Кукловод (джен)

Света весь вечер провела в состоянии, похожем на глубокий шок, балансирующий на грани нервного срыва. Её правый глаз предательски дёргался, а во рту не исчезал тошнотворный, сладковато-металлический привкус крови и мозгов Игоря, который въелся в память настолько, что она несколько раз сбегала в ванную, но так и не смогла избавиться от этого ощущения. Чиро не отходил от неё ни на шаг, он заваривал ей травяные чаи, укутывал в плед и тихо, монотонно рассказывал о каких-то отстранённых вещах, пока её дрожь не сменилась тяжёлой, ватной апатией. Он обнимал её, гладил по волосам, и его тепло медленно вытаскивало её из того холодного порта, где она осталась на асфальте вместе с лучшим другом. Перед сном она приняла горсть успокоительного, просто чтобы выключить мозг, который снова и снова прокручивал момент падения Игоря.

На следующий день она прошла в свой кабинет словно в густом тумане, её движения были слегка замедленными, а взгляд расфокусированным. Химия делала своё дело, отрезая эмоции и оставляя только холодную, кристальную ясность. Она молча села на диван в углу комнаты, подтянула колени к груди, обхватила их руками и уткнулась лбом в ткань своих джинсов, всё ещё чувствуя на языке тот проклятый медный привкус.

Дверь распахнулась, и на пороге появился Майкл, его лицо было перекошено от недоумения.

— Невозможно! — заорал Майкл и его голос сорвался на хрип, потому что после моделирования траектории специалисты показали, что выстрел буквально был из стены.

Света сидела на диване и продолжала дрожать, обхватив колени руками и уткнувшись в них лбом, она всё ещё чувствовала вкус крови и тошноту, которая последовала за ней из прошлого вечера.

— Светлана, я понимаю, что тебе за последнее время пришлось сложнее, чем остальным, — сказал Майкл и его голос смягчился, пытаясь пробиться сквозь её ступор, — но всё, что ты чувствуешь, нужно направить на то, чтобы поймать Кукловода и Ривьера.

— Не Кукловода, — тихо сказала Света и её пальцы сильнее сжались на коленях.

— Что? — спросил Майкл и он нахмурился, не понимая её шёпота.

— Не Кукловода, а Ривьера! — заорала она и резко подняла голову, её глаза горели лихорадочным блеском.

— Да, его в первую очередь, — кивнул Майкл и он облегчённо выдохнул, радуясь, что она вернулась в реальность, — Кукловод лает, но не кусает, а Ривьер сразу атакует.

— Я найду его, — сказала Света и её голос стал пугающе ровным.

— Ты как-то подозрительно быстро успокоилась, — сказал Майкл и он прищурился, изучая её неестественное спокойствие.

— Во мне четыре пачки успокоительного, — сказала Света и её уголки губ дрогнули в слабом подобии усмешки, — я должна работать, потому что если позволю себе отдых, с кем-то из моих близких опять что-то случится, я чувствую это.

— Это простая тревога, — сказал Майкл и он протянул ей руку, чтобы помочь встать, — пошли, спустимся вниз и продолжим работать над уликами.

Света встала с дивана и вытерла слёзы, которые всё-таки предательски выступили в уголках глаз, они с Майклом направились к выходу, но Света от злости и накопленного напряжения толкнула его плечом, чтобы пройти первой, и Майкл не обиделся, а напротив, слегка выдохнул, понимая, что её агрессия лучше, чем её вчерашний ступор.

Когда Света спустилась вниз, она увидела, что в углу участка стоит нарядная, судя по всему брошенная в суматохе, ёлка, её гирлянды не горели, но стеклянные шары тускло отражали свет ламп.

— Ёлка, скоро Новый год, — сказала Света и её взгляд зацепился за мишуру.

— Завтра же Рождество, — сказал Майкл и он поправил воротник рубашки.

— Как? Почему? — приостановилась Света и она моргнула, пытаясь вспомнить календарь.

— Как я отвечу на вопрос "почему Рождество двадцать третьего декабря?", — сказал Майкл и он слегка усмехнулся её забывчивости.

— Забываю, что тут все католики, — сказала Света и она сжала руки в кулаки, чувствуя, как они продолжают дрожать, но теперь уже от злости на себя, — так, всё, работаем, — добавила она и решительно шагнула к выходу.

Они встали около тела Игоря, рядом с перекрытой дорогой и оцепленным пространством, где асфальт всё ещё хранил темные пятна, которые поливали специальной пеной.

— Я видела, как он падал, — сказала Света дрожащим голосом, но сразу вновь сжала руки в кулаки и выдохнула, будучи красной как помидор от прилива крови к лицу, и прошла до конца траектории выстрела.

— Смотри, тут скол кирпича, — сказала она Майклу и указала пальцем на стену.

— Да, выстрел был отсюда, — сказал Майкл и он присел на корточки, изучая повреждение.

— Из стены? — сказала Света и её брови сошлись на переносице.

— Да, я не понимаю, как это возможно, — ответил Майкл и он растерянно развел руками.

— Ты тупой, что ли? Пуля здесь отскочила! — сказала Света и её тон стал резким и уничижительным.

— Я тупой, что ли? То есть его смерть случайна? Думай головой! — парировал Майкл и он встал, глядя на неё с вызовом.

— Майкл, я говорю тебе, что пуля здесь отрикошетила намеренно, — сказала Света и она ткнула пальцем в скол.

— Думаешь, хоть один человек может так стрелять? — спросил Майкл и его голос звучал скептически.

— Видимо, может, — сказала Света и прикинула взглядом направление выстрела до этого рикошета, но также напоролась на стену, — это на высоте второго этажа, но там тоже скол.

— Два рикошета? Это невозможно. Подумай сама, Света, тут что-то не сходится, — сказал Майкл и он нервно провел рукой по волосам.

— У тебя вера в невозможное с реальностью не сходится, дубина, — сказала Света и она уже двигалась дальше, вдоль оцепления.

— Мы не поднимемся выше, — сказал Майкл и он указал на высоту стен.

— У меня отличная камера в телефоне, — сказала Света и она достала смартфон, начиная настраивать зум, — сейчас прикину, где следующая точка соприкосновения.

— А у меня телефон так не приближает, — сказал Майкл и он с завистью посмотрел на её экран.

— Потому что у меня топовый андроид, а не эти ваши... — сказала Света, но недоговорила, потому что экран замер на нужной точке, — нашла, но надо туда залезть.

Ночь Рождества опустилась на Палермо не холодной тьмой, а мягким, золотистым сиянием, которое, казалось, исходило от самих древних камней. Город, ещё вчера задыхавшийся в предпраздничной суете и страхе, теперь погрузился в священное, почти осязаемое спокойствие. Из окон старых домов, чьи ставни были наглухо закрыты от зимнего ветра, наружу вырывались тёплые отблески свечей и гирлянд, рисуя на брусчатке причудливые, дрожащие узоры. Воздух, пропитанный солёным дыханием Тирренского моря, теперь густо пах жареным мясом, сладкими мандаринами и пряным дымом ладана, который тянулся из открытых дверей соборов, где уже начиналась торжественная полуночная месса.

Узкие улочки, днём кишевшие торговцами и спешащими за подарками горожанами, теперь казались пустынными и величественными. В витринах лавок и в нишах домов мерцали искусно вырезанные презепи — рождественские вертепы, чьи крошечные фигурки, подсвеченные маленькими лампадками, хранили молчаливые тайны сицилийских мастеров. Где-то вдалеке, над крышами с красной черепицей, разливался тяжёлый, праздничный звон колоколов, их гулкие удары сливались с тихим шёпотом прибоя, бьющегося о камни порта. Казалось, что сам город затаил дыхание, чтобы не нарушить эту хрупкую гармонию, в которой каждая семья, собравшаяся за богатым столом, чувствовала себя маленьким, защищённым островком в огромном мире.

Но стоило отвести взгляд от сияющих окон, как тени в переулках становились гуще и длиннее. Фестивальные огни не рассеивали мрак, а лишь подчёркивали его, создавая иллюзию того, что за каждым углом, в каждой арке скрывается что-то невидимое. Море у причалов шумело ровно и мрачно, словно скрывая в своих глубинах то, что не могло всплыть на свет даже в ночь рождения чуда. Палермо праздновал, молился и ел, но его древние стены помнили всё, и даже в этот святой вечер невидимые нити, протянувшиеся через весь город, продолжали натягиваться, ожидая своего часа.