The Blinding Lights (гет)

От лица Алекс

От лица Алекс

Ни я, ни Рэй не упомянули о его ночном звонке ни единым словом — словно его и не было. В среду он перехватил меня у ступеней ровно в восемь. Если мы не ехали в участок вместе на его "Форде", а я добиралась сама на "Плимуте", Рэй почти неизменно оказывался у входа. Я не знала, было это случайным совпадением или он просто держал в поле зрения гравийную парковку из окна дежурки, но стоило мне заглушить мотор — он уже был на крыльце. Я никогда не просила его об этом, однако он появлялся бесшумно и точно: то молча заберёт из рук тяжёлый кейс с пишущей машинкой, то придержит массивную дубовую дверь.Вот и сейчас он придержал её, пропуская меня вперёд, и сказал привычное:

— Утро, лейтенант.

Тем же самым ровным, спокойным голосом. Пыльные папки со старыми журналами обходов плотины уже лежали на краю стола у Бёрка — он действительно поднял их из архива участка ещё до моего прихода, как и обещал в полночь. Никаких лишних взглядов, никаких неловких извинений. Я шла за ним по коридору и думала, что благодарна ему за это молчание больше, чем готова была признать.

За ночь выпало по щиколотку снега. Он лежал на ступенях участка ровным слоем, и Мардж, не выпуская из руки кружку, сообщила, что дорогу на перевале расчистили только до второго поворота. Кофе в автомате по-прежнему был ужасен.

Дальше пошла рутина, какая бывает после больших дел: Такер в семь утра сдал смену у фермы Миллеров: ночь прошла тихо. Передал, что сам Миллер выходил к нему на рассвете с термосом — сказал, Карен впервые после больницы заговорила о том, что на следующей неделе попробует вернуться к занятиям в колледже.

К вечеру курьер привёз из водного управления два тяжёлых тубуса с инженерными кальками нижних дренажных галерей. К ним мы добавили архивные планы подземных коммуникаций "Блу Скай", которые Бёрк велел разложить прямо в его кабинете. Мы с Рэем придавили углы чертежей чашками и пепельницами и склонились над столом.

Галереи шли ярусами, как корни. Три нитки штолен, лестничные шахты, дренажные колодцы, о которых в общих отчётах не было ни слова. Я водила карандашом по линиям и чувствовала, что чего-то не хватает, но не могла понять чего.

— Лейтенант, — позвал Рэй.

Слишком тихо. Совсем не тем голосом, каким обращаются к старшему по званию. Я подняла голову. Он стоял у края стола, но теперь сделал ещё полшага ко мне, сокращая то последнее безопасное расстояние, которое мы оба держали всю неделю. В его лице что-то изменилось: в глазах появилось выражение, от которого внутри у меня всё натянулось струной. Решимость, которую он больше не собирался прятать.

Я замерла, так и не оторвав грифель от кальки. Воздух между нами вдруг стал густым и горячим, и я поняла, что сейчас произойдёт то, о чём мы молчали.

— Я хотел... — начал он, глядя мне прямо в глаза, и его голос сорвался на полтона ниже.

Дверь кабинета резко распахнулась. Вошёл Такер с распухшей синей папкой под мышкой:

— Шериф просил передать, что съезд к лесопилке ему не нравится. Надо бы пройти ещё раз до темноты.

В глазах Рэя на долю секунды полыхнуло что-то резкое, острое — вспышка, которой я не смогла дать названия. Но он тут же загнал её вглубь, затушил, заставил себя замереть. Медленно выпрямился: —хотел уточнить, куда убрать кальки, — закончил он совершенно ровным голосом, глядя мне прямо в глаза.

​— На стол у окна, — ответила я, только сейчас заметив, как сильно сжимала карандаш.

​Лишь после этого Рэй не спеша повернулся к Такеру.

​— Хорошо. Съезд проверим сразу после обхода.

​— Шериф у себя, если что, — кивнул Такер и прикрыл за собой дверь.

​

Мы вышли на обход. Рэй держался на полшага позади, как всегда, и ни о чём не напомнил. Но пока мы шли по мёрзлой обочине, я каждой клеточкой кожи, каждым вздохом чувствовала эту натянутую нить за своей спиной. Казалось, тронь её пальцем — и она зазвенит.

В пятницу в округ начали съезжаться охотники. С утра на площади у аптеки стояли пикапы с коннектикутскими и джерсийскими номерами, из кузовов торчали карабины в чехлах, люди в оранжевых жилетах пили кофе из термосов и разговаривали громко, как разговаривают те, кто приехал не по службе. Егерь Макбрайд заглянул к Бёрку с бладхаундом. Белла устроилась под столом у Мардж, и та, не говоря ни слова, достала из ящика галету. Макбрайд сказал, что раздал листовки на каждом съезде и что местные уже интересуются, правда ли это про человека, которого унесла вода.

В субботу я спала. Впервые за столько дней позволила себе ленивый утренний сон. Первые выстрелы охотников раскатились по горам ещё на рассвете, но они не тревожили меня. Я слышала их сквозь дремоту — гулкие, далёкие, глухо перекатывающиеся по сосновым склонам, как раскаты грома в ущелье. В этой изолированности дома у реки, под треск брёвен и эхо далёкой пальбы в тумане, было что-то древнее, почти средневековое и странно уютное.

В воскресенье я тоже была предоставлена самой себе. Натопила печь, сварила густой суп, долго говорила по телефону с родителями. Поболтали о пустяках, я пообещала маме, что обязательно вырвусь на пару дней к праздникам, как только здесь всё хоть немного уляжется. Дом прогрелся, чай остывал на столе. Передо мной лежал чистый служебный блокнот — я собиралась набросать хронологию по перемещениям Крэйна. Но за полчаса я не вывела ни строчки. Просто сидела у огня, крутя в пальцах карандаш, и мысли упрямо сворачивали туда, куда я запрещала им идти.

Разница в возрасте. Восемь лет.

Эту версию я отбросила сразу, даже не задерживаясь на ней. Дело было не в цифрах на бланке личного дела. Когда мне было столько же, сколько Рэю сейчас, я уже носила золотой значок детектива и выезжала на вызовы в пяти боро. Но я выросла на асфальте. Мой опыт был опытом каменных коридоров, сирен и процедур мегаполиса.

А у Рэя была совсем другая, куда более основательная глубина. За его плечами уже были армия, тяжёлый труд на лесопилке, отцовская мастерская, где он научился чувствовать металл руками, и стажировка в округе. Он знал эти горы, читал следы в лесу, и в нём не было городской суеты и мальчишеской спешки — только спокойная мужская основательность. Он давно знал, кто он такой и на какой земле стоит. Разница в годах работала скорее в его пользу.

Субординация. Я отдала службе почти двенадцать лет — от первых жёстких патрульных смен в Бруклине до звания лейтенанта. В департаменте Нью-Йорка инструкции о субординации висели в каждом коридоре, но реальная жизнь всегда была шире уставов. В полиции люди сутками сидели в одних засадах, дышали одним бензином и, конечно, сближались. Все вокруг делали вид, что ничего не замечают, пока это не мешало работе и не вылезало наружу в виде дурных рапортов. Ханжой я никогда не была и знала цену этим казённым запретам.

Здесь, конечно, был совсем не мегаполис: маленький округ, где всё на виду. Кто-то на моём месте испугался бы осуждения за спиной — мол, лейтенант Флэнаган крутит с подчинённым. Но чужие пересуды меня никогда не трогали. Я не собиралась устраивать демонстраций и бросать вызовы местным кумушкам, но и оглядываться на них не стала бы: моё имя и мой авторитет держались на работе, а не на том, что обо мне болтают в аптеке. Служебные рамки не были для меня непреодолимой стеной.

Дело было совсем в другом. Во мне.

До Ника у меня был долгий, почти на несколько лет, перерыв, когда я не подпускала к себе вообще никого.

Я могла обеспечивать себя сама, мне не нужны были мужчины в качестве опоры, а главное — в моём одиночестве была спасительная безопасность. Никому не нужно было ничего объяснять, не нужно было взвешивать чужие надежды и чувствовать себя виноватой за то, чего я не могла дать. Те редкие попытки сойтись, которые случались раньше, всегда заканчивались одинаково: со временем мне становилось тесно. Мужчинам рядом со мной всегда хотелось большего тепла, уюта, эмоционального участия, на которые я была просто неспособна. Я могла поддержать, подставить плечо в беде, быть надёжной, но никогда не умела быть для кого-то чем-то большим. Я уходила без скандалов и измен, честно глядя в глаза, но от этого никому не было легче. Каждый такой уход оставлял внутри осадок глухой вины — словно со мной самой изначально было что-то не так.

Наверное, я была полностью центрирована на себе. Мне было слишком комфортно внутри собственного мира: со своей работой, своими мыслями, своим выверенным до миллиметра пространством. Другой человек в этой системе координат мог быть замечательным, добрым, надёжным, но неизбежно наступал момент, когда само его постоянное присутствие начинало мешать. Он требовал места, которого у меня для него не было. Воздух кончался, становилось тесно, и я не понимала, как люди вообще умудряются делить жизнь на двоих, не ломая себя.

Тогда я решила, что хватит. Никого рядом. Одной проще и честнее. А потом появился Ник. С Ником моя система дала сбой. Он осаждал меня почти полгода — не нагло, а с той неиссякаемой мужской уверенностью и солнечной теплотой, от которой трудно было закрыться. За всеми его шутками, флиртом и лёгкостью угадывался человек редкой породы: первоклассный следователь с безупречной хваткой, в котором было настоящее, врождённое благородство. И главное — он никогда не смотрел свысока на женщину со значком. В полиции конца семидесятых такое отношение было почти чудом. Ник искренне ценил мою въедливость, уважая меня на равных в мире, где женщинам обычно оставляли бумажки и снисходительные усмешки. Он умел восхищаться чужой силой. Рядом с ним было спокойно, надёжно и тепло.

Ник мне действительно нравился — своей масштабностью, профессиональным весом, щедрым, открытым отношением к жизни. В какой-то момент я просто сделала шаг навстречу, подумав, что, может быть, я уже переросла свои прежние заморочки и нежелание сближения. Что с таким зрелым мужчиной всё наконец сложится иначе.

Не сложилось. История повторилась один в один: чуть позже, чуть глубже, но финал оказался прежним. Я снова поняла, что мне тесно, и не смогла полюбить его так, как он того заслуживал.

А Рэй... Я, конечно, не могла судить, я услышала тогда за дубовым стеллажом в универмаге всего пару фраз. Но похоже было на то, что та девушка, Кларисса, оставила его. Если я правильно поняла их разговор с Марком, ей стало тесно с ним, по какой причине, это уже другой вопрос. А тому, кого оставляют, всегда больнее — я знала это по глазам людей, из чьих жизней уходила сама. Рэй был порядочным, той редкой породы, которая держит удар молча.

Я отложила карандаш и захлопнула блокнот, так ничего и не записав. И всё же меня тянуло к нему. С каждым днём всё сильнее. Это нельзя было разобрать по пунктам и вычеркнуть. То, как менялся его голос, когда он обращался ко мне — словно за каждым привычным словом оставалось что-то недосказанное. Как пахло от него дождём и ветром, когда он садился в "Бронко". В нём чувствовалась та редкая, правильная соразмерность, от которой не хотелось закрываться наглухо: он не претендовал на всё моё пространство, но удивительным образом заполнял ровно столько, сколько было комфортно. И это естественное совпадение, резонанс, пугали меня. Мне нравилось быть рядом с ним.

На днях позвонил Ник. Он говорил тепло, ровно, без единой заминки, в которой могла бы застрять неловкость. По Крэйну в Кротоне нашлась ещё одна подпись в журнале смен за семьдесят девятый год, но ничего нового. Спросил, как Карен, потом — как я сама, не слишком ли замоталась.

— Береги себя, Флэнаган, — сказал он на прощание.

— И ты себя, Ник.

Я положила трубку на рычаг и на секунду прикрыла глаза. Сейчас, после этого короткого спокойного разговора, всё встало на свои места окончательно. Тот поцелуй на прошлой неделе у него в квартире над аптекой — горький, прощальный — расставил все точки. В ту секунду, когда я мягко упёрлась ладонями ему в грудь и выдохнула "нет, Ник", я знала это с абсолютной, беспощадной точностью: я к нему не вернусь.

Не потому, что он стал хуже, и не потому, что между нами что-то сломалось — Ник оставался всё тем же надёжным, прекрасным мужчиной, которого я бесконечно уважала. Просто возвращаться было некуда. Мои мысли... мысли были наглухо, неотвратимо заняты другим человеком. И обманывать Ника — значило бы предать всё то хорошее, что между нами когда-то было.

От лица Рэя

К вторнику я перестал считать дни, и это было скверным знаком. В среду мне помешал Такер. В четверг Бёрк вернулся из округа с новостями про лимиты на бензин. В пятницу в участке было столько охотников с карабинами, что Мардж едва успевала регистрировать лицензии. Я перебирал варианты, как перебирают патроны перед рейдом, и каждый браковал. В участке нельзя: у Мардж был сверхъестественный слух. Даже если она гремела кофейником на дальней кухне или перебирала карточки в архиве за двумя фанерными перегородками, она умудрялась улавливать любую смену интонаций в коридоре. Стоило кому-то понизить голос на полтона — Мардж уже точно знала, о чём именно говорят. Такер заглядывал без стука каждые пять минут. Приехать к дому Алекс на реке в темноте, топтаться на крыльце со словами "лейтенант, нам надо поговорить" — я не решался. Дом был единственным местом, где Алекс могла выдохнуть и остаться в покое.

А прикрыться ещё раз ночным звонком якобы по делу значило бы выставить себя идиотом: один раз Алекс закрыла глаза на мою нелепую маскировку с журналами в полночь, но во второй раз использовать такое дурацкое оправдание я бы не смог.

Оставалось набраться терпения и просто выжидать. Не суетиться, не подстраивать глупых предлогов, а дождаться того самого правильного момента, когда вокруг не останется ни свидетелей, ни лишних ушей и никто не сможет нам помешать.

Во вторник Мардж шлёпнула бумагу на стойку перед моим носом, поправила очки и заявила тоном судьи:

— Старик Хэнсен с Ручьёвой дороги. Обрывает телефон с шести утра. Утверждает, что ночью шурин увёл у него дизельный генератор и две канистры керосина.

Алекс подошла неслышно, с кружкой в руке, читая бланк через моё плечо. Я замер, чувствуя исходящее от неё тепло.

— Слава богу, — негромко выдохнула она.

Такер у картотеки вскинул голову:

— Простите, лейтенант?

— Наконец-то нормальное дело. — Алекс опустила кружку, и в уголке её губ прорезалась тонкая, непривычная усмешка. — Ни подрывников, ни гидротехнических катакомб, ни Неверсинка. Просто честная семейная кровная месть за три киловатта мощности. Поехали, Хоскинс, восстановим законность в границах округа.

— Хищение дизеля внутри семейного круга, — я тут же подхватил её тон. — В нашем округе это обычно проходит по графе "семейный праздник".

Мардж за стойкой хмыкнула в кулак. Такер сдвинул брови, пытаясь осознать, шутим мы или нет. А Алекс засмеялась.

Не той короткой сухой ухмылкой, к которой я привык. Она запрокинула голову и рассмеялась вслух — легко, звонко, как человек, который слишком долго запрещал себе этот звук. Смех оборвался, она тут же прижала ладонь к губам, будто испугавшись собственной открытости, но глаза её блестели озорством. За два месяца я не видел её такой ещё ни разу.

— Поехали, — повторила она, всё ещё пряча улыбку, и первой толкнула входную дверь.

Старик Хэнсен встречал нас на заснеженном дворе в охотничьем тулупе и с физиономией оскорблённого патриарха. Его шурин, Эд Прайс, обитал в двух милях выше по склону, за размытым ручьём. Дорогу к полудню окончательно расквасило: мокрый снег в воздухе сменился на противную ноябрьскую морось.

В сарае у Прайса в тусклом свете стояли два массивных тёмно-зелёных генератора. Одинаковых до последнего винта на защитном кожухе.

— Вот он! — Хэнсен яростно ткнул узловатым пальцем в левый агрегат. — Мой!

— Твой?! — Прайс, коренастый мужик с багровой шеей, вышел из полумрака, вытирая руки паклей. — Это мой "Катерпиллар", я его в прошлом ноябре у Лангфорда с лесопилки забрал! А вот моего со двора сегодня как ветром сдуло, я уж думал, ты, старый хорёк, лапу наложил, сам хотел ружьё брать!

Мы с Алекс переглянулись. Я наклонился, смахнул ветошью слой мазута с рамы левого мотора и посветил фонарём. На металле гвоздём было криво выбито: "Х.Х."

— Мистер Хэнсен, — сказал я. — Этот действительно ваш.

— А я о чём толкую!

— А второй чей? — невинно поинтересовалась Алекс.

Прайс подошёл ко второму генератору, долго и озадаченно сопел над шильдиком, а потом выпрямился и с невероятным величием произнёс:

— Это не мой. Это его.

Всё сложилось за три минуты. В субботу шурины сели за кувшин яблочной настойки в сарае у Хэнсена. К полуночи оба окончательно запутались в правах собственности. Хэнсен погрузил в свой пикап генератор Прайса, свято веря, что забирает своё. Прайс на рассвете, продрав глаза, загрузил в прицеп генератор Хэнсена с той же благородной целью. Керосин они тоже честно перетаскали друг другу.

— Самый образцовый состав преступления за всю службу, — заметил я, пряча фонарь в карман. — Дизель на дизель, нулевой ущерб, полное совпадение объёмов.

Мы потратили ещё полчаса на то, чтобы помочь перекатить тяжеленные чугунные туши по местам, подписать отказ от претензий и взять с обоих слово не подходить к домашней настойке до Рождества. Когда мы наконец сели в кабину "Бронко", Алекс стянула мокрые перчатки и вытерла выступившие от беззвучного смеха слёзы тыльной стороной запястья.

— Хоскинс, — выдохнула она, глядя перед собой. — Я вам говорила, что Вы невыносимы?

— Никак нет, лейтенант.

— Так вот: Вы совершенно невыносимы.

— Служу округу Ольстер, — отозвался я.

Пока мы возились в амбаре, погода за окном окончательно сорвалась. Это был тот самый ноябрьский дождь предгорий: мелкий, ледяной, на грани замерзания. Он с размаху хлестал в лобовое стекло и тут же, прямо на ходу, схватывался тонкой белой коркой льда. Резиновые щётки дворников со скрипом размазывали по нему мутную жирную кашу. Дорогу на перевал затягивало ледяным панцирем.

На развилке у Ручьёвой дороги я сбросил ход до минимума и съехал на заброшенный пятачок под кронами мокрых буков. Заглушать двигатель было нельзя — радиатор затянуло бы намертво. Я оставил мотор ровно урчать на холостых оборотах, а тугой переключатель печки выкрутил на максимум. Старый вентилятор надсадно взвыл, швыряя в обледеневшее стекло струю сухого бензинового жара. Стекло по краям медленно заплакало прозрачными ручьями.

— Постоим минут десять, — сказал я. — Пока не пойдёт чистая полоса. Иначе на спуске уйдём в кювет.

— Хорошо, — тихо отозвалась она.

В кабине быстро сделалось нечем дышать. Я уже запомнил, что Алекс плохо переносит духоту. За эти недели я выучил её до мелочей — знал даже эту её странную привычку на пару секунд замирать у крыльца под ледяной крупой или дождём, запрокинув лицо к небу. Словно только эта северная стылая вода могла на мгновение остудить её виски и притушить вечный, изматывающий поток аналитических мыслей в её голове.

Алекс повела плечами. Поморщившись от жары, она размотала шарф, расстегнула своё тёмно-синее пальто и чуть спустила его с плеч. Под пальто оказался тонкий трикотажный свитер из тёмного рубчика с высокой металлической молнией. Не глядя на меня, Алекс взялась пальцами за язычок замка и потянула вниз — резко, на несколько звеньев, чтобы освободить шею.

Я замер. Тёмные волосы у неё промокли на висках ещё у амбара Прайса: влажные, тяжёлые пряди выбились из причёски. От них в душном тепле салона пахло дождём, мокрым ветром и чистым женским теплом — запах, от которого темнело в глазах. В распахнутом вырезе свитера открылась беззащитная, трогательная полоса кожи: ключицы, ямочка у горла и тонкая, часто бьющаяся жилка. Меня словно обожгло насквозь.Алекс прислонилась затылком к дерматину сиденья, прикрыла глаза и тяжело, прерывисто выдохнула:

— Может, хоть немного приоткрыть, Рэй?.. Душно. Задыхаюсь.

— Пока нет, — мой голос прозвучал ниже и глуше, чем я рассчитывал. — Зальёт, и стекло затянет за минуту.

— Чёрт с ним, со стеклом. Воздуха нет.

Я не шелохнулся. Мы сидели рядом, совсем близко.

𝙒𝙝𝙚𝙣 𝙄 𝙡𝙤𝙤𝙠 𝙞𝙣𝙩𝙤 𝙮𝙤𝙪𝙧 𝙚𝙮𝙚𝙨, 𝙄 𝙘𝙖𝙣 𝙨𝙚𝙚 𝙖 𝙡𝙤𝙫𝙚 𝙧𝙚𝙨𝙩𝙧𝙖𝙞𝙣𝙚𝙙...

Я смотрел на её профиль, на влажную тёмную прядку на щеке, на то, как вздрагивает её ключица под тонкой расстёгнутой тканью, и в каждой чёрточке видел эту затаённую, закрытую нежность.

𝘿𝙖𝙧𝙡𝙞𝙣𝙜, 𝙬𝙝𝙚𝙣 𝙄 𝙝𝙤𝙡𝙙 𝙮𝙤𝙪, 𝙙𝙤𝙣'𝙩 𝙮𝙤𝙪 𝙠𝙣𝙤𝙬 𝙄 𝙛𝙚𝙚𝙡 𝙩𝙝𝙚 𝙨𝙖𝙢𝙚?..

Я понимал: другого момента не будет. Никаких рапортов, никаких случайных взглядов в коридоре. Никто нам здесь не помешает. Всё сошлось здесь — в шуме дождя по железной крыше и в этой невыносимой, звенящей тишине.

— Алекс, — позвал я.

Она открыла глаза. Медленно повернула голову. В её взгляде отображалось настороженное, выжидающее молчание.

— Я целую неделю делаю вид, что звонил в полночь ради дурацких журналов обхода, — сказал я, глядя ей прямо в глаза. — И ты делаешь вид, что поверила. Хватит.

— Рэй... — в её голосе скользнуло предостережение, но дыхание уже сбилось.

— Хватит, — повторил я.

Я подался вперёд, сокращая последние дюймы между нами. Протянул руку и властно, уверенно перехватил её подбородок. Она вздрогнула от первого прикосновения, но это был не испуг: ресницы дрогнули, глаза расширились.

Я медленно скользнул ладонью выше. Огрубевшие от железа и лесопилки пальцы касались её кожи, поднимаясь к скуле, а потом моя тёплая, тяжёлая ладонь легла ей на шею, накрывая пульсирующую жилку под воротником. Пульс у неё колотился бешено, загнанно, как у пойманной птицы, но Алекс не отвела взгляда. Она смотрела прямо в меня — в упор, испытывающе, пристально.

— Вы можете выставить меня из машины прямо сейчас, лейтенант, — прошептал я ей в самые губы. — Под этот дождь. Пешком до участка. Но сначала скажите мне в лицо, что Вам это не нужно.

Она не сказала ничего. Молчала. В её глазах не было злости, ни раздражения — только ошеломляющая, сокрушительная ясность. Она смотрела на меня секунду, а потом её ладонь — прохладная, тонкая — медленно поднялась и легла мне на щёку. Подушечки пальцев скользнули по жёсткой щетине, очертили скулу, на мгновение задержались у виска. Жест был простым, горьким и бесконечно интимным. В этом прикосновении не осталось защиты — только тишина и безоговорочное, чистое признание. В салоне остался только звук нашего дыхания — рваного, тяжёлого, одного на двоих.

Я перехватил рукой её затылок, запуская пальцы в тёмные пряди волос, потянул на себя и накрыл её губы своими.

Это не было осторожной пробой. В этом поцелуе прорвало всё, что мы оба стискивали зубами на ночных дежурствах, за архивными столами и в душных кабинетах. Её губы были мягкими, чуть обветренными с дороги, жадными и ошеломляюще отзывчивыми. Она не просто позволила — она ответила сразу, с той же сокрушительной силой, от которой у меня потемнело в глазах.

Моя ладонь на её шее сжалась крепче, притягивая её вплотную, ломая всякую возможность существовать по отдельности. Алекс тихо, глухо выдохнула мне в рот, и от этого звука кровь мгновенно бросилась в голову, закипая от слепой, жадной тяги. Её пальцы со щеки соскользнули на моё плечо, судорожно вцепились в плотную ткань форменной куртки, сминая её в кулаке, словно она пыталась удержаться за меня.

Я целовал её глубже, настойчивее, чувствуя привкус дождя на её коже и горячее дыхание, смешавшееся с моим. Её пальцы на моём плече разжались лишь на миг, чтобы скользнуть к воротнику, притягивая меня ещё ближе, не оставляя между нами даже воздуха. Не было больше ни званий, ни уставов, ни этой выматывающей неизвестности. Только её податливое, вздрагивающее тело, стук мотора на холостых оборотах и ледяная корка, наглухо отрезавшая нас от всего мира за запотевшими стёклами "Бронко".