Альфи (гет)

Шаг за черту был подобен переходу в иное измерение.

Тишина капища, до этого лишь приглушавшая звуки, теперь обрушилась на Альфи абсолютной, вакуумной гробовой мёртвостью. Он не слышал собственного дыхания, не слышал отчаянного, сорвавшегося крика Пэнси, который, он знал, остался снаружи. Воздух перестал вибрировать, он застыл, стал густым и тяжёлым, как сироп. Единственным звуком был оглушительный гул собственной крови в ушах.

И затем пришло Ощущение.

Оно началось не снаружи, а изнутри. Глубинный ледник его магии, десятилетиями копившейся в замороженном теле, та самая сиреневая пустота, что была его проклятием и наследием, вдруг дрогнула. Капище не атаковало. Оно не судило. Оно просто… убрало плотину.

Сначала это было похоже на лёгкий толчок, на распахнутое настежь окно в комнате, где царил штиль. Поток магии, обычно сдерживаемый железной волей, тренировками и зажимом-фениксом, хлынул наружу. Не ручейком, не рекой, а целым океаном.

Альфи ахнул, но не издал ни звука. Его тело выгнулось в неестественной, мучительной дуге. Кости затрещали под натиском энергии, которая рвалась наружу, разрывая его изнутри. Он почувствовал, как его светлая магия, унаследованная от Дамблдоров, и тёмная, гремучая смесь от Гриндевальда и обскура-матери, сплавились в единый, невообразимый вихрь. Это не было слиянием. Это был Большой Взрыв в миниатюре.

Снаружи Пэнси, всё ещё парализованная шоком от поцелуя, увидела, как круг чёрных камней вспыхнул. Не светом, а тьмой. Густой, жидкой, сиреневой тьмой, которая поглотила Альфи с головой. Камни застонали, древние руны на них вспыхнули кроваво-багровым и тут же погасли, не выдержав нагрузки. Воздух над поляной заколебался, исказился, будто её поместили под гигантскую линзу.

— Нет… — прошептала она, и это был уже не крик, а хриплый выдох полного отчаяния.

Корвус Паркинсон, до этого момента сохранявший позу холодного, уверенного в себе наблюдателя, сделал шаг назад. Его безупречная маска дала первую трещину. В глазах мелькнуло нечто, похожее на изумление, быстро сменившееся профессиональным, жадным интересом. Он чувствовал магию. Не просто мощную, а… другую. Древнюю. Такую, о которой читал лишь в самых запретных манускриптах Стражей.

— Интересно… — прошептал он, и его бархатный голос прозвучал странно громко в наступившей тишине.

Внутри круга для Альфи время потеряло смысл. Прошла ли секунда или вечность? Он стоял, сжатый в тисках собственной силы, пытаясь хоть как-то её обуздать, направлять. Но это было как пытаться рукой остановить извергающийся вулкан.

Его Тень, всегда послушный и тихий спутник, вырвалась на свободу. Но это была уже не та бесформенная масса тьмы. Она кипела, клубилась, росла, подпитываясь вырвавшимся потоком. Она обрела форму — тысячи форм одновременно. На миг это были скелеты, как тогда, с троллем, но не смешные и маленькие, а гигантские, с пустыми глазницами, пылающими сиреневым огнём. Затем — тени дементоров, но в десятки раз больше и страшнее, с когтями и шипящими ртами. Потом — абстрактные монстры из самого кошмарного бреда, сплетённые из страха, боли и невыразимой мощи.

Они не атаковали. Они просто были. Наполняли собой пространство внутри круга, выплескивались за его пределы, образуя вокруг Альфи бушующий, сиреневый ореол чистого хаоса.

Паркинсон наблюдал, и его изумление медленно, но верно начало сменяться чем-то иным. Чем-то холодным и липким, что подползало к самому основанию его души.

— Некроэнергия… но нет… это не только она… — бормотал он, его аналитический ум отчаянно пытался классифицировать неклассифицируемое. — Это… праматерия. Основа всего. И тьмы, и света… Квинтэссенция…

Он видел, как камень под ногами Альфи не просто треснул, а рассыпался в пыль, которая тут же взметнулась в вихре магии. Видел, как воздух вокруг мальчика звенел, искрился, рождая и тут же уничтожая крошечные звёзды и чёрные дыры. Видел, как его собственная, мощная и отточенная магия Стражей, встретившись с этим полем, бессильно гасила себя, как свеча на урагане.

И тогда до него начало доходить. Масштаб. Не «сильный волшебник». Не «опасный некромант». Не «потенциальная угроза».

А явление.

Альфи, внутри бури, чувствовал, как его сознание расширяется. Он больше не был просто мальчиком. Он был точкой, где сходились нити магии всего замка, всего леса, всего мира. Он чувствовал биение сердца Хогвартса, сонные мысли фестралов, страх Пэнси, холодную, методичную ярость Паркинсона. Он чувствовал всё.

И это было невыносимо.

— Хватит… — попытался сказать он, но его голос был поглощён рёвом энергии.

Он попытался сжать её, втянуть обратно. Но это лишь подлило масла в огонь. Сиреневый ореол вокруг него сжался, стал плотнее, ярче, а затем рванул наружу с новой силой.

Волна чистой силы, не заклинание, не проклятие, а просто выброс, прокатилась от центра круга.

Паркинсон, несмотря на все свои защиты, был отброшен назад, как щепка. Он ударился спиной о дерево на краю поляны, и весь воздух вышел из его лёгких. Его палочка, старый, верный спутник, выпала из ослабевших пальцев и с треском разломилась пополам.

Пэнси пригнулась, закрывая голову руками. Ветер бил в неё с такой силой, что срывал слёзы с её щёк и уносил их в ночь.

Альфи стоял в эпицентре. Его одежда превратилась в лохмотья. Его пепельные волосы метались вокруг бледного, искажённого гримасой нечеловеческого усилия лица. Сиреневые глаза пылали, как две миниатюрные галактики, в них не осталось ничего человеческого — только бесконечная, всепоглощающая мощь.

Именно в этот момент, глядя в эти глаза, Корвус Паркинсон увидел.

Он не увидел мальчика. Он увидел Бездну. Не метафорическую, а самую что ни на есть реальную. Врата в иную реальность, о которых говорило пророчество Стражей. Он увидел конец всего. Апокалипсис, идущий вразвалочку в потрёпанных школьных мантиях.

И его рассудок, вышколенный, закалённый годами борьбы с самым ужасным, что может предложить магический мир, дрогнул.

— Нет… — его шёпот был полной противоположностью шёпоту дочери. В нём не было отчаяния. В нём была ледяная, всепоглощающая уверенность. Уверенность в гибели. — Нет… Это он. Тот самый… Ребёнок Бездны… Пророчество… Оно было правдой…

Он смотрел, как сиреневая энергия начинает кристаллизоваться вокруг Альфи, образуя подобие гигантских, призрачных крыльев, как земля под его ногами плавится, превращаясь в чёрное стекло. Он видел, как древние камни капища, выдержавшие тысячелетия, один за другим начали трескаться и рассыпаться в песок, не в силах сдержать то, что они же и пробудили.

— Всё тщетно… — голос Паркинсона стал громче, в нём появились нотки истерии. — Все наши труды… наши жертвы… Мы думали, что боремся со злом… а сами… сами вырастили его в самом сердце нашего мира! Мы привели его сюда! Я… я привёл его сюда!

Он закашлялся, пытаясь встать, но его ноги не слушались. Он мог только ползти, отталкиваясь пятками от земли, уставляясь на растущую в центре поляны катастрофу.

— Он откроет Врата… — бормотал он, и его глаза стали безумными. — Всё… всё будет поглощено. Магия… жизнь… всё! Конец! Мы обречены! Смерть придёт не извне… она родится внутри!

Пэнси, услышав слова отца, медленно подняла голову. Она видела то же, что и он. Видела монстра, бога разрушения в облике мальчика, которого… которого она целовала. Но в её сердце, помимо ужаса, жило что-то ещё. Что-то упрямое. Воспоминание о том, как этот «бог» делился с ней лимонными дольками. Как он плакал у неё на плече. Как он был готов на всё, чтобы защитить её.

А Паркинсон тем временем достиг пика своего отчаяния. Его мир, выстроенный на догмах, на вере в то, что тьму можно контролировать, уничтожить, запереть, рухнул в одночасье. Он видел доказательство того, что никакие Стражи, никакие законы, никакие жертвы не имеют смысла перед лицом этого.

— Нет сил… Нет силы в мире, способной остановить это… — он рыдал, но слёз не было, лишь сухие, надрывные всхлипы. — Мы не можем его убить… Не можем заточить… Он… он…

И тут его взгляд, безумный и отчаянный, снова упал на Альфи. На его лицо. И Паркинсон увидел не только всепоглощающую мощь. Он увидел боль. Агонию. Муку существа, разрываемого силой, которую оно не может вместить.

И в его сломанном сознании щёлкнул последний, отчаянный предохранитель.

Если нельзя остановить… нельзя уничтожить… Если эта сила неизбежна, как восход солнца… то единственный способ выжить — не бороться с ней. А… принять её. Оправдать её. Найти ей место в своей картине мира.

Его бормотание стало меняться. Истерика стала стихать, сменяясь странной, лихорадочной убеждённостью.

— Нет… нет, подожди… — он протёр глаза, словно стирая пелену. — Он… он не открывает Врата. Смотри! Он… он сдерживает их! Он не выпускает тьму… он её… поглощает! Впитывает в себя!

Это была полная, безумная чушь с точки зрения логики. Но его психика, доведённая до края, хваталась за эту соломинку, как утопающий.

— Да! — его голос приобрёл новые, фанатичные нотки. — Мы неверно истолковали пророчество! Ребёнок Бездны… он не разрушитель! Он… страж! Защитник! Он взял на себя всю тьму мира, чтобы она не вырвалась наружу! Чтобы спасти нас!

Он снова попытался встать и на этот раз смог, опёршись на ствол дерева. Его тело тряслось, но в глазах горел новый, жуткий огонь — огонь обращённого.

— Все эти всплески… Квиррелл… Лестрейнджи… Это не он практиковал тёмную магию! Это он обезвреживал её! Брал её на себя! Он… он мученик! Спаситель!

Пэнси смотрела на отца с растущим ужасом. Это было страшнее, чем его ярость, страшнее, чем его холодность. Это было… извращение самой реальности.

— Отец… — попыталась она сказать, но он её не слышал.

Он сделал шаг вперёд, к кругу, протягивая дрожащие руки, как будто к священной реликвии.

— Мы… мы должны помочь ему! Мы должны служить ему! Не бороться, а… а облегчить его ношу! Направить его силу! Он… он не враг! Он наше единственное спасение!

В этот момент буря внутри круга достигла своего апогея. Альфи, доведённый до предела, испустил беззвучный крик. Сиреневый свет вспыхнул так ярко, что на несколько секунд день сменил ночь. Гигантская, призрачная фигура с крыльями из тьмы и глазами из звёзд на миг парила над поляной, а затем рухнула внутрь, схлопнулась.

Волна энергии, на этот раз не разрушительная, а… истощающая, прокатилась по лесу. Словно вселенная выдохнула.

Свет погас. Тени растворились. Камни капища лежали грудами бесформенного щебня.

В центре бывшего круга, на оплавленном пятне чёрного стекла, лежал Альфи. Неподвижный, бледный, почти прозрачный. Его одежда висела на нём пепельными лохмотьями. Хвостик распустился, и зажим-феникс, потускневший, лежал рядом. Он был жив — его грудь едва заметно поднималась, — но сознание покинуло его полностью. Цена за несколько минут всесилия оказалась неподъёмной.

Пэнси, не раздумывая, бросилась к нему. Она упала на колени, трясущимися руками ощупывая его лицо, шею, пытаясь нащупать пульс.

— Альфи… Альфи, ты слышишь меня? Говори что-нибудь! — её голос дрожал, слёзы снова потекли по её лицу, но теперь это были слёзы страха за него.

И тут над ней возникла тень.

Пэнси резко обернулась, инстинктивно прикрывая Альфи своим телом. Перед ней стоял её отец.

Но это был не тот человек, что был несколько минут назад. Его безупречная осанка сломалась. Волосы были всклокочены, на лице — грязь и ссадины. Но самыми жуткими были его глаза. В них не было ни ярости, ни триумфа, ни даже безумия в привычном понимании. В них была фанатичная, почти религиозная убеждённость.

— Не трогай его, — сказал Корвус Паркинсон, и его голос был тихим, но полным невероятной силы.

— Отец… что… что с тобой? — прошептала Пэнси.

— Я прозрел, дочь, — он улыбнулся, и эта улыбка леденила душу. — Наконец-то я увидел истину. Всё, что я делал до этого… была ошибка. Грех.

Он опустился на одно колено рядом с Альфи, с благоговением глядя на его бесчувственное лицо.

— Мы должны защитить его. Теперь я понимаю. Он — ключ. Не к уничтожению, а к спасению. Наш долг — оберегать его. Помогать ему нести этот груз.

Он посмотрел на Пэнси, и в его взгляде читалось странное одобрение.

— Ты всегда была умнее меня. Ты чувствовала это. Тянулась к нему. Не из-за глупой девичьей привязанности, а инстинктивно. Ты чувствовала его истинную суть.

Пэнси не могла вымолвить ни слова. Она смотрела на отца, на этого нового фанатика, и понимала — план Альфи, его жертва, её отчаянная попытка спасти его, обернулась чем-то, чего она не могла даже представить.

Паркинсон осторожно, почти с трепетом, протянул руку и поднял потускневший зажим-феникс.

— Он ослаб. Его сила иссякла. Но она вернётся. А пока… пока мы его защитим.

Он встал, его взгляд снова стал стратегическим, но теперь эта стратегия была направлена на служение.

— Никто не должен знать, что произошло здесь. Никто, — его голос приобрёл привычные командные нотки, но теперь они служили новой цели. — Мы скажем… мы скажем, что наткнулись на остаточные чары Лестрейнджей. Я обезвредил их, но был ранен. Дамблдор помог нам вернуться.

Он посмотрел на свою сломанную палочку, на разгром вокруг.

— Мы всё объясним. Я всё объясню. Альбус… он тоже должен понять. Он его воспитывал. Он, наверное, всегда знал.

Пэнси молчала, прижимая к себе бесчувственное тело Альфи. Её мир перевернулся с ног на голову. Её отец, главный охотник, теперь был… чем? Апостолом? Слугой?

Корвус Паркинсон выпрямился во весь рост. В его глазах плясали отблески того сиреневого света, который, как он теперь верил, был не предвестником конца, а светом спасения.

— Всё кончено, — произнёс он, глядя в ночное небо. — Война окончена. Теперь начинается служение.

Он повернулся и медленно пошёл к замку, чтобы найти Дамблдора, оставив дочь одну с её беззащитным, всемогущим божеством, которое больше не было просто мальчиком с лимонными дольками. Оно стало центром нового, ужасающего культа, единственным адептом которого пока что был его бывший палач.