Любовь - сложная штука (гет)

До рассвета оставалось уже недолго.

За высокими окнами начинало светлеть небо, хотя коридоры Хогвартса всё ещё тонули в ночном полумраке. Факелы догорали в настенных держателях, вытягивая по каменному полу длинные дрожащие тени. Замок затих, и в этой тишине особенно отчётливо слышались редкие потрескивания огня, шелест портретов и далёкий стук закрывшейся двери.

Гарри и Гермиона шли под мантией-невидимкой, стараясь держаться ближе друг к другу.

Под мантией было тесно. Её край несколько раз цеплялся за ступени, Гермиона дважды наступила Гарри на пятку, но он даже не поморщился. Всю дорогу он молчал, смотрел прямо перед собой и словно не замечал ни её, ни того, что происходило вокруг.

Сначала Гермиона решила, что он просто устал. За одну ночь Гарри успел найти крестраж, едва не потерять Рона, пережить воздействие диадемы и собственными руками уничтожить её.

Но дело было не только в усталости.

Ещё в больничном крыле, когда Гарри вернулся после уничтожения диадемы, Гермиона заметила, что с ним что-то не так. Он ответил на её вопрос, подтвердил, что крестраж уничтожен, подошёл к кровати Рона вместе с остальными — и всё же какая-то часть его будто осталась в том кабинете. Даже когда Рон открыл глаза и стало ясно, что воздействие исчезло, напряжение не ушло с лица Гарри.

По дороге в башню оно лишь стало заметнее.

Гермиона не стала спрашивать в коридоре.

Полная Дама дремала в своей раме, положив голову на сложенные руки. Услышав пароль, она вздрогнула, недовольно приоткрыла один глаз и отодвинула портрет, так и не увидев тех, кого пропускала.

Гарри и Гермиона проскользнули внутрь.

Гостиная встретила их угасающим огнём. В камине ещё тлели красные угли, но большая часть свечей давно погасла. Бледный предрассветный свет едва проникал сквозь окна, окрашивая мебель и стены в неровные серые тона.

Гермиона уже собиралась снять мантию, когда Гарри неожиданно остановился.

В кресле возле камина спала Джинни.

Она сидела, поджав под себя ноги и уронив голову на высокую спинку. Рыжие волосы закрывали половину лица. На коленях лежало покрывало, один край которого сполз на пол. Очевидно, Джинни собиралась дождаться их возвращения и сама не заметила, как уснула.

Гарри выбрался из-под мантии и бесшумно подошёл к креслу.

Несколько секунд он просто смотрел на неё. Потом поднял край покрывала, осторожно укрыл её плечи и убрал с лица прядь волос. Джинни чуть пошевелилась во сне и плотнее завернулась в тепло, но не проснулась.

На лице Гарри появилось что-то похожее на улыбку. Она исчезла прежде, чем он отвернулся.

Он направился к лестнице, ведущей в спальню мальчиков.

— Гарри.

Тот остановился, но не обернулся.

Гермиона сложила мантию-невидимку и подошла к нему.

— Пойдём со мной.

— Гермиона, уже почти утро.

— Именно поэтому у меня нет сил с тобой спорить.

Она взяла его за рукав и потянула к своей комнате. Обычно Гарри непременно спросил бы зачем, начал бы уверять, что с ним всё в порядке, или хотя бы попытался освободить руку. Сейчас он лишь взглянул на неё и покорно пошёл следом.

Эта покорность встревожила Гермиону сильнее любого возражения.

В её комнате было прохладно. На столе лежали раскрытая книга и несколько свитков, оставленных перед вечерними поисками. Гермиона зажгла лампу, прикрыла дверь и повернулась к Гарри.

Он остановился у стены. В слабом золотистом свете его лицо казалось особенно бледным, а под глазами залегли тёмные тени.

— Я не позволю тебе лечь спать в таком состоянии, — сказала Гермиона. — Что там произошло?

— Ничего.

— Гарри.

— Я просто устал.

— Я вижу, что тебе больно.

Он отвернулся.

Гермиона подошла ближе, но не стала прикасаться.

— Скажи мне хотя бы, как я могу помочь.

— Никак, Гермиона! — Гарри резко повернулся к ней. — Понимаешь? Никак!

Голос прозвучал громче, чем он, вероятно, собирался. Гарри сразу посмотрел на дверь, словно испугался, что разбудил кого-то в соседней спальне, затем провёл ладонью по лицу.

— Ничего уже нельзя изменить.

Злость исчезла так же быстро, как появилась. Осталась только усталость, которую он до этого удерживал одним упрямством.

Гарри прислонился спиной к стене и медленно сполз на пол.

— Я видел жизнь, которую у меня отняли, — произнёс он, глядя перед собой. — Которую он у меня отнял.

Гермиона опустилась рядом.

— Что ты видел?

Некоторое время Гарри молчал. Затем снял очки и закрыл лицо руками.

— Их.

Одного слова оказалось достаточно.

Гермиона почувствовала, как сжалось сердце.

— Маму и папу?

Гарри кивнул.

— Они были живы. Не такими, как на фотографиях. Старше. Такими, какими должны были стать сейчас. — Он провёл ладонями по лицу и снова надел очки. — Мама приготовила ужин. Отец шутил. Они ждали меня, Гермиона. Просто ждали, когда я сяду с ними за стол.

Голос дрогнул.

— Всё было таким настоящим. Я знал этот дом. Помнил лестницу, кухню, свою комнату. Помнил, как отец нёс меня на руках, когда я разбил колено. Как мама приходила ко мне, когда я заболел. Как они учили меня летать.

По щеке Гарри скользнула слеза. Затем ещё одна.

— У меня было детство. Целая жизнь рядом с ними. Такая обычная, что я даже не сразу понял, что всё это ложь. Мне казалось, я всегда жил именно так, а всё остальное… Дурсли, чулан, Волдеморт — было каким-то кошмаром.

Гермиона осторожно положила ладонь ему на голову и провела пальцами по растрёпанным волосам.

Гарри не отстранился.

— Мерлин, как мне хотелось остаться, — прошептал он. — Хоть ненадолго. Забыть обо всём и просто обнять маму. Я ведь почти не помню, каково это. Не по фотографиям и не по чужим рассказам. По-настоящему.

Гермиона обняла его.

Сначала Гарри сидел неподвижно, будто не понимал, что она делает. Потом его плечи задрожали. Он уткнулся лицом ей в плечо и наконец позволил себе плакать — тихо, почти беззвучно, сдерживая дыхание так долго, что Гермионе хотелось прижать его ещё крепче.

Она ничего не говорила.

Не убеждала его, что это был всего лишь морок. Гарри знал это лучше неё. Именно поэтому ему было так больно.

— Знаешь, что хуже всего? — спросил он через некоторое время.

Гермиона погладила его по спине.

— Что?

— Я сам их уничтожил.

Она чуть отстранилась.

Гарри смотрел в пол.

— В последний момент мама встала перед диадемой. Просила меня не уходить. А я ударил мечом. Прошёл прямо сквозь неё. Даже эту жизнь… даже её иллюзию мне пришлось уничтожить собственными руками.

— Гарри, посмотри на меня.

Он не поднял головы.

Гермиона взяла его за плечи и повернула к себе.

— Ты не уничтожил их.

— Я видел, как она исчезла.

— Диадема защищалась. Она заслонилась образом твоей матери, заставила его встать между тобой и ударом, потому что знала: только так сможет тебя остановить.

Гарри прикрыл глаза.

— Я знаю.

— Знать не значит перестать чувствовать.

Он наконец посмотрел на неё.

Гермиона сама уже плакала. Слёзы медленно скользили по щекам, но она не пыталась их вытереть.

— Ты уничтожил не своих родителей и не ту жизнь, которая могла у тебя быть, — тихо продолжила она. — Ты уничтожил крестраж, использовавший твою любовь к ним против тебя. Настоящая Лили никогда не попросила бы тебя остаться там. Она отдала жизнь, чтобы ты продолжал жить здесь.

Губы Гарри дрогнули.

— Именно это я вспомнил.

— Потому что ты очень сильный, Гарри. Один из самых сильных людей, которых я знаю. Не потому, что тебе не больно. И не потому, что ты никогда не хочешь сдаться. А потому, что в тот момент, когда тебе предложили всё, о чём ты мечтал, ты сумел вспомнить, ради чего твоя мама умерла. Ты выбрал вернуться, хотя возвращаться было гораздо больнее.

Гарри молчал.

— У тебя отняли детство, — сказала Гермиона. — Этого никто не исправит. Даже магия. Но будущее у тебя не отняли. Не позволяй ему забрать и его.

— Иногда мне кажется, что никакого будущего не будет. Будет только следующая битва, следующий крестраж и тот, кого мы не успели спасти.

— Нет.

Она произнесла это так уверенно, что Гарри удивлённо посмотрел на неё.

— Мы уже ближе, чем когда-либо. Этой ночью уничтожен ещё один крестраж. Рон будет в порядке. Мы все живы. И каждый из нас готов сделать всё, чтобы однажды закончилась эта жизнь, в которой приходится бояться за тех, кого любишь, считать погибших и ждать очередного удара.

Гермиона вытерла щёку тыльной стороной ладони.

— Мы покончим с этим страхом, со смертями, с необходимостью постоянно прятаться и оглядываться. А потом пойдём дальше. Все вместе. В настоящее будущее, которое не придумал для нас тёмный артефакт.

Гарри опустил взгляд на её запястья. Из-под рукавов виднелись тонкие повязки, наложенные мадам Помфри.

— Я чуть не потерял Рона.

— Но не потерял.

— А если в следующий раз…

— В следующий раз мы снова будем рядом.

Гермиона взяла его за руку.

— У тебя есть мы. Рон, который непременно станет утверждать, что ничего особенного не произошло. Джинни, уснувшая в кресле, потому что не могла уйти, не дождавшись тебя. Я. Все остальные. Тебе не нужно справляться одному.

Гарри сжал её пальцы.

— Мы вместе со всем справимся, — продолжила Гермиона. — И у нас обязательно будет завтра. Не то безупречное завтра, которое показала тебе диадема. Наше. Настоящее. Возможно, шумное, сложное и временами совершенно невыносимое. Но мы ещё сумеем сделать его счастливым.

Несколько мгновений Гарри смотрел на неё, затем снова притянул к себе.

Теперь они плакали оба.

Они просидели на полу ещё некоторое время, прислонившись к стене. За окном постепенно светлело. Серое небо приобретало холодный жемчужный оттенок, и очертания заснеженных башен становились всё отчётливее. Лампа горела ровно, а за дверью по-прежнему не раздавалось ни звука.

Наконец Гарри глубоко вдохнул и поднялся. Ноги затекли, поэтому первые несколько секунд он стоял, опираясь ладонью о стену, а затем протянул руку Гермионе.

Она приняла её и тоже встала.

— Спасибо, — сказал он.

— Тебе не за что меня благодарить.

— Есть за что. — Гарри поправил съехавшие очки и посмотрел на неё. — Что бы я вообще делал без вас в своей жизни?

— Принимал бы ещё больше безрассудных решений, — ответила Гермиона. — А потом удивлялся, почему никто тебя не остановил.

На этот раз он улыбнулся.

Улыбка была усталой, немного неровной — и настоящей. Его собственной.

Она была его собственной.

— Я пойду, — сказал Гарри. — Нам всем нужно хотя бы немного отдохнуть.

Он дошёл до двери и положил ладонь на ручку, но перед тем, как выйти, обернулся.

— Спасибо, что не дала уйти.

— Я слишком давно тебя знаю.

Гарри коротко кивнул и вышел, прикрыв за собой дверь так тихо, чтобы не разбудить Джинни.

Гермиона осталась стоять посреди комнаты, вытирая влажные щёки и прислушиваясь к его удаляющимся шагам.

* * *

Когда шаги Гарри окончательно стихли, Гермиона ещё раз глубоко вздохнула и провела ладонями по лицу.

Спать не хотелось. Вернее, тело отчаянно требовало отдыха, но стоило закрыть глаза, как перед ней снова возникало побледневшее лицо Рона, его пальцы на диадеме, направленная на них палочка. К этому примешивался Люциус — неподвижно стоящий в больничном крыле, с застывшим лицом.

Если он уже вернулся в свои комнаты, то почти наверняка тоже не лёг.

И, возможно, ждал её.

Гермиона подошла к камину, бросила в огонь горсть летучего пороха и произнесла:

— Эвельсон.

Пламя стало зелёным.

Она шагнула внутрь.

Комнаты Люциуса встретили её теплом и приглушённым светом. В камине оседали поленья, на стенах дрожали медные отблески. Преподавательская мантия лежала на спинке кресла, светлые волосы выбились из ленты, ворот рубашки был расстёгнут.

Сам Люциус сидел возле огня с бокалом огневиски в руке.

Он не пил. Лишь медленно вращал бокал, наблюдая, как янтарная жидкость перекатывается по стеклу.

Гермиона вышла из камина и стряхнула с юбки остатки пепла.

— Кажется, у нас уже была подобная ситуация.

Люциус поднял на неё хмурый взгляд.

— В прошлый раз ты начала с вопроса, пьян ли я.

— Я решила немного разнообразить приветствие.

Шутка не помогла. Его лицо не смягчилось.

Гермиона подошла ближе.

— Люциус, я выполнила обещание. Когда стало опасно, я позвала на помощь. И позвала именно тебя. Не профессора Дамблдора, не Снейпа. Тебя.

— Я знаю.

— Тогда почему ты смотришь на меня так, словно я намеренно сделала всё возможное, чтобы влипнуть?

— Потому что вы вообще не должны были оказаться в таком положении.

Люциус поставил бокал на столик. Стекло коснулось дерева чуть резче, чем требовалось.

— Недопустимо было позволять вам троим бродить в поисках темного артефакта без одного из нас рядом.

— Люц…

— Нет, Гермиона. Хорошо, что ты позвала меня. Хорошо, что Уизли начал с обвинений, а не с заклятия. В твоём рыжем друге слишком мало настоящей жестокости, чтобы первым его порывом стало причинить кому-то вред.

— Он был не в себе.

— Именно. И всё же он несколько минут держал палочку направленной на тебя.

Люциус выпрямился в кресле. Усталость сделала его движения медленнее, но не смягчила голоса.

— На его месте мог оказаться другой человек. Более решительный. Более жестокий. Мы могли не успеть. Ты или Поттер могли пострадать, а Уизли — навсегда распрощаться с остатками разума.

— Но вы успели.

— На этот раз.

Гермиона замолчала.

За окнами светлело, но в комнате всё ещё царила ночь. Огонь потрескивал за решёткой, часы на каминной полке мерно отсчитывали секунды.

Люциус провёл ладонью по лицу.

— Если бы всё зависело от меня, ты больше никогда не оказалась бы в подобной ситуации.

— Но от тебя зависит не всё.

— Именно это меня и беспокоит.

Гермиона прищурилась.

— Ты снова пытаешься отодвинуть меня в сторону, Малфой?

— Когда Поттер заслонял тебя собой, ты почему-то не возражала.

— Потому что Гарри не пытался после этого запретить мне самой принимать решения.

— У него ещё не было времени.

— Люциус!

— Ты позволяешь Поттеру защищать тебя и считаешь это естественным. Но стоит мне попытаться сделать то же самое, как ты немедленно вспоминаешь о самостоятельности и праве распоряжаться собственной жизнью.

— Потому что твоя защита слишком часто превращается в попытку распоряжаться ею вместо меня.

Усмешка Люциуса вышла усталой и совершенно недоверчивой.

— Покажи руки.

Гермиона машинально спрятала их за спину.

— Всё уже прошло. Это были всего лишь царапины.

— Покажи.

Она несколько секунд смотрела на него, затем всё же протянула руки.

Люциус осторожно взял её за запястья и отодвинул края рукавов. Тонкие повязки, наложенные мадам Помфри, оставались чистыми, хотя кожа под ними всё ещё саднила там, где ногти Рона прошлись особенно глубоко.

Пальцы Люциуса замерли возле края ткани.

— Видишь? — тихо сказала Гермиона. — Ничего серьёзного.

— Тебе причинили боль.

— Рон не хотел.

— Я не обвиняю Уизли.

— Но злишься.

— Это не одно и то же.

Он провёл большим пальцем по её ладони, не касаясь повреждённой кожи.

— Для тебя это царапины, потому что они заживут к утру. Для меня — нет.

Гермиона всмотрелась в его лицо.

За холодной резкостью пряталась не только злость. Она уже слишком хорошо знала Люциуса, чтобы не заметить другое: напряжённую складку между бровями, заторможенные движения, взгляд, который то и дело возвращался к ней, словно ему требовалось постоянно убеждаться, что она действительно стоит перед ним.

— Дело не в моих руках, — произнесла Гермиона.

Люциус отпустил её запястья.

— Я не понимаю, о чём ты.

— Понимаешь.

Он отвернулся к огню.

— Гарри рассказал мне, что увидел и какой выбор ему пришлось сделать.

— Поттер справился.

— Ему всё равно больно.

— Я не говорил, что это было легко. — Люциус посмотрел на пламя. — Не знаю, какую именно жизнь показала ему диадема, но могу представить, чего ему стоило от неё отказаться. Он сумел вернуться и довести удар до конца. Это достойно уважения.

Гермиона зашла за кресло и обняла Люциуса за плечи. Сначала он напрягся, затем накрыл ладонями её руки и повернул голову. Его щека коснулась её ладони.

— А что увидел ты? — спросила она.

Молчание затянулось.

Гермиона не торопила.

За окнами ветер провёл по стеклу горстью сухого снега. Огонь опустился ниже, и по комнате скользнули тени.

— Нас, — наконец ответил Люциус.

Слово прозвучало тихо и слишком честно.

Гермиона прикрыла глаза. Его пальцы крепче сомкнулись вокруг её рук.

— Дом. Годы, которых у нас не было. Ты взрослела рядом со мной. Заполняла своими книгами комнаты, спорила из-за Министерства и оставляла чашки там, где им совершенно не место.

Гермиона улыбнулась сквозь подступившие слёзы.

— Звучит правдоподобно.

— Слишком.

Он помолчал.

— У нас были дети.

Улыбка исчезла с её лица.

Люциус продолжал смотреть в огонь.

— Я помнил их рождение. Первые шаги. Полёты на детских мётлах. Бесконечные споры за завтраком. Восемнадцать лет, которых никогда не существовало, стали такими же настоящими, как всё, что я действительно прожил.

Гермиона прижалась щекой к его волосам.

— Она выбирала не слабости, — прошептала она. — Самое дорогое. То, ради чего каждый из вас продолжал жить, несмотря ни на что. А потом убеждала, что ради этого же нужно остановиться и больше не возвращаться.

— Убедительно.

— Но ты вернулся.

Люциус снова замолчал.

— В той жизни не было Драко.

Гермиона открыла глаза.

— Совсем?

— В ней не было Нарциссы. Не было нашего с ней брака. Диадема дала мне прошлое, в котором ты осталась со мной, а значит, Драко просто не мог родиться. — Он провел ладонью по лицу.

— Я помнил других детей. Наших. Всё казалось настолько естественным, что мне даже не пришло в голову искать противоречие.

Люциус медленно провёл ладонью по её предплечью.

— Потом один из них посмотрел на меня, и я понял, что кого-то не хватает. Спросил, где Драко. Диадема тут же дала нашему сыну его лицо. Но за этим лицом ничего не было. Ни ребёнка, которого я держал на руках. Ни мальчика, боявшегося грозы. Ни всех тех лет, которые мы действительно прожили.

— И тогда морок разрушился.

— Тогда я вспомнил, что эта жизнь никогда не была моей.

Гермиона крепче обняла его.

— Она не смогла соединить твоё настоящее с тем прошлым, которое придумала.

— Потому что их невозможно соединить. Жизнь, в которой я не потерял тебя, должна была пойти по совершенно другому пути.

Он повернул голову и посмотрел на неё.

— Я вернулся в свою настоящую жизнь. Со всеми ошибками, решениями и болью. В ней есть Драко. А ты больше не воспоминание.

Гермиона вытерла слезу.

Некоторое время они молчали. Люциус держал её руки, прижимая к груди, а она чувствовала под ладонями ровные удары его сердца.

— Если бы ты сегодня не пришла, — произнёс он, — я бы ждал.

— Долго?

— Пока ожидание не стало бы невыносимым. Потом пришёл бы сам.

Он медленно провёл щекой по её пальцам.

— Мне нужно было убедиться, что ты не растаяла вместе с этой иллюзией.

У Гермионы перехватило дыхание. Она обошла кресло и остановилась перед ним.

— Я больше не оставлю тебя, Люциус.

Он поднял на неё глаза.

— Не давай обещаний, которые не зависят только от тебя.

— По своей воле — точно не оставлю.

Люциус долго смотрел на неё, словно пытался запомнить каждую черту заново.

Гермиона протянула руку.

— Вставай.

— Зачем?

— Просто вставай, Малфой.

Он отодвинул бокал дальше от края, принял её ладонь и поднялся.

Уже второй близкий ей человек за эту бесконечную ночь позволил увести себя без споров, потому что сил справляться с оставленной диадемой болью в одиночестве больше не осталось.

Гермиона сразу потянулась к нему и поцеловала.

Не торопясь, без прежней жадности и игры. Ей хотелось только почувствовать тепло его губ и своим прикосновением напомнить ему, что она рядом. Первое мгновение Люциус оставался неподвижным, затем ладонь легла ей на затылок, а другая рука притянула ближе.

Когда Гермиона отстранилась, между ними осталось всего несколько дюймов.

— Видишь? — прошептала она. — Я настоящая.

— Вижу.

Люциус мягко и устало улыбнулся. Провёл ладонью по её щеке, убрал за ухо выбившийся локон и ещё несколько секунд не отнимал руки.

— Пойдём спать, милая.

Гермиона кивнула.

На этот раз Люциус сам переплёл их пальцы и повёл её в спальню.

Бокал с огневиски остался возле кресла почти нетронутым.