The Blinding Lights (гет)

Она не просто позволяла себя целовать — она отвечала. Её пальцы вплелись мне в волосы на затылке, судорожно сжимая пряди, притягивая ещё ближе, почти до боли, стирая между нами последние дюймы. Губы у Алекс были горячими, влажными, дыхание перехватывало на каждом сорванном вздохе.

Я оторвался от её рта и скользнул губами ниже, обжигая поцелуями нежную кожу за ухом. Алекс судорожно запрокинула голову, открывая шею, и прерывисто, глухо выдохнула. Этот тихий, несдержанный звук ударил по нервам чистым жаром.

Я целовал её шею медленно, жадно, спускаясь губами вдоль натянутой жилки всё ниже, туда, где отчаянно и часто колотился её пульс. Ладонь скользнула по её плечу, огрубевшими пальцами сминая плотную шерсть свитера, оттягивая ворот чуть в сторону. Мои губы коснулись нежной, прохладной полоски кожи у ключицы — и Алекс вздрогнула всем телом, так остро и сладко, что у меня перехватило горло. Я почувствовал, как её ладонь на моей груди сжалась, а она сама подалась навстречу, стирая остатки дистанции на узком пространстве сидений.

Она хотела меня ничуть не меньше, чем я её; она плавилась под моими губами, откликаясь на каждый нажим, на каждый шаг дальше. Ещё секунда — и я залез бы ладонью под этот свитер, прямо к горячей голой коже, и уже ни один чертов устав нас бы не остановил.

Алекс поняла это в то же самое мгновение. Её пальцы, судорожно комкавшие мою куртку, замерли. Она задержала дыхание, медленно положила ладони мне на плечи и чуть отклонилась назад, прерывая это падение. Движение было мягким, но в нём появилась та отчаянная, отрезвляющая пауза, сквозь которую мы оба вдруг услышали, как бешено колотится кровь в висках.

Я неохотно поднял голову, тяжело ловя воздух. Губы у неё пылали, тёмные глаза были расширены почти на всю радужку, а на бледной коже у ключицы алел след от моего последнего поцелуя.

Она откинулась на спинку сиденья, пытаясь справиться с собственным волнением, и уставилась в лобовое стекло, залитое дождём.

— Подожди, — сказала она тихо. Голос сел, стал хриплым и ломким. — Рэй. Подожди. Нам нужно поговорить.

Я чуть подался назад, давая ей этот необходимый дюйм воздуха, но ладонь оставил лежать на спинке её сиденья — прямо у её плеча, так близко, что чувствовал исходящее от неё тепло. Смотрел на её профиль, на припухшие от поцелуев губы, на то, как она часто и глубоко дышит.

— О чём, Алекс? — спросил я прямо, не повышая голоса. — О том, что я младше по званию? О субординации? Или о разнице в возрасте?

Она даже головы не повернула. Только коротко, сухо усмехнулась в стекло:

— Плевать я хотела и на субординацию, и на разницу в возрасте. Это вообще ничего не значит, и ты сам это знаешь.

Она перевела дыхание и наконец повернулась ко мне. Взгляд был собранным, трезвым, оценивающим — так она смотрела на самые важные детали в деле:

— Ты толковый полицейский, Рэй. И ты порядочный человек. Не потому, что устав требует или перед начальством надо выслужиться, а просто сам по себе такой. Изнутри. Для меня это слишком ценно, чтобы прикрываться дешёвыми отговорками.

— Ник? — спросил я всё так же ровно.

Если отбросить звания и возраст, в сухом остатке оставался только один реальный довод — другой мужчина. И для меня этот вопрос был главным: свободна она или нет.

Алекс восприняла вопрос абсолютно спокойно — ни вспышки раздражения, ни попытки защититься лейтенантским тоном.

— Нет, — просто ответила она. — Мы давно расстались.

От этого короткого "давно" у меня внутри словно лопнула тугая пружина, державшая меня все последние дни, и стало дышать заметно легче.

Она помолчала, разглядывая моё лицо, а когда заговорила снова, в её голосе проступила настоящая, глухая тревога:

— Ты понимаешь, что если мы переступим эту черту сейчас… обратно дороги не будет? Мы уже не остановимся.

— Понимаю, — ответил я, не отводя глаз. — Я этого и хочу.

В глубине её тёмных глаз на долю секунды вспыхнула шальная, опасная искра — удивление перед этой открытой мужской силой, с которой невозможно было спорить. В уголках губ мелькнула едва заметная усмешка.

— Я тоже этого хочу, — признала она тихо, без позы. — Но я боюсь, что не останусь.

Она опустила глаза на свои колени. Пальцы машинально сжали ткань свитера в кулак, подержали секунду и медленно разжались, оставляя мятые складки. В этом прорвалось её загнанное, глубокое волнение.

— Я всегда уходила, когда становилось трудно или пусто. И тем, кого я оставляла, было паршивее, чем мне. Не со зла, Рэй. Просто... я такая. А я не хочу, чтобы с тобой вышло так же.

Она помолчала и добавила тише, подняв глаза:

— Мне кажется, ты знаешь, как это бывает, когда уходят. Я не хочу, чтобы тебе снова было больно.

Что-то сдвинулось у меня под рёбрами, глухо и тяжело. Не от Клариссы: там давно ничего не болело. От того, как бережно она это сказала. Имени она не назвала, и ей не пришлось. Я понимал, что она стояла за тем стеллажом в Кингстоне и всё слышала.

— Знаю, — сказал я хрипло.

Алекс едва заметно кивнула.

— Ты права, — продолжил я, чуть подавшись вперёд, чтобы она не отвела взгляд. — Меня уже бросали, и я знаю, каково это. Не буду врать, что мне не страшно. Но чем рисковать, решать мне, Алекс.

Она прикрыла глаза и медленно выдохнула.

— Мне нужно время, Рэй. Не чтобы мучить тебя и не чтобы играть в недотрогу. Мне нужно понять, каково это вообще — остаться. Быть рядом.

Я смотрел на её лицо — на эти мягкие, трогательные тени под глазами, на горящие после поцелуев щёки. Внутри было упрямое, терпеливое спокойствие, которое умеет ждать.

— Сколько нужно, — ответил я ровно.

Коснулся пальцами её подбородка и медленно провёл большим пальцем по нижней губе. Она задержала дыхание.

— Я не тороплю.

Она посмотрела на меня потемневшими глазами, но мою руку не убрала.

— Только не проси меня делать вид, будто этого не было, — добавил я и убрал ладонь на руль. — Я не умею.

— Я заметила, — отозвалась она, и в уголке её рта наконец дрогнуло что-то живое, усталое и тёплое. — Про журналы обходов у тебя получалось особенно хреново.

Я коротко усмехнулся, повернул ключ и включил дворники. Они со скрежетом смахнули ледяную крупу, открывая чёрную полосу мокрого шоссе, и я вывел "Бронко" на дорогу.

Когда я заглушил мотор у участка, в висках всё ещё глухо отдавался её пульс.

Никакого чувства победы или триумфа во мне не было. Было другое — тяжёлое, чистое, почти ошеломляющее облегчение. Я наконец смог сказать ей всё. Я поцеловал её — и она не оттолкнула. Ответила так, что у меня до сих пор горели губы, и сама сказала вслух то, о чём я боялся даже думать: она хочет меня так же, как я её. А её "мне нужно время"… Да к чёрту, пускай берёт сколько нужно. Главное — исчезла выматывающая неопределённость, и под ней оказалась живая, горячая глубина.

Мы вошли в холл вместе, впустив за собой облако морозного пара. Алекс привычным движением стряхнула снег с пальто, повесила его на спинку своего стула и вернула себе ту идеальную, строгую собранность, за которой всегда пряталась от чужих глаз. Но я видел, как у неё всё ещё чуть подрагивают пальцы, когда она выравнивает стопку рапортов на столе, и как под воротником свитера всё ещё держится горячий румянец.

Я подошёл к дежурной стойке, повесил ключи от "Бронко" на крючок и поймал себя на том, что у меня сами собой расползаются губы в улыбке.

— Чего лыбишься, Хоскинс? — Гарриган оторвался от вечерней ведомости, прищурился из-под козырька форменной фуражки и подозрительно смерил меня взглядом с ног до головы. — На сорок второй клад откопал? Или шериф премию пообещал к Рождеству? Обычно тебя клещами на улыбку не вытащишь, а тут сияешь, как начищенный значок.

— Погода хорошая, сэр, — ответил я, даже не моргнув.

Гарриган вздохнул, покосился в темнеющее окно, по которому хлестал ледяной дождь пополам со снегом, и покачал головой:

— Погода — дрянь, Хоскинс. А ты явно перемёрз. Иди лучше заполни журнал по северному рукаву, пока Бёрк не вспомнил.

— Слушаюсь, сэр, — я коротко кивнул и шагнул в кабинет.

Следующая неделя превратилась в странную, натянутую до предела игру, о правилах которой знали только мы двое. До этого между нами тоже искрило, но то были лишь догадки, взгляды украдкой, полунамёки, которые каждый мог списать на усталость или нервы. Теперь всё изменилось.

Снаружи мы держали безупречную субординацию: «Слушаюсь, лейтенант», «Доброе утро, Хоскинс», сухие рапорты, папки с архивными делами, телефонные звонки. Ни один человек в отделе не смог бы подкопаться ни к единому нашему жесту. Но воздух между нами стал настолько густым и плотным, что его, казалось, можно было резать ножом.

Когда я подавал ей чай или кофе и молча ставил кружку на край её стола, наши пальцы соприкасались. И мы замирали на секунду-другую. Алекс не отстранялась. Она поднимала на меня глаза — тёмные, строгие, но в самой их глубине вспыхивало такое живое, чистое тепло, что у меня внутри всё сжималось.

Я смотрел на неё сверху вниз, чуть заметно усмехался одними уголками рта, и она опускала ресницы, пряча собственную мягкую улыбку. Мы не говорили об этом ни слова. Но каждый раз, передавая из рук в руки планшет с ориентировками или карту дорог, мы оба ловили эту короткую, пьянящую искру, от которой по коже пробегал озноб.

А в пятницу после полудня я не выдержал. Мы выехали патрулировать сорок вторую трассу вдоль русла. Дорога была серой, пустой, обложенной низкими свинцовыми тучами; редкие пикапы местных жителей стояли у обочин, припорошенные первым снегом. Алекс сидела на пассажирском сиденье, положив на колени схемы подземных коммуникаций, и сосредоточенно водила по ним карандашом.

Я плавно сбросил скорость, вывернул руль и съехал на широкую гравийную площадку над обрывом — туда, где река делала крутую петлю и открывался глухой вид на тёмную, стылую воду. Выключил зажигание. В наступившей тишине громко щёлкнул остывающий металл.

Алекс замерла с карандашом в руке, не поворачивая головы, но я заметил, как дрогнули её ресницы.

— Мы вроде бы едем по делу, Хоскинс? — спросила она подчеркнуто ровно.

— Конечно, по делу, — отозвался я, поворачиваясь к ней всем корпусом. — Плановый осмотр сектора. Пять минут, лейтенант.

Она медленно повернула лицо, окинула взглядом заснеженную пустоту вокруг, потом посмотрела мне прямо в глаза:

— Рэй, перестань, — выдохнула она, но в глазах уже плясали живые, тёплые искры. — Нас тут может увидеть кто угодно.

— Кто? Олени? — я перегнулся через рычаг передач. — Никого здесь нет.

Обхватил её лицо ладонями и притянул к себе. Она хотела что-то возразить, но слова потонули в поцелуе — жадный, тягучий голод, который мы оба копили всю эту бесконечную неделю в участке. Алекс не сопротивлялась. Она прерывисто вздохнула, обвила руками мою шею, прижимаясь всем телом, отвечая так откровенно и сладко, что у меня перехватило дыхание. Я целовал её губы, горячую щёку, спустился к шее, чувствуя, как она вся дрожит под моими руками.

— Рэй… ну перестань... —выдохнула она мне в воротник, когда я наконец неохотно отпустил её губы.

— Вы арестованы, лейтенант, — шепнул я ей в висок, вдыхая знакомый запах её волос.

— По какой статье? — она чуть отклонила голову назад, глядя на меня с такой открытой, счастливой улыбкой, какой я не видел у неё ни разу за всё время нашего знакомства.

— Умышленное лишение душевного покоя помощника шерифа Хоскинса. С отягчающими обстоятельствами.

Алекс рассмеялась, уткнувшись лбом мне в плечо.

— Ладно, — сказала она наконец, не убирая рук с моих плеч и выравнивая дыхание. — Посидим пять минут. Просто… посидим. И поедем дальше.

— Договорились. Пять минут.

Мы просидели в обнимку минут десять, слушая, как за окном лениво шуршит снег по крыше машины, и ни один из нас не хотел нарушать эту тишину. Потом я всё-таки завёл мотор, и мы вернулись на трассу — докатывать дежурство до конца смены.

А субботний вечер как-то сам собой остался за нами. Никто ничего заранее не планировал, мы даже не сговаривались вслух — просто так вышло. Я хотел её видеть. Знал, что и она хочет меня видеть. Ещё в пятницу вечером, высаживая её у дома, я глянул на полупустой пустой дровяник у крыльца и бросил, что в субботу закину ей сухих берёзовых поленьев.

Я приехал часам к пяти, сложил дрова под навес, а потом мы сидели на её маленькой кухне. Алекс поджарила картошку с ветчиной, я разлил по кружкам горячий чай, и мы просто разговаривали — обо всём подряд.

А перед уходом, уже в тесной прихожей, я не выдержал. Притянул её к себе, прижал к деревянной стене и целовал — медленно, долго, пока у неё не закружилась голова, чувствуя, как она льнёт ко мне всем телом и прячет лицо у меня на плече.

В понедельник утром в участок я шёл с ощущением, что мир вокруг наконец встал на своё место. Но едва я перешагнул порог, Мардж сняла трубку со стойки, прижала её к груди и позвала меня через весь холл:

— Рэй! Тебя Лангфорд со старой лесопилки спрашивает. Говорит, не к спеху, но хочет переговорить именно с тобой.

Я подошёл к стойке, взял трубку:

— Помощник шерифа Хоскинс. Здравствуй, мистер Лангфорд.

Голос старика в трубке звучал глухо, с той особой неловкостью, с какой пожилые работяги обращаются в полицию, боясь беспокоить по пустякам:

— Здорово, Рэй. Слушай... может, я и старый дурак, зря тебя от работы отвлекаю. Но пёс у меня третью ночь подряд заливается на дальний склад у ручья. Утром сегодня пошёл глянуть. Снег метёт, следов на целине не видно, замок на амбаре вроде нетронутый. А дубовый чурбан, на который я керосинку всегда ставлю, чтоб в подпол не свалиться, — он не там стоит. Всю жизнь стоял справа от люка, Рэй. А сегодня гляжу — слева приткнут. Охотники, небось, погреться лазили, черт их разберёт...

У меня мгновенно всё подобралось внутри.

— Мистер Лангфорд, Вы внутрь склада заходили?

— Нет, не стал. Пёс рычит, упирается, шерсть дыбом. Да и не по себе мне стало.

— Сидите дома, к складу не подходите, — твёрдо сказал я. — Мы с лейтенантом сейчас будем.

Я аккуратно опустил трубку на рычаг. Обернулся. Алекс уже стояла в дверях кабинета — собранная, в застёгнутом под горло форменном пальто, с папкой схем и чертежей под мышкой. Ей не нужно было ничего объяснять: одного взгляда на моё лицо хватило, чтобы лейтенант Флэнаган снова встала в строй.

— Лесопилка? — коротко спросила она.

— Да, — ответил я, снимая с гвоздя ключи. — Лангфорд заметил неладное у люка штольни. Выезжаем.

Мы выскочили на заснеженную трассу. Дворники тяжело гоняли серую кашу по стеклу. В кабине снова пахло мокрой тканью, бензином и тревогой, но теперь между нами не было прежней отчуждённости — мы работали как одно целое.

Алекс разложила на коленях топографическую карту, прижала пальцем изгиб ручья:

— Ты думаешь, это может быть Крэйн? Если он действительно инсценировал саоё утопление? — спросила она негромко, не отрывая взгляда от сетки дорог.

— Кто его знает, — отозвался я, сжимая руль и выжимая газ. — Местные бродяги туда не полезут — пса боятся. Охотники не станут двигать сорокакилограммовый пень и возвращать замок на петлю так, будто ничего не было. А вот Крэйн систему тоннелей знает лучше нас с тобой.

Алекс помолчала, убирая выбившуюся прядь за ухо.

— Если он жив и ушёл под землю в районе ручья, — тихо сказала она, глядя в мутную метель за стеклом, — значит, он не просто прячется. Он ищет выход на насосную. Гони, Рэй.