Возвращение легенды (гет)

С некоторых пор Тауриэль старалась не смеяться при Кили. Улыбаться — сколько угодно, а вот заливисто хохотать — нет. Это удавалось непросто, так как мужнины шутки с годами не стали хуже и всё так же веселили ее.

Просто… не так давно, когда они отправились провести день на берегу реки, и Кили, как всегда, заставил ее смеяться, она увидела свое отражение в воде — нагнулась помыть прихваченные с собой яблоки. От затянутых смехом глаз разбегались, как притоки Онтавы, несшей мимо них свои воды, тонкие мелкие морщинки.

Тауриэль сразу перестала смеяться и схватилась за лицо, упустив яблоко. Кили этого не заметил, будучи у нее за спиной, яблоко она выловила, а морщинки, когда она снова глянула в воду, разошлись и разгладились, оставив волосяной тонкости след. Когда она умылась, исчез и он.

* * *

Предательские морщинки возникали теперь всякий раз, стоило крепко зажмуриться или от души расхохотаться. Потом — разглаживались, будто и не было. Пока что разглаживались. Но времени это у них занимало всё больше. Поэтому она старалась сдерживать рвущийся смех, а когда не могла — отворачивалась или закрывалась волосами, как будто от избытка чувств. Необходимость постоянно блюсти себя портила легкость, присущую их с Кили общению, но это было лучше, чем…

С щемящим чувством Тауриэль понимала, что признание, которое она оттягивала так долго, всё ближе. Когда-нибудь — пусть ещё не сейчас, пусть нескоро, но скорее, чем ей бы хотелось, волосинные черточки не исчезнут больше с ее лица. Больше того: приведут с собой новые — на мраморном лбу, возле крыльев точеного носа. Когда-нибудь в ее рыжей гриве заблещет седина. У нее, якобы бессмертной вечно юной эльфийки, над которой не властно время.

И тогда… что будет тогда? Сумеют ли они пережить эту правду? И нужна ли она будет Кили — такой?..

* * *

В тот раз Кили пересказывал ей уморительную байку из жизни правителя Железных холмов, о которой накануне писал в письме Фили. Ездовой свин Даина по недосмотру пробрался в королевскую сокровищницу — пусть и не такую необъятную, как в Эреборе, но тоже внушительную — и сожрал там с полфунта золотых украшений и монет. Даин стоически ждал, пока ценности вернутся к нему естественным путем, а на предложение не в меру ретивого стражника просто прирезать тупую скотину и выпотрошить, возопил так, что с потолка посыпалась мозаика:

— Да я б тебя лучше выпотрошил, был бы толк! Это же мой любимый хряк! Вот ты умеешь срать золотом?! Нет? А он умеет!

Кили передавал эту историю так потешно, так мастерски копировал зычный рёв рыжебородого родича, что держаться просто не было сил. Тауриэль застонала от смеха, тут же кинула, точно случайно, густую прядь волос на брызнувшие глаза.

Но вдруг почувствовала, что родная до каждой мозоли рука отводит рыжую завесу с лица. У смеха разом будто пересохло русло. Тауриэль замерла, чувствуя, зная наверняка, что проклятые морщинки не успели разойтись от уголков глаз, что он увидит, непременно увидит их…

* * *

Он их увидел. И не удивился, будто и ожидал их там найти. Будто ожидал найти там именно их. Приблизил свое лицо к ее, застывшему, испуганному, и нежно коснулся губами черточек-русел. От прикосновения его бороды стало щекотно, а от всего прочего — страшно и непонятно.

— Не прячься от меня, Тауриэль, — проговорил Кили так мягко и в то же время серьезно, будто и не покатывался вместе с ней миг назад. — Прошу тебя. В том нет нужды…

И от этого его голоса, словно укрывающего ее надежным пологом лучше всяких волос, от выражения теплых ореховых глаз Тауриэль пронзило откровением. Он и правда знал, что искать и где. Он знал.

Кожа на щеках натянулась, как наливное яблоко от нахлынувшего смятения.

— Давно ты знаешь? — рассматривая свои колени, очень тихо спросила Тауриэль. Она перебирала в уме всех, кто мог бы рассказать о ее секрете: Гэндальф, Леголас, Владыка Трандуил… Кому и зачем это было нужно, кому и зачем?! Почему сейчас?..

— Довольно давно, — осторожно и медленно начал признание Кили. — Когда мы поселились в этом доме, у меня наконец-то появилось много времени и возможностей на тебя смотреть. Как ты спишь, сколько ты ешь. Как начинаешь смеяться после второго кубка. Теперь вот — как не начинаешь смеяться, когда охота.

— То есть, ты догадался сам…

— Это было несложно, если дать себе труд подумать, — всё так же тихо и доверительно говорил Кили. — Ты спасла меня там, в Итилиэне — но как? У тебя не было ацэласа и… не было времени. Я ведь тогда уже… Я же умер тогда, Тауриэль?

Он искал ее взгляда, но эльфийка лишь ещё ниже опустила голову. Однако никто ещё не сумел переупрямить кхазад из рода Дурина. Скамья скрипнула — Кили поднялся, с тем только, чтобы переместиться к ее ногам, ткнулся коленями в землю, вывернул голову так, чтобы снова видеть ее лицо — неловко, снизу.

— И если сложить это всё вместе — и ещё то, как любила ты легенду о Берене и Лютиэн… Вот оно и вышло. Ты сердишься на меня, Тауриэль?

— Почему ты не говорил, что всё понял? — слова шли тяжело, слишком долго эта тайна лежала на сердце мертвым грузом, прирастая к нему коркой из страхов и сомнений. Ей разом хотелось и закричать от облегчения — он знает! не нужно больше тащить этот груз одной, не нужно дрожать, как заячий хвост в ожидании неизбежного! — и расплакаться от отчаяния — он знает. Теперь он знает всё.

— Я думал, тебе тяжело говорить об этом, — глядя на нее своими невозможными глазами, Кили взял обе ее ладони в свои. Зазвучал смущенно и виновато. — Ты ведь столько потеряла… из-за меня.

Этого она и боялась! Что он станет задумываться о цене, что цена эта трещиной ляжет между ними, как ложилось время на ее кожу. Поспешно и горячо, словно с разбегу взмывая над этой трещиной, Тауриэль зачастила:

— Но приобрела ещё больше! Вместо вечности для меня одной я получила вечность на двоих, Кили! — и увидев непонимание в его глазах, ещё вдохновеннее продолжила: — Мы уйдем — вместе — и вместе вернемся. Когда-нибудь, куда-нибудь — я знаю это! Если… — поникла она внезапно снова, — если только я всё ещё важна для тебя. Я ведь теперь больше не эльфийка, не та, кого ты однажды полюбил! Во мне нет больше того света, что был для тебя дорог.

Не выпуская ее рук, Кили разогнул колени, снова сел рядом с ней на скамейке — резной гнутоспинной скамейке у крыльца, сделанной, как и всё в их доме, его руками. Притиснул к себе за съежившиеся плечи — крепко-крепко. Вжался колючей щекой в то место, что она так усиленно и так безуспешно прятала.

— Я полюбил тебя не однажды, Тауриэль. Я полюбил тебя сегодня утром, когда ты проснулась — и след от подушки остался у тебя на щеке. И вчера утром, когда ты пришла меня будить с корзиной ягод. И позавчера… Каждый день я влюбляюсь в тебя снова и снова — такую, какая ты есть в этот день. И если этому суждено ещё не раз повториться — это ли не чудесно? Когда мы уйдем и вернемся, я найду тебя всюду, где бы ты ни была, какой бы ни оказалась. Не обещаю, что каждый раз про нас будут слагать легенды — но то, что буду любить тебя — разную, всякую — обещаю.

Усталое вечернее солнце словно бы разгорелось заново ярким полднем — так стало вдруг светло и хорошо. Слова его разливались внутри у Тауриэль теплым душистым варом — таким, что заваривала она для них вечерами из трав, собранных на равнине и в недалеких горах. Он врачевал, залечивал трещину, стоявшую перед глазами — и трещина убывала, стягивалась, рубцевалась, как подживающая рана. Да полно — была ли она вообще? Было ли через что прыгать, о чем молчать?..

— Кили… — только и сказала она, опуская голову на широкое плечо, обвивая гибкими руками могучую, взволнованно вздымающуюся грудь.

— Ты не проклинаешь тот день, азбаду мен? — раздалось низкое, тихое в самое ушко.

— Будь у меня сотня вечностей, я делала бы это снова и снова. Твоя жизнь — дар, не сравнимый ни с какой вечностью.

— Твой дар, — Кили поцеловал ее в макушку. — Я клянусь, что буду беречь этот дар. Теперь я просто не имею права распоряжаться им бездумно.

* * *

Солнце, окончательно утомившись, уходило на покой за далекие Мглистые горы. Тени росли, как хлебнувшие энтской воды, подбирались к резной скамейке ветвистыми пальцами — но не могли дотянуться.

— А что до света… — после долгого, наполненного долгожданным покоем молчания вновь заговорил Кили. — Я ведь не только догадался, но и почувствовал.

— М? — удивленно подняла к нему лицо Тауриэль. В прозрачных сумерках лицо ее казалось удивительно белым и удивительно юным.

— Почувствовал, что твой свет и верно стал другим. Если раньше ты светила мне, как звезды — помнишь, я прежде считал их холодными и непонятными? а потом привык, принял и полюбил. То теперь твой свет — как костер в лесу для усталого путника, как свеча на окне постоялого двора, обозначающая приют, как факел в руке, когда идешь по самым глубоким подземельям, как… как огненная луна — которая не серебряная, а живая. Он всегда при тебе, твой свет. Он от тебя неотделим. Как и я…

* * *

Солнце совсем скрылось, но рыжие отблески не погасли. Они просто перетекли как будто на другую сторону неба. Там, над далеким устьем Онтавы вставала луна.

— Кили, смотри… — вскинувшись, Тауриэль протянула руку и застыла, восхищенная, трепещущая.

Луна наливалась уверенным пламенным светом.