровным голосом человека, привыкшего объясняться с отцом, — деревья уже лежали. Мы остановились. Потом в той стороне что-то двинулось, прошло над нами по воздуху и ушло к северу. Я подал искры. Я не разглядел, что это, и разглядывать не собирался.

Хагрид посмотрел на него, потом на меня.

Я не сказала ни слова, и это было худшее, что я сделала за весь вечер: каждое слово Драко было правдой, а всё вместе складывалось в ложь, и я дала ему договорить.

— По воздуху, — повторил Хагрид.

— Да, — сказала я. — Без метлы.

Он опустил арбалет.

— Пошли отсюда, — приказал Хагрид.

На обратном пути Гарри рассказал мне, что они нашли на правой тропе.

Единорог лежал у сухого ручья, и Хагрид не позволил им подойти ближе чем на десять шагов. Серебро на листьях вело прямо к нему. Он был мёртв недавно, и Хагрид сказал одно слово, которого Гарри прежде от него не слышал, а потом очень долго молчал.

— Он сказал, что это не зверь, — закончил Гарри. — Что ни один зверь в этом лесу не подойдёт к единорогу.

Я стояла, опустив глаза, и пыталась решить, сколько могу рассказать. Следовало упомянуть самое важное: в двухстах шагах от мёртвого единорога мы видели нечто, способное передвигаться по воздуху без метлы и заклинаний, причём это существо совершенно определённо смотрело на меня. Однако вслух я произнесла только первую часть. Гарри сразу достал блокнот и потребовал подробно описать произошедшее: откуда появилась фигура, в каком направлении двигалась и сколько времени оставалась в поле зрения.

Он записывал мои ответы на ходу, подсвечивая страницу палочкой и то и дело спотыкаясь о корни. Впервые за последние несколько дней он выглядел по-настоящему оживлённым. О просеке Гарри даже не вспомнил. Это стало единственным утешением за весь вечер: оказывается, Гарри Поттер вполне способен не заметить вырубленную полосу леса шириной в десять шагов, если одновременно получает новые сведения о загадочном человеке в капюшоне. Возле хижины мы остановились и попрощались. Хагрид отправил Клыка внутрь, запер дверь и вызвался проводить нас до замка. До отбоя оставалось всего двадцать минут, и отпускать нас одних по тёмному склону он явно не собирался.

Возле крыльца Драко задержался.

— Малфой, — окликнула я.

— Что? — он обернулся.

— Спасибо.

— Я не для тебя, — сказал Драко. — Я просто не хочу объяснять отцу, что делал ночью в лесу вдвоём с тобой.

— С Клыком, — напомнила я.

— Это не улучшает положения.

Он поднялся по ступеням и ушёл в подземелья, а я поднялась к себе и долго просидела на подоконнике, пытаясь понять, что именно я сегодня отдала и кому. Спикард вернулся только к утру.

* * *

Драко задёрнул полог, наложил три контура заглушающих чар и достал зеркало. Серебряная поверхность пошла кругами, и в глубине появилось бледное лицо Люциуса Малфоя.

— Я получил письмо от профессора Макгонагалл, — сообщил он.

— Да, отец.

— Пятьдесят баллов и отработка в Запретном лесу. За нахождение вне спальни после отбоя. — Люциус отложил что-то, чего в зеркале не было видно. — Это первое, что ты сделал за весь год, что я считаю разумным.

Драко с утра держал наготове четыре версии объяснения, из них две правдивые. Ни одна не пригодилась.

— Разумным?

— Ты единственный в этой школе сообразил позвать преподавателя. Остальные, насколько я понимаю, героически бегали по теплице. — Люциус чуть подался вперёд. — Теперь расскажи мне про лес.

— Про лес? — переспросил Драко.

— Профессор Макгонагалл написала только о нарушении режима.

Драко рассказал. Про зеркальное «Редукто», про два шага между ним и Грейнджер, про белую вспышку с сеткой внутри. Про стволы, уложенные в одну сторону, и про то, как ничего не вышло, когда он отошёл. Рассказал и о фигуре в капюшоне, которая появилась на просеке, превратилась в дым и исчезла между деревьями.

Здесь отец впервые его перебил.

— Ты видел лицо?

— Нет.

— Она видела? — уточнил Люциус.

— Не знаю. Сказала, что он смотрел на неё.

Люциус несколько секунд молчал.

— Продолжай.

Драко продолжил, хотя рассказывать было уже почти нечего. Отец слушал не перебивая. Это был плохой признак: школьную ерунду он обычно прерывал вопросами почти сразу. Когда Драко закончил, Люциус ещё некоторое время молчал.

— В январе я сказал тебе три вещи, — произнёс он наконец. — Повтори.

— Не колдовать рядом с ней без необходимости. Не повторять заклинание Патил. Не просить её меня усилить.

— Сколько из трёх?

— Два, — признал Драко.

— Три.

— Я не просил меня усилить! — Драко понизил голос, — Я спросил про Покров Рода.

Люциус закрыл глаза.

— Это хуже.

— Почему хуже?

— Потому что «усиль меня» — мальчишеская глупость, которую можно списать на возраст. А попросить Покров — значит попросить принять тебя под него. — Отец говорил очень ровно, и от этой ровности Драко стало не по себе. — Наследник Малфоев попросил двенадцатилетнюю девочку из другого Рода о покровительстве. Устно. Ночью. В лесу. Без свидетелей, кроме собаки лесничего.

— Я не это имел в виду, — возразил Драко.

— Древняя магия не всегда интересуется тем, что ты собирался иметь в виду. Иногда ей достаточно намерения. Я говорил тебе это зимой, и ты даже кивал. Ты понимаешь, что означает просьба о Покрове?

— Я просил научить меня магии.

— Нет, Драко. Ты спросил, может ли она принять тебя под свою защиту. Для некоторых старых договоров разница между этими формулировками весьма существенна.

— Но мы родственники!

— Именно это меня и беспокоит.

Драко сел ровнее, хотя отец видел только его лицо.

— Пьюси говорит, что под Покров берут тех, кто носит знак Рода.

— Адриан Пьюси прочитал две страницы популярной генеалогии и с тех пор живёт счастливо. Я тебе зимой это объяснял.

— Ты сам сказал: «Если это действительно Покров».

— Я сказал «если», Драко. Маленькое слово. Удивительно, сколько неприятностей возникает, когда его не замечают.

Люциус взял перо. Драко с некоторым ужасом понял, что отец ведёт протокол.

— Расстояние.

— Два шага. Может, чуть меньше.

— Кто ещё находился рядом?

— Клык. Собака, — ответил Драко.

— Собака колдовала?

— Нет.

— Жаль.

Драко не понял, шутит отец или нет.

— У Блэков в брачном договоре с Крэббами тысяча семьсот сорок второго года есть оговорка о трёх шагах от старшего в Роду. Я видел копию. Никто уже не помнил, зачем она там.

— А теперь?

— А теперь я о ней вспомнил. Это не одно и то же.

Люциус дописал строку.

— Цвет.

— Белая вспышка. С голубым.

Перо остановилось.

— У Блэков серебро.

— Я знаю.

— Ты уверен, что видел белый?

— Совершенно.

Люциус перечеркнул какую-то строку.

— Что ты зачеркнул?

— Одно предположение. Какая была фаза луны? — вдруг спросил он.

— Что?

— Какая была луна?

— Отец, там были деревья.

— Выясни завтра по календарю и впиши.

Люциус перевернул лист.

— Теперь главное. Когда ты отошёл и ничего не получилось, что сделала она?

Драко задумался.

— Смотрела на меня.

— И?

— Кажется, пыталась понять, почему не сработало.

— Она что-нибудь сказала? — спросил Люциус.

— Что вопрос хороший.

— Ещё?

— Потом появилась та фигура в капюшоне. Нам уже не до заклинания было.

Люциус постучал пером по листу.

— После этого она колдовала?

— Не видел. — Драко вспомнил красные искры и то, как Грейнджер поручила ему эту работу, будто делала одолжение. — Искры подавал я. Она сказала, что их сегодня выпускают джентльмены.

Люциус перестал стучать пером по листу.

— Повтори.

— Что?

— Её слова.

— «Потому что искры сегодня выпускают джентльмены».

— Запиши отдельно. Дословно.

— Зачем?

— Потому что я не уверен, что это была просто шутка.

Драко нахмурился.

— А что тогда?

Люциус не ответил сразу. Вместо этого отложил перо и посмотрел на сына.

— Драко, ты помнишь наш разговор после Хэллоуина?

— Какой именно?

— Про тролля.

Драко замер.

— Помню.

— Ты рассказал мне, что Грейнджер разрезала живого горного тролля на части. Помнишь, что я тогда сказал?

— Что ты сам не смог бы этого сделать.

— Именно. А теперь ты рассказываешь, что одним заклинанием повалил деревья на протяжении двухсот ярдов. Ты понимаешь, что объединяет эти два случая?

Драко посмотрел на свою палочку, лежавшую рядом с зеркалом.

— Грейнджер?

— Это очевидно. Попробуй ещё.

Драко задумался.

— Слишком много силы?

— Для результата, который никто не ожидал получить, — уточнил Люциус. — В ноябре ты рассказывал, что после тролля она оказалась в Больничном крыле с тяжелейшим магическим истощением.

Драко почувствовал знакомый холодок под рёбрами.

Тот разговор он помнил слишком хорошо. Особенно ту его часть, в которой отец поверил значительно большему, чем сын видел собственными глазами.

— Да, — осторожно ответил он.

— А сегодня?

— Сегодня она выглядела нормально.

— После заклинания?

— Да. Кажется.

— Кажется?

— Отец, там сначала деревья падали, а потом появился человек, который превратился в дым. Я не следил, насколько хорошо она выглядит.

— Справедливо.

Люциус снова взял перо.

— Ты сам почувствовал истощение?

— Нет.

— Совсем?

— Нисколько. Я даже не понял, что заклинание сработало, пока деревья не начали падать.

— И повторить не смог.

— Нет.

Люциус сделал запись.

— Значит, мы имеем два случая. В первом Грейнджер совершает нечто, на что, по моим оценкам, ей не должно хватить сил, и оказывается в Больничном крыле. Во втором ты совершаешь нечто, на что заведомо не хватает сил тебе, но никакого истощения не испытываешь.

— Потому что она стояла рядом?

— Возможно. И после этого она почему-то поручает тебе даже такую мелочь, как сигнальные искры.

Драко посмотрел на отца.

— Ты думаешь, она опять истощилась?

— Я думаю, что это стоит проверить.

— Но она не выглядела больной.

— В ноябре, насколько я помню, она тоже не предупреждала окружающих, что собирается оказаться в Больничном крыле.

Драко промолчал.

— Заклинания, которых не существует, не должны работать вообще, — продолжал Люциус. — Однако ты получил результат. Причём такой, которого не ожидала даже сама Грейнджер. Следовательно, необходимо выяснить, откуда взялась недостающая сила и кто за неё заплатил.

Драко очень медленно устроил зеркало на коленях поудобнее.

— То есть, всё же она?

— Я не располагаю достаточными данными, — сказал Люциус.

Это была та самая фраза, которую зимой он велел Драко выучить.

— Но если заплатила она, — продолжал отец, — ты получил услугу, о которой не просил должным образом. И за которую она, возможно, расплатилась сама.

— Я не хотел…

— Именно поэтому я и предупреждал тебя в январе.

Драко посмотрел на свои руки.

— Это Покров?

— Не знаю. Но в старых Родах подобные вещи не оставляли без внимания. Даже когда речь не шла о магическом обязательстве.

Люциус снова взял перо.

— И ещё одно. До выяснения обстоятельств ты не станешь повторять этот опыт. Ни рядом с ней, ни без неё.

— Я уже пробовал без неё.

— Мне известно. Третья попытка не сделает тебя умнее.

За пределами зеркала открылась дверь.

— Люциус. С кем ты разговариваешь в половине двенадцатого? — раздался голос Нарциссы.

— Ни с кем.

— Это зеркало.

— Это переписка, — возразил Люциус.

— Это зеркало, Люциус.

Драко с огромным интересом наблюдал, как его отец, лорд Малфой и член попечительского совета Хогвартса, выпрямляется в кресле точно так же, как сам Драко выпрямлялся утром в кабинете Макгонагалл.

— Мы обсуждаем Покров Рода, — сказал Люциус с достоинством.

— Вы обсуждаете Покров Рода, — повторила Нарцисса.

Она появилась в зеркале, забрала перо из рук мужа и повернула к себе лист. Внимательно прочитав записи, перевернула пергамент и изучила обратную сторону. Закончив, она подняла глаза на мужа.

— Драко.

— Да, мама.

— Никакого Покрова не было.

Драко посмотрел на отца. Отец смотрел на жену.

— Чтобы взять человека под Покров, — сказала Нарцисса, — его нужно принять в Род. Это обряд, имя в родовой книге и согласие обеих сторон. Тебя никто никуда не принимал. Ты стоял в двух шагах и получил то, что получил.

— Тогда что это было? — спросил Драко.

— Возможно, одолжение.

Она положила лист на стол.

— Ты не под Покровом, Драко. Ты в долгу.

Люциус очень осторожно забрал у неё записи.

— Цисси, это существенно меняет трактовку.

— Это не трактовка. Это счёт.

— Мы ещё не установили, что именно произошло, — заметил Люциус.

— Зато мы установили, что наш сын попросил девочку научить его невозможному. Она согласилась. И теперь в Запретном лесу не хватает двухсот ярдов деревьев.

Драко решил, что сейчас не самое подходящее время уточнять, что деревья никуда не делись. Они просто лежали.

Нарцисса поправила перо в чернильнице и посмотрела на него так, как смотрела в январе, когда он спросил, можно ли учиться родовой магии до четырнадцати.

— Она сразу согласилась учить тебя?

— Нет.

— Что ты ей сказал?

— Что всю весну сравнивал формулы, как она велела.

— И после этого?

— Она согласилась.

Нарцисса посмотрела на мужа.

— Люциус, ты ищешь Покров совершенно не там.

— Что ты имеешь в виду?

— Девочка полгода проверяла, способен ли наш сын учиться. Драко, ты напишешь ей письмо. Сам, своей рукой. Завтра, до завтрака.

— И что я напишу?

— Ничего из того, что обсуждалось в этом зеркале. — Нарцисса чуть склонила голову. — Ты полгода сравнивал формулы по справочнику. Напиши про формулы.

— Это же совершенно не про то! — возмутился Драко.

— Именно поэтому она поймёт.

Драко хотел возразить, но не успел. Зеркало погасло.

Он ещё некоторое время сидел, разглядывая потемневшее серебро, затем достал пергамент и подробно записал всё, что запомнил: расстояние, произнесённые слова, движение палочки и точное время — двадцать минут одиннадцатого. Ниже отдельно привёл дословную фразу: «Искры сегодня выпускают джентльмены», а следом добавил два замечания: «Серебро — Блэки. Белое — не Блэки». Немного подумав, приписал ещё одно: «Мама знает».

Драко закончил записи, отложил перо и достал чистый лист, некоторое время смотрел на него и написал:

«Грейнджер, я проверил формулы».

Подумал, зачеркнул последнее слово и начал заново.