Гермиона: Отражение Еиналеж (джен)

К Хагриду мы отправились по его приглашению. Он заранее прислал Клыка с короткой запиской из двух слов: «До ужина». Причину приглашения я поняла, едва переступив порог хижины. На столе стояли пять кружек, причём две из них были совершенно новыми и, судя по всему, купленными специально к нашему приходу. Остальная посуда Хагрида отличалась таким разнообразием форм, размеров и расцветок, что найти среди неё хотя бы две одинаковые кружки было практически невозможно.

— Садитесь, — сказал Хагрид. — Чай горячий.

Чай был горячий, кекс был каменный, а Клык немедленно положил голову мне на колени и за все время не пошевелился. Мы просидели у него больше часа, и за этот час он ни разу не произнёс слова «Норберт», ни разу не сказал «мантикора» и ни разу не посмотрел на подоконник, где по-прежнему лежал альбом Дина.

Зато он отдал Невиллу корень.

— Это из западной части, у сухого ручья, — объяснил он, разворачивая мешковину. — Там земля кислая. У Стебль таких нет, я спрашивал. Только ты его не в теплицу, он свет не любит, ты его в тень поставь, под стол куда-нибудь.

Невилл держал корень двумя руками, как держат ребёнка.

— А он…

— Не кусается, — сказал Хагрид. — Этот нет.

Падме он отдал камень.

Это был обычный серый камень с озёрного берега, гладкий, с белой полосой поперёк. Падма повертела его в пальцах и очень вежливо спросила, что он делает.

— Ничего не делает, — ответил Хагрид. — Красивый просто.

— Спасибо, — сказала Падма.

Она сказала это так, что я поняла: камень она не выбросит никогда.

Гарри и Рон получили каждый по свёртку с чем-то, чего я не разглядела, потому что Рон сразу спрятал свой в карман, а Гарри покраснел. Мне Хагрид не дал ничего и, по-моему, именно поэтому весь вечер поглядывал на меня виновато, пока я наконец не сказала, что уношу у него полкружки заварки, и он успокоился.

В семь тридцать Гарри напомнил, что ужин начался в семь.

— Так идите, — сказал Хагрид, не двигаясь.

— А вы?

— Я потом. Мне тут прибрать надо.

Прибирать в хижине было уже нечего. Хагрид вычистил её ещё в мае и с тех пор поддерживал непривычный порядок, который нравился мне куда меньше прежнего беспорядка. Вышли мы только в двадцать минут восьмого: Хагрид трижды задерживал нас у дверей, каждый раз вспоминая что-нибудь важное. Вечер стоял тихий и тёплый. Над озером разливался мягкий свет заходящего солнца, в окнах замка уже загорались огни, а со стороны Большого зала доносился привычный гул сотен голосов. Мы успели подняться по дорожке всего на двадцать шагов, когда я вдруг почувствовала нечто странное.

Проще всего объяснить это через знакомое ощущение. Каждый раз, когда я обращаюсь к Спикарду, за мгновение до ответа возникает чувство, будто где-то далеко открылась дверь и оттуда потянуло воздухом. Я настолько к этому привыкла, что давно перестала обращать внимание. Но теперь то же самое ощущение пришло снизу, из-под дорожки, только по своим масштабам оно было сравнимо со всем Хогвартсом.

На этот раз дверь открылась не где-то далеко, а словно повсюду одновременно. Что-то невероятно древнее, скрывавшееся под замком, вероятно, с самого его основания, пришло в движение. У меня возникло отчётливое впечатление, будто оно проснулось и поднялось, как хозяин дома, услышавший посторонний шум. Я невольно остановилась, и Рон замер следом, на полшага позже.

Повернувшись к нему, я увидела, что он стоит совершенно прямо, опустив руки вдоль тела, и пристально смотрит в землю между нами. Выражение его лица было настолько непривычным, что за весь прошедший год я ни разу не видела у Рона Уизли ничего подобного.

Он тоже знал, что это.

— Это не Логрус, — сказала я.

— Нет, — сказал Рон.

— Это оно самое.

— Угу.

Мы смотрели друг на друга, наверное, секунды две, прежде чем я подняла глаза и заметила, что огромные дубовые двери замка начали закрываться. Они двигались медленно, словно их приводил в движение невидимый механизм: сначала от стены отделилась левая створка, затем правая. Широкий проём между ними постепенно сужался, оставляя сначала десять шагов, потом восемь, затем шесть.

— К дверям! — закричал Рон. — Все бегом к дверям!

Я схватила Падму за руку и бросилась к замку, даже не успев подумать о том, что делаю. Она стояла ближе всех, поэтому я потянула её за собой. Первые несколько секунд Падма бежала почти вслепую, не понимая причины моей спешки, но вскоре сообразила, что происходит. Рон тем временем ухватил Гарри за плечо, Невилла за воротник и потащил обоих вверх по дорожке. Невилл выронил корень, однако каким-то невероятным образом сумел подобрать его на бегу, почти не замедлившись. Пожалуй, ничего более ловкого за весь вечер никто из нас не совершил.

До замка оставалось около двухсот ярдов, и я совершенно не помню, как мы преодолели это расстояние. В памяти сохранились лишь отдельные подробности: Падма перестала сопротивляться уже на третьем шаге, а через двадцать обогнала меня; у Гарри развязался шнурок; Невилл задыхался так, словно Рон тащил за собой кузнечные мехи. Впереди неумолимо сужался дверной проём, а вместе с ним становилась всё тоньше полоса света, падавшая из вестибюля на каменные ступени. Мы добрались до входа в последний момент и почти одновременно ввалились внутрь, толкаясь и спотыкаясь. Едва последний из нас пересёк порог, тяжёлые дубовые створки сомкнулись за спиной с глухим стуком, словно кто-то поставил на место огромную тяжёлую вещь.

Невилл сел на пол. Он сел не от страха, а потому что у него подогнулись ноги, и немедленно принялся проверять, целый ли корень. Корень был целый. Падма стояла, упираясь ладонями в собственные колени, и очень громко дышала. Гарри завязывал шнурок.

Рон посмотрел на двери.

— Хагрид, — сказал он.

Я подошла к закрытым дверям и приложила ладонь к дубовой поверхности. Дерево оказалось тёплым, словно весь день простояло под жарким солнцем, но не подавало ни малейших признаков движения. В левой створке находилось небольшое окошко с толстым стеклом. Я хорошо помнила, как в четверг Филч мыл его, стоя на стремянке. Теперь через это стекло я увидела Хагрида. Он уже добрался до середины склона и стремительно бежал к замку, сжимая в руке арбалет, которого ещё десять минут назад при нём не было.

Очевидно, он тоже почувствовал неладное. Возможно, не то же самое, что мы с Роном, а какую-то другую опасность, которую мог распознать человек, проживший сорок лет рядом с Запретным лесом. Хагрид взбежал по ступеням и со всей силы ударил в дубовую створку. Стоя с другой стороны двери, я ощутила этот удар всем телом.

— Хагрид! — крикнул Гарри.

Хагрид ударил в дверь ещё несколько раз, а затем, судя по всему, прижался к стеклу, полностью заслонив собой окошко. Я подняла руку, хотя не знала, способен ли он меня увидеть. Через мгновение Хагрид отошёл и исчез из виду. Куда он направился, оставалось только гадать. Я надеялась, что снаружи ему удастся найти кого-нибудь, кто сможет помочь. Больше я ничего сделать не могла, поэтому отвернулась от двери и посмотрела в сторону зала.

* * *

Хогвартс словно просыпался наоборот. Всё происходило медленно и почти незаметно, но от этого казалось ещё более неправильным, словно кто-то остановил карусель посреди движения. Первыми замерли лестницы. Когда мы вошли в вестибюль, главная ещё поворачивалась к восточной галерее. Верхний марш успел пройти половину пути, затем постепенно замедлился и застыл поперёк пролёта, так и не достигнув площадки. Следом остановилась боковая лестница, а за ней та, что вела к кабинету Чар.

Я слышала, как в разных частях замка один за другим затихали привычные скрежет и грохот движущегося камня. Это напоминало большой дом, в котором постепенно выключали свет, переходя из комнаты в комнату. Затем изменилось пламя в камине вестибюля. По его краям исчез характерный оранжевый оттенок, и огонь стал совершенно обычным. Спустя минуту последние поленья прогорели, пламя опало и погасло, словно магия, прежде поддерживавшая его, внезапно перестала действовать.

Потом Падма сказала:

— Двери зала.

Двери Большого зала тоже оказались закрыты. Из-за них доносился привычный гул сотен голосов, только теперь он звучал приглушённо, словно за толстой стеной. Внутри находились пятьсот человек, которые ещё ничего не подозревали и продолжали рассаживаться за столами, споря о местах. Я подошла к дверям и потянула одну из створок, но та даже не шелохнулась.

Тогда мы попробовали открыть её вместе с Падмой, затем вчетвером, однако результат остался прежним. Наконец Рон и Гарри нашли длинный медный подсвечник и попытались использовать его как рычаг, вставив между створками. Подсвечник согнулся, а двери так и не поддались.

— Профессор Макгонагалл! — закричал Гарри в щель. — Профессор!

Гул за дверью на секунду изменился: кто-то близко услышал Гарри. Но никто не ответил.

Я стояла и думала о том, что в зале сейчас сидят Макгонагалл, Флитвик, Стебль, Помфри и сотни учеников, и что у преподавателей наверняка найдутся способы связаться с внешним миром — только ни один из них сейчас не работает. Кто ещё успел войти в зал, я не видела.

— Корк, — сказала я.

Ничего не произошло.

— Трик, — сказала я.

Ничего не произошло, и это встревожило меня сильнее всего остального. За весь год не было ни единого случая, чтобы Трик не появился в течение двух секунд после вызова. Корк добрался до нас только через четыре минуты. Он прибежал со стороны кухонь, причём именно пешком, по коридору. Я никогда прежде не видела бегущего домовика и даже не представляла, насколько странно это выглядит.

— Госпожа Гермиона, — сказал он, остановившись и прижав ладони к груди. — Корк не может.

— Я поняла.

— Корк не может перейти. Никто из домовиков не может перейти. Трик пробовал четыре раза, Трик теперь лежит.

— Он жив?

— Жив, госпожа. Но Корк просит Трика больше не пробовать.

Я опустилась на корточки, чтобы не смотреть на него сверху.

— Корк, в зале знают, что происходит?

— В зале знают, что двери не открываются, — сказал домовик. — Корк слышал через стену. Профессор Флитвик говорит, что это не чары на дверях. Профессор Макгонагалл приказала ученикам оставаться на местах и никому не колдовать.

— Разумно, — сказала я.

— Директор?

— Говорят, директор уехал в Министерство, — сказал Корк. — Сам Корк его не видел. И Корк не может отнести ему письмо. Корк пробовал.

Я посмотрела на Гарри.

Гарри стоял у погасшего камина, и я по лицу видела, что он уже всё сложил, и сложил правильно, и что через несколько секунд он скажет это вслух.

* * *

— Это он, — сказал Гарри.

— Кто?

— Человек из «Кабаньей головы». Тот, кто спрашивал Хагрида про Пушка. — Гарри говорил быстро, но не сбивался. — Директор уехал сегодня. Весь замок заперт. Ужин начался больше получаса назад, и в зале сидят все преподаватели сразу. Это не совпадение.

— Не совпадение, — согласилась я.

— Он идёт за Камнем. Он уже идёт, Гермиона. Может быть, он уже внизу.

Рон сказал:

— Снейп.

Я почувствовала, как у меня холодеют пальцы.

— Рон.

— А кто? — Рон обернулся к нам. — Гарри в мае сам трижды видел его на третьем этаже, дважды с Флитвиком и один раз без него, когда он ощупывал стену и что-то измерял.

— Он проверял защиту.

— Или смотрел, где она слабее.

— Гермиона, — сказал Гарри, — Снейп знал про Пушка. Снейп знал про Фламеля. Снейп единственный, кто весь год лез туда, куда его не просили.

Я открыла рот. Я могла напомнить, что Снейп знал о моей тайне и не выдал меня, что помог уладить историю с мантикорой. Но для Гарри это были бы не доказательства, а рассказы о вещах, которых он сам не видел.

— Если он хотел взять Камень, почему ждал до сегодняшнего вечера? — спросила я. — Директор и раньше уезжал. И уж точно Снейпу не требовалось запирать себя вместе со всеми преподавателями, если он остался в зале.

Гарри нахмурился.

На полсекунды мне показалось, что получилось.

— А если он не в зале? — сказал Гарри. — Мы же не видели, кто туда вошёл.

— Не видели, — признала я. — И это не делает его виновным.

— Или он уже внизу, а замок заперся сам, — сказал Рон.

Вот и всё. Я могла спорить ещё, но мы упирались в одно и то же: мальчики давно не доверяли Снейпу. Я не могла доказать, что он ни при чём, а они — что виноват именно он. Между тем минуты уходили.

— Хорошо, — сказала я. — Допустим.

— Ты не согласна.

— Я не согласна. Но у нас нет времени на то, чтобы я тебя переубеждала.

Это было чистой правдой. И удобным способом прекратить спор, который мы всё равно не успевали закончить.

— Я иду к люку, — сказал Гарри.

— Нет.

— Гермиона…

— Выслушай, — сказала я. — Нас пятеро. Самому старшему из нас двенадцать. Внизу человек, который взломал защиту Хогвартса, прошёл мимо трёхголового пса и которого не остановили семь преподавателей, потому что семь преподавателей сидят за дверью и не могут её открыть. Если мы спустимся туда, мы не помешаем ему. Мы просто окажемся внизу.

— А если мы останемся здесь, он возьмёт Камень.

— Возможно.

— Точно.

— Да, — сказала я. — Точно.

Я ненавидела то, что собиралась сказать дальше, потому что оно было единственным разумным и совершенно бесполезным. И потому что сама не могла позволить себе забыть о Еиналеж. Но мой договор не давал мне права вести туда детей.

— Единственное, что мы реально можем сделать, — это добраться до взрослых. Двери, камины, перемещения домовиков — всё это сейчас не работает, но лестницы хотя бы стоят на месте. Может быть, через служебные ходы удастся попасть в зал или найти кого-то снаружи. Макгонагалл справится с этим лучше нас.

— За час он успеет взять Камень и уйти.

— Я знаю.

— Тогда зачем ты это говоришь?

— Потому что это правда, — сказала я. — Я не говорю, что это сработает. Я говорю, что остальное не сработает тем более.

Гарри посмотрел на меня. И тут я поняла, что проиграла, и проиграла не в споре. В споре я была права. Просто Гарри Поттер стоял в вестибюле и считал минуты, которые уходят, пока я рассуждаю, и был прав насчёт минут.

— Я пойду, — сказал он.

— Я с тобой, — немедленно сказал Рон.

— Нет, — сказала я.

— Гермиона.

— Я сказала «нет» не вам.

Я повернулась к Невиллу и Падме.

Невилл стоял с корнем под мышкой. Падма держала в кулаке хагридов камень и смотрела на меня очень внимательно, потому что уже поняла, что сейчас будет, и ей это не нравилось.

— Вы вниз не идёте, — сказала я. — Ни один из вас.

— Почему? — спросил Невилл.

— Потому что в апреле я промолчала об одном яйце, и из-за этого Падма оказалась в теплице с мантикорой, не зная, что к ней бежит. Я не собираюсь повторять это ещё раз, только теперь сознательно.

Падма не отвела глаз.

— Это не тебе решать.

— Не мне, — согласилась я. — Решать тебе. Я просто не стану помогать вам идти туда и делать вид, что это разумно.

Повисло молчание.

Потом Падма сказала:

— Аврорат.

— Что?

— Отдел магического правопорядка, — сказала Падма, и у неё изменился голос, потому что она перестала спорить и начала считать. — Совы летают. Замок блокирует перемещения, но сова — не перемещение, сова просто вылетает в окно. Совятня на северной башне, подниматься высоко, лестницы стоят. Значит, идти надо прямо сейчас.

Я посмотрела на неё. За весь год у меня было, наверное, четыре случая по-настоящему порадоваться, что эта девочка сидит за моим столом.

— Да, — сказала я. — Иди.

— Пойдём, — сказал Невилл.

Падма обернулась.

— Ты не обязан.

— Я знаю дорогу через служебную лестницу у восточного крыла, — сказал Невилл. — Мы с профессором Стебль по ней весной растения носили, чтобы не ждать движущихся летсниц. Она не движется вообще.

Падма открыла рот и закрыла.

— Это сильно короче?

— На три этажа, — сказал Невилл. — И её на планах нет, она хозяйственная.

Он сказал это, глядя в пол, и немедленно покраснел, как будто сообщил что-то неприличное.

— Тогда вперёд, — сказала я. Падма и Невилл отошли к лестнице, но задержались у нижних ступеней, уточняя дорогу.

* * *

Остались мы втроём. Гарри уже смотрел в сторону лестницы, когда Рон остановил его.

— Подожди. Мантия у тебя? — спросил Рон.

Гарри удивлённо посмотрел на него.

— У меня. А что?

— Отдай Гермионе, — сказал Рон. — Мы идём вместе, а она одна будет искать помощь у кухонь. Если по замку ходит кто-то ещё, ей лучше остаться невидимой.

Гарри помедлил, потом достал из-за пазухи серебристую ткань.

— Ты прав, — сказал он. — Нам она не поможет. Там, куда мы идём, нас всё равно услышит Пушок.

Рон взял у него мантию и протянул мне. Я посмотрела на обоих, потом взяла её.

— Спасибо, — сказала я. В кухнях можно было попытаться найти домовиков, знающих старые проходы. Это был настоящий план.

— Невилл! — крикнул Гарри вслед. — Корень оставь!

— Не оставлю! — ответил Невилл с лестницы.

Пока Гарри объяснял Падме, где именно в северной башне окно, которое открывается, Рон отвёл меня на четыре шага в сторону, к погасшему камину.

Он сделал это так естественно, что я поняла: просьба о мантии была только первой частью придуманного им хода.

— Гермиона, — сказал он очень тихо. — Ты ведь можешь пойти за нами?

Я посмотрела на него.

— Рон, я собираюсь искать помощь.

— Я знаю.

— Я сказала это Гарри.

— Я слышал. — Рон поглядел через моё плечо и снова на меня. — Но если помощи не найдётся, мы останемся вдвоём против того, кто прошёл мимо Пушка.

— Именно поэтому вам не надо туда идти.

— Гарри всё равно пойдёт, — сказал Рон. — Ты же его знаешь.

Я знала.

— Ты понимаешь, что ты сейчас предлагаешь? — спросила я.

— Да.

— Это не мелочь.

— Я знаю, — сказал Рон.

Он помолчал.

— Лучше потом объяснюсь с ним, когда мы оба будем живы.

Вот тогда я и согласилась, и согласилась не потому, что он меня убедил. Он меня не убеждал. Он просто подсчитал всё, что я подсчитала сама, и оказался готов заплатить за это больше, чем я.

— Хорошо, — сказала я.

— Хорошо?

— Я пойду за вами.

Рон коротко кивнул, как кивают, когда ход сделан и обсуждать больше нечего.

— Только не отставай, — сказал он. — Я пойму, если ты рядом.

Я открыла рот, чтобы спросить, откуда он знает, что поймёт.

Но Гарри уже обернулся от лестницы, и Рон отошёл от камина с таким безразличным лицом, что я впервые за год подумала: а ведь он в шахматы выигрывает не потому, что считает лучше всех.

— Мы пошли, — сказал Гарри. — Гермиона, если найдёшь кого-нибудь из преподавателей — третий этаж, восточный коридор.

— Я помню.

— И не ходи туда сама.

— Я не пойду туда, — сказала я.

Третья правдивая фраза за десять минут, из которой следовала неправда.

Мальчики направились к лестнице, а я накинула мантию-невидимку и неожиданно почувствовала лёгкое смещение, хотя продолжала стоять на том же месте. Ощущение было знакомым: Тень. Мантия не делала меня прозрачной, а немного сдвигала в Тень, делая невидимой для окружающих. Я посмотрела на исчезнувшие руки и поспешила следом.

На третьем этаже мальчики свернули в восточный коридор. Я машинально взяла свою палочку, собираясь проверить, всё ли в порядке, и заметила, как по её древку побежали светящиеся линии. Они складывались в крошечные, но совершенно отчётливые узоры Лабиринта, непрерывно сменявшие друг друга. Один рисунок ещё не успевал погаснуть, когда поверх него уже возникал следующий. Спикард не сопротивлялся и ничего от меня не требовал. Казалось, он просто показывал то, что ощущал сам.

Я подняла руку, чтобы рассмотреть узоры получше, и по стене скользнул золотисто-белый отблеск. Мантия надёжно скрывала меня, но свет Спикарда, очевидно, оставался видимым. Впереди Рон неожиданно замедлил шаг. Я поспешно убрала Спикард во внутренний карман школьной мантии и прижала ткань ладонью. Свечение исчезло. Рон оглянулся, внимательно посмотрел на пустой коридор и продолжил идти. Заметил ли он что-нибудь, я так и не поняла.

Я задержалась возле стены, пытаясь осмыслить произошедшее. Раньше Спикард никогда так себя не вёл, а необычное свечение появилось именно здесь, на третьем этаже. Однако времени на размышления не оставалось: мальчики уже приближались к двери.

* * *

Дверь в восточном коридоре третьего этажа была приоткрыта.

Гарри остановился в двух шагах от неё и несколько секунд не двигался. Я стояла позади них у стены, под мантией, и очень хорошо понимала, что он сейчас делает: проверяет, не передумал ли.

— Ладно, — сказал он.

— Ладно, — согласился Рон.

Я проскользнула в комнату следом за мальчиками, стараясь ступать одновременно с Роном, чтобы мои шаги оставались незаметными.

Пушок проснулся прежде, чем мы успели закрыть дверь. В последний раз я видела его в ноябре, издалека и всего несколько секунд, и за прошедшие полгода успела убедить себя, что память сильно преувеличила размеры чудовища. Теперь стало ясно, что ничего я не преувеличивала. Огромный пёс занимал почти всё помещение. Три головы одна за другой поднялись над полом, и все шесть глаз остановились на нас ещё до того, как Гарри успел достать из кармана приготовленный свёрток.

Между передними лапами Пушка стояла небольшая музыкальная шкатулка. Крышка была открыта, но музыка не играла: валик остановился, а заводная пружина полностью раскрутилась. Кто-то оставил её здесь, завёл и успел спуститься в люк, пока звучала мелодия. Когда музыка закончилась, пёс проснулся. Пушок оскалил зубы и зарычал сразу всеми тремя глотками. От низкого, раскатистого звука у меня завибрировало в груди.

— Гарри, — сказал Рон очень тихо.

Гарри торопливо разорвал бумагу и достал небольшую деревянную флейту длиной чуть больше ладони. Даже с моего места было заметно, что её не вытачивали, а вырезали обычным ножом: на поверхности сохранились неровные следы лезвия, а один конец получился немного толще другого. Гарри поднёс флейту к губам и начал играть.

Играл он отвратительно. Он не умел брать дыхание, половину нот брал мимо, и то, что получалось, напоминало не мелодию, а скорее вопрос. Я стояла и смотрела, как у огромного пса закрывается сначала левая голова, потом правая, потом средняя, и как он тяжело опускается на передние лапы, и как весь этот ужас складывается в спящую гору, от которой пахнет мокрой шерстью и сырым мясом.

Гарри доиграл и не опустил флейту.

— Рон.

— Ага.

— Откуда Хагрид знал?

Рон не ответил.

— Он отдал мне её сегодня, — сказал Гарри. — Час назад. Не на Рождество, не на день рождения. Сегодня. За час до того, как мне понадобилось усыпить его собаку.

— Он сам её вырезал, — сказал Рон. — Он вечно что-нибудь вырезает. У него шкаф деревянных свистков, он Клыку вырезал.

— Я знаю.

— И он единственный, кто знает, что Пушок любит музыку, — добавил Рон.

— Я знаю, Рон!

Пушок сонно шевельнул лапой, и мальчики сразу замолчали. Я стояла всего в четырёх шагах от них, скрытая мантией-невидимкой, и старательно удерживалась от того, чтобы вмешаться в разговор. О Снейпе я молчала, поскольку почти не сомневалась, что Гарри ошибается. Но теперь его вопрос заставил меня задуматься. Хагрид подарил ему флейту именно сегодня, а Дамблдор уже однажды признавался мне, что замечал приближающуюся опасность и сознательно не вмешивался.

Неужели взрослые и на этот раз рассчитывали, что дети самостоятельно разберутся в происходящем? Впрочем, даже если флейта попала к Гарри не случайно, это вовсе не означало, что кто-то заранее знал о запертых дверях и странностях, охвативших замок. Я не могла связать эти события между собой, а объяснить свои сомнения мальчикам, оставаясь невидимой, всё равно не представлялось возможным.

— Может, совпадение, — сказал Рон.

— Может, — ответил Гарри.

Гарри спрятал флейту в карман и направился к люку. По выражению его лица было ясно, что он так и не пришёл ни к какому решению, но отступать всё равно не собирался. Люк оказался открытым. Крышка была откинута в сторону, однако правая передняя лапа Пушка лежала прямо на краю, перекрывая почти половину прохода.

Гарри и Рон вместе навалились на неё и с трудом сдвинули примерно на фут. Огромный пёс даже не проснулся, лишь недовольно вздохнул одной из голов. Под люком царила полная темнота. Гарри направил вниз свет палочки, но разглядеть ничего не удалось.

— Высоко? — спросил Рон.

— Не знаю.

— Этот человек, который за Камнем, он же как-то спустился, — сказал Рон.

— Он мог и не слезать, — сказал Гарри.

Рон посмотрел на него.

— Это как?

— Долго объяснять.

Гарри сел на край, свесил ноги и прыгнул. Рон прыгнул следом через две секунды.

Я досчитала до пяти, чтобы не упасть им на головы, и прыгнула третьей.

* * *

Падение продолжалось непривычно долго, и в этом я могу быть уверена сразу по двум причинам. Первая вполне обыкновенная: свист воздуха, полная темнота и нарастающее ощущение, что нижний этаж должен был встретить нас уже как минимум трижды.

Вторую я узнала мгновенно, потому что уже испытывала подобное в другой жизни. Примерно на середине падения тени дрогнули. Изменился не цвет и не звук, а само ощущение окружающего пространства. Казалось, кто-то потянул мир в сторону, собираясь целиком сдвинуть его с места. Я прекрасно знала это движение, однако сдвига так и не произошло: каменные стены по-прежнему оставались стенами Хогвартса, а мы продолжали падать в его подземелье.

Приземлилась я на что-то мягкое и влажное. В нескольких шагах от меня тяжело опустился Рон. Разглядеть его лицо в темноте я не могла, но отчётливо услышала, как он очень тихо произнёс слово, которого за весь год от Рона Уизли ни разу не слышала.

— Что? — спросил Гарри.

— Ничего, — ответил Рон.

— Ты что-то сказал.

— Я сказал, что мы долго летели.

Мы с ним оба знали, что он сказал не это, и Гарри, по счастью, в этот момент был занят тем, что пытался встать.

* * *

Встать не получилось. Мягкое и влажное, на что мы упали, оказалось растением, и к тому моменту, как Гарри это понял, оно уже держало его за оба плеча и за правую ногу.

— Гарри!

— Я знаю!

Я выдернула руку из плоского мясистого листа, уже успевшего обвиться вокруг локтя, и сразу поняла главное: растение меня не видело. Оно реагировало на движение и тепло, захватывая всё, что оказывалось поблизости, поэтому мантия-невидимка нисколько не мешала ему обнаруживать меня. Это создавало серьёзную опасность.

Если бы оно окончательно оплело моё тело, мальчики увидели бы, как в нескольких шагах от них что-то невидимое отчаянно дёргается среди листьев. Я немедленно замерла. Растение почти сразу перестало сжимать стебли вокруг моей руки, а затем постепенно ослабило хватку. Гарри и Рон тем временем продолжали отчаянно вырываться, лишь усугубляя своё положение: чем сильнее они сопротивлялись, тем быстрее оно оплетало их тела.

— Не дёргайся! — крикнул Гарри.

— Я не дёргаюсь, я вылезаю!

— Это одно и то же!

Я уже подняла палочку. Если Гарри не вспомнит, что делать, придётся вмешаться, даже если он увидит меня.

Рона затягивало по грудь. Я дала Гарри ещё несколько секунд: он смотрел не на листья, а на то, как они реагируют на движения. Держать палочку наготове и не колдовать оказалось труднее, чем я ожидала.

— Рон, — сказал Гарри, — лежи тихо. Лежи тихо и слушай.

— Я слушаю!

— Невилл.

— Что Невилл?!

— Невилл говорил! В теплице, в марте, когда он показывал корни, он говорил про эту штуку. — Гарри говорил быстро, с усилием, потому что лист уже прошёл у него под подбородком. — Он говорил, что она растёт только там, где темно и сыро, а на свету расходится.

— Это сорняк какой-то!

— Это дьявольские силки, Рон! И Хагрид сегодня то же самое сказал про корень! Он сказал: в теплицу не ставь, он свет не любит!

На две секунды стало совершенно тихо.

Потом Рон сказал:

— Какое заклинание?

— Не помню.

— Гарри!

— Я не помню, как оно называется! Невилл называл!

— Тогда просто свети!

И они стали светить.

Получилось у них не с первого раза и, честно говоря, вообще не получилось так, как получилось бы у Падмы. Сперва Гарри зажёг на конце палочки обычный «Люмос», и силки не обратили на это ни малейшего внимания. Потом Рон, которому оставалось свободной одной рукой, вспомнил, что умеет, и выдал в потолок короткую искристую вспышку из тех, какими близнецы пугают младших, — и вот от неё растение дрогнуло.

— Ещё! — крикнул Рон.

Они дали ещё.

Потом ещё, и ещё, и было это некрасиво, беспорядочно и совершенно не похоже на решённую задачу. Силки не расступились торжественно. Они просто начали неохотно расползаться в стороны от света и тепла, лист за листом, и к тому моменту, как Гарри вытащил Рона за воротник на каменный пол, оба были перепачканы зелёным соком, Гарри потерял один башмак, а Рон содрал ладонь.

Я выбралась следом, по тому же месту, и сняла с себя три листа руками.

— Невиллу расскажем, — сказал Рон, сидя на полу.

— Обязательно.

— Он не поверит.

— Поверит, — сказал Гарри. — Он только спросит, какой это был вид.

На стене за силками осталась широкая полоса, где растение было сухим и мёртвым, будто по нему протянули раскалённым прутом. Я посмотрела на неё и ничего мальчикам не сказала.

Он прошёл здесь. Растение не успело его поймать, потому что хватать было нечего.

* * *

За следующей дверью тянулся длинный коридор, который привёл нас в просторную комнату, заваленную ключами. Поначалу я даже не поняла, что именно лежит на полу. Ключей были сотни, возможно, около тысячи: медные, железные, серебряные, с маленькими крылышками по бокам. Все они оставались неподвижными, напоминая мёртвых птиц, осыпавшихся на дорогу после сильного града.

У некоторых тонкие крылья подломились под собственным весом. Возле стены стояла метла. Гарри подошёл к ней, оседлал и привычным движением оттолкнулся от пола. Метла послушно поднялась примерно на фут, но тут же опустилась обратно. Гарри, лучший летун на нашем курсе, так и остался сидеть посреди комнаты, упираясь ногами в каменный пол.

— Не работает, — сказал он.

— Как лестницы, — сказал Рон.

— Как лестницы.

Он слез и стоял с метлой в руках, и я видела, как у него сходится.

— Они должны были летать, — сказал Гарри. — Ключи. Правда? Их должно было быть не видно, они должны были носиться по комнате, и надо было поймать нужный на метле. Поэтому и метла здесь стоит.

— Ну да, — сказал Рон. — А они лежат.

— Потому что замок перекрыл магический полёт. И они упали.

Гарри прошёлся по ключам. Они звенели под ногами тихо и противно.

Потом он наклонился и подобрал один.

Я видела, что он подобрал его не случайно: он лежал отдельно от прочих, в двух шагах от двери, на чистом месте, и крыло у него было смято, как сминается бумага в кулаке.

— Вот этот, — сказал Гарри.

— Почему этот? — спросил Рон.

— Потому что его кто-то держал в руке. У остальных крылья целые.

Он посмотрел на дверь.

Дверь была открыта. Не взломана, не выбита, не распахнута — просто приоткрыта на ладонь, как оставляют дверь, когда уходят и не собираются возвращаться.

Гарри перевёл взгляд с ключа на замок, потом обратно.

— Он не отпирал, — сказал он.

— Чего?

— Ключ не в замке. Он его подобрал, помял и бросил.

— Может, уронил.

— Рон, тут тысяча ключей. Он поднял именно этот, в стороне от всех. Значит, он знал, какой нужен. А потом не стал им пользоваться.

Он положил ключ на ладонь и несколько секунд смотрел.

— Зачем ему тогда ключ?

Он проверял, работает ли ещё дверь по правилам. Выяснил, что правила выключены, и прошёл так же, как прошёл силки. Гарри положил смятый ключ в карман и толкнул дверь.

* * *

За следующей дверью помещение оказалось большим, с низким потолком, и посреди него стоял тролль. Именно стоял, а не лежал, и это я поняла первым делом. Хуже всего было то, что он выглядел совершенно здоровым и готовым двигаться. В книгах, которые я прочитала после хэллоуинского происшествия, подробно объяснялось, как обездвиживать троллей, но нигде не говорилось, что делать, если тролль бодр, вооружён и находится всего в десяти шагах от тебя.

В руках у тролля была дубина, окованная металлом.

— Он его не тронул, — сказал Гарри.

Это было точное наблюдение, и сделал его Гарри за полторы секунды, и я бы им гордилась, если бы в эти полторы секунды тролль не начал поворачиваться.

— Назад! — сказал Гарри. — Медленно!

Мальчики начали отступать, а тролль двинулся следом. Он не торопился, тяжело переставляя огромные ноги, словно прекрасно понимал, что добыче от него не уйти. К третьему шагу чудовища я уже успела прикинуть расстояние: до двери оставалось около двадцати шагов, тогда как дубина могла достать нас с четырёх.

В этот момент Рон потянулся к поясу. Я отчётливо видела всё движение. Палочку он держал в правой руке, а левой потянулся именно туда, куда тянулся в теплице во время нападения мантикоры. На его лице не осталось ни страха, ни растерянности. Он явно принял решение и собирался немедленно привести его в исполнение. Но тогда, в теплице, было темно, и происходящее видела только я. Сейчас комнату освещали две палочки, а всего в трёх шагах от Рона стоял Гарри Поттер.

Я поспешно шагнула вперёд, почти под занесённую дубину, и подняла Спикард. Нужно было вмешаться прежде, чем Рон успеет воспользоваться тем, что скрывал у пояса. На сложное решение времени не оставалось, поэтому я выбрала самое простое и нелепое правило, какое смогла придумать. Ограничив его действие тремя метрами вокруг себя, я сформулировала короткий запрет: ничто поднятое выше плеча не может опуститься.

Спикард отозвался мгновенно. По древку пробежал светящийся узор Лабиринта, и новое правило вступило в силу. Дубина поднялась над головой тролля, но опуститься уже не смогла. Чудовище успело вложить в удар весь свой вес и теперь неожиданно обнаружило, что руки перестали подчиняться ему. Тролль потерял равновесие, качнулся вперёд, затем назад и наконец рухнул на спину с таким грохотом, что с низкого потолка посыпалась каменная крошка.

Дубина осталась висеть над ним, удерживаемая невидимой силой на высоте поднятых рук. Через мгновение действие правила закончилось, и тяжёлое оружие свалилось троллю прямо на живот. Чудовище лежало неподвижно, хотя по движению груди было ясно, что оно продолжает дышать. Я невольно подумала, что при таком падении оно вполне могло что-нибудь себе сломать и ответственность за это будет лежать на мне. Впрочем, разбираться с последствиями сейчас было совершенно некогда.

Рон всё ещё стоял, прижимая левую руку к поясу, и неотрывно смотрел туда, где только что висела дубина. Лишь спустя несколько секунд он очень медленно опустил руку.

— Ты видел? — спросил Гарри.

— Видел, — ответил Рон.

— Что это было?

— Не знаю, — сказал Рон.

Он сказал это ровно, не глядя по сторонам, и я поняла, что мне наконец стоит дышать.

— Нам везёт, — сказал Гарри.

— Угу, — мрачно сказал Рон. — Везёт.

Они пошли вдоль стены, обходя тролля по широкой дуге. Я прошла следом.

* * *

Следующий зал целиком занимала огромная шахматная доска, составленная из чёрных и белых каменных плит, каждая размером с небольшую комнату. На противоположном конце выстроились белые фигуры высотой почти с Хагрида, а ближе к нам стояли чёрные. Судя по всему, здесь уже успели сыграть одну партию, и следы её ещё оставались на месте. Вдоль стены ровным рядом стояли снятые с доски фигуры: четыре чёрные и шесть белых.

Один белый конь оказался разбит, причём его голова лежала отдельно, в трёх клетках от туловища. Сами фигуры на доске уже вернулись на исходные позиции, готовые к новой игре. Рон остановился у края шахматного поля и надолго замер, внимательно изучая расстановку.

— Он играл, — сказал Рон.

— Что?

— Он тут играл. Партию. До конца. — Рон показал на ряд у стены. — Фигуры уже снова расставились, но снятых не убрали. Значит, до нас здесь кто-то был.

Гарри посмотрел на ряд, потом на разбитого коня.

— А конь?

— А коня, похоже, ударили сильнее, чем требовалось, — сказал Рон.

Я стояла позади мальчиков и размышляла о том, почему человек, сумевший обойти силки и тролля, всё-таки сыграл здесь шахматную партию. Возможно, дверь открывалась только после победы, и это условие действовало даже на тех, кто умел преодолевать обычные преграды.

Впрочем, не исключено, что он просто решил не тратить силы на обход защиты. Тем временем фигуры на доске самостоятельно пришли в движение. Белая королева подняла голову и повернулась к нам с таким громким каменным скрежетом, что Гарри невольно отступил на полшага.

— Ладно, — сказал Рон.

Он вышел на доску.

— Рон…

— Это шахматы, Гарри. — Он не обернулся. — Из всего, что сегодня было, это первая вещь, которую я понимаю.

О самой партии я могу рассказать немного: в шахматах я разбиралась значительно хуже Рона, да и большую часть времени происходящее заслоняли спины огромных каменных фигур. Игра продолжалась около двадцати минут. Рон поставил Гарри на место слона и дважды прикрикнул на него, когда тот собирался сделать неверный шаг. Сам он занял место коня и несколько раз намеренно оказывался в положениях, которые казались мне совершенно безвыходными.

Однако каждый такой ход заставлял белых забирать очередную чёрную фигуру, после чего побеждённая фигура поднималась и самостоятельно уходила к стене. На восемнадцатой минуте белая ладья двинулась прямо на клетку, занятую Роном. Останавливаться она явно не собиралась. Он успел отшатнуться, поэтому удар пришёлся не в голову, а в левое плечо и бок. Рона отбросило почти на две клетки, и по звуку столкновения я сразу поняла, что плечо серьёзно пострадало.

Он поднялся.

— Рон!

— Нормально.

— У тебя рука!

— Я сказал, нормально! — Он придержал левую правой и, уже с края доски, крикнул чёрной королеве: — Давай! Он твой!

Королева сделала ход, а спустя ещё два белый король снял корону и положил её на плиту перед собой, признавая поражение. Фигуры разошлись к стенам, дверь в дальнем конце зала открылась, и наступила полная тишина.

Рон стоял у края доски, поддерживая повреждённую левую руку правой, и выглядел настолько бледным, что лицо приобрело зеленоватый оттенок.

— Сядь, — сказал Гарри.

— Не сяду, — отрезал Рон.

— Рон.

— Сядем — не встанем, — сказал Рон. — Пошли.

* * *

Последняя комната перед местом, где всё произошло, оказалась совсем небольшой. Посередине стоял стол с семью флаконами, расставленными в один ряд, а рядом лежал лист пергамента со стихотворным текстом, записанным столбиком.

Едва мы переступили порог, проход за спиной перегородила стена фиолетового пламени, а впереди вспыхнул чёрный огонь. Оба пламени оставались совершенно неподвижными и не издавали ни звука, хотя в комнате ощущалось движение воздуха.

Гарри взял пергамент.

— Загадка, — сказал он. — Стихи.

— Снейп, — сказал Рон с таким отвращением, что я бы в другой момент рассмеялась.

— Почему Снейп?

— Потому что это единственный способ заставить человека читать стихи под угрозой смерти.

Гарри присел перед столом и принялся изучать написанное на пергаменте. Я осталась в углу, возле самой стены фиолетового огня, и, пока он читал, успела заметить несколько важных деталей. Все семь флаконов стояли на месте, ни один не был разбит или опрокинут.

Однако самый маленький, третий справа, оказался почти пустым: на внутренних стенках сохранились тёмные капли, а на дне оставалось совсем немного жидкости. Кроме того, кто-то явно недавно брал его в руки. Флакон стоял чуть в стороне от остальных, а под ним на поверхности стола виднелся влажный круг. Гарри читал уже около четырёх минут, не произнося ни слова и не водя пальцем по строчкам. Он внимательно изучал текст, затем переводил взгляд на флаконы и снова возвращался к пергаменту.

— Подожди, — сказал Рон. — Если второй слева и второй справа одинаковые, это исключает ещё два. Тогда остаются…

Он умолк, пересчитал бутылочки правой рукой и поморщился, когда неловко повёл левым плечом.

— Вот этот, — сказал Гарри.

И показал на маленький круглый.

— Он почти пустой, — заметил Рон.

— Я вижу. Значит, тот, кто прошёл до нас, выбрал его же.

— Или выпил не то и остался там, — сказал Рон, кивнув на чёрный огонь.

Гарри посмотрел на пламя и снова на пергамент.

— В загадке сказано, что для прохода достаточно одного глотка. Если я правильно разобрал условия, здесь ещё есть на несколько.

Он осторожно поднял флакон к свету. На дне собралась лужица — немного, но явно больше двух глотков.

— На троих, — сказал Рон.

— Нас двое, — напомнил Гарри.

— Я знаю. — Рон ответил слишком быстро и тут же отвернулся к огню. — Просто считаю.

Гарри ещё раз сверил бутылочки с пергаментом.

— Я пойду первым.

— Рон…

— Что?

— Ты сможешь идти? У тебя плечо.

— Ноги целы. — Рон поправил левую руку правой. — Если ты там один встретишь того, кто всё это устроил, плечо мне уже ничем не поможет.

Гарри хотел возразить, но посмотрел на чёрный огонь и промолчал.

— Тогда по одному глотку, — сказал он. — Не больше.

Он выпил первым. Я видела, как его передёрнуло, будто он проглотил лёд, и как он шагнул в чёрное пламя, не дав себе времени передумать. Пламя сомкнулось за ним.

Рон остался у стола. Он подождал несколько секунд, глядя на огонь, затем осторожно переложил флакон в правую руку.

— Надеюсь, ты не отстала, — прошептал он так тихо, что за стеной Гарри не мог услышать.

Я промолчала. Мантия-невидимка по-прежнему скрывала меня, и любой ответ сейчас разрушил бы всё, что мы с Роном заранее придумали. Он сделал один глоток зелья и побледнел ещё сильнее, но удержал флакон в руке. Затем осторожно поставил его на край стола, отдельно от остальных, повернув горлышком в мою сторону.

— Остался один, — произнёс он почти беззвучно.

Прижав повреждённую руку к боку, Рон шагнул в чёрное пламя и исчез. Я подождала, пока огненная стена сомкнётся за его спиной, и подошла к столу. На дне флакона действительно оставалось немного жидкости, ровно на один глоток. Рон рассчитал всё точно. Я подняла флакон обеими руками и выпила остатки зелья. По телу мгновенно разлился ледяной холод, прокатившийся от горла до самых пяток. После этого я направилась к чёрному пламени, шагнула внутрь и не почувствовала совершенно ничего.

* * *

Пока мы пробирались через подземелья, Падма и Невилл пытались добраться до совятни. До первой развилки Падма шла впереди. Там Невилл попросил её свернуть вправо, к восточному крылу.

— Ты уверен? — спросила Падма.

— Мы же решили идти по служебной лестнице, — напомнил он. — Она начинается за кладовой с лейками.

— Я помню. Просто отсюда есть проход короче.

Она указала на широкий лестничный марш. Он застыл на половине поворота и не доставал до площадки: между последней ступенью и каменным полом оставалось около двух метров пустоты.

Падма посмотрела на него и убрала руку.

— Был проход, — поправилась она.

Они двинулись вдоль стены. Западный переход, который обычно открывался перед учениками сам, тоже не работал. Дверь оставалась неподвижной, а ручки у неё не было никогда.

— Через гобелен? — предложила Падма.

Невилл покачал головой.

— Там лестница появляется не каждый день. И мы уйдём от восточного крыла.

Падма посмотрела на него внимательнее.

— Тогда веди.

Невилл поудобнее перехватил корень, полученный от Хагрида, и первым направился к лестнице. Весь год он старательно учился ориентироваться в Хогвартсе: постоянно опаздывал, сворачивал не в те коридоры, терялся и записывал в блокнот, куда по вторникам ведёт та или иная лестница. Только к апрелю он наконец освоился настолько, что перестал бояться ходить по замку один.

Теперь же все его старания словно потеряли смысл. Движущиеся лестницы замерли, привычные двери отказывались открываться, а знакомые переходы больше не вели туда, куда ещё вчера можно было попасть без всяких затруднений. Хогвартс перестал быть тем замком, который Невилл с таким трудом научился понимать. Однако одну дорогу он знал наверняка.

Служебная лестница должна была остаться на месте, поскольку была обычной каменной и никогда не двигалась. Невилл сам не раз поднимался по ней вместе с профессором Стебль, помогая переносить ящики с рассадой. На движущихся лестницах подносы постоянно опрокидывались, поэтому садовники предпочитали пользоваться старым служебным проходом.

— Невилл, — сказала Падма за его спиной, — если эта дверь тоже не откроется, что будем делать?

— Искать другой путь, — ответил он после паузы. — Но сначала проверим этот.

Самое страшное оказалось не то, что замок заперся. Страшнее было идти впереди Падмы Патил и знать, что, если он перепутал кладовую, они потеряют время из-за него.

Он не перепутал.

Дверь за кладовой с лейками была на месте. Обычная дверь с обычной ручкой, она поддалась с первого раза. За ней уходила вверх узкая каменная лестница со стёртыми ступенями и без единого окна.

На шестой ступени Невилл наступил на что-то мягкое и едва не вскрикнул. Это оказался старый садовый мешок, который он сам оставил здесь в апреле.

— Тут пыльно, — сказала Падма.

— Сюда почти никто не ходит.

— Я заметила.

Они поднялись на три этажа. Невилл нёс корень, Падма освещала ступени «Люмосом» и ни разу не сказала, что надо идти быстрее.

* * *

Лестница кончилась на северной галерее, и до совятни оставалось пройти один открытый переход.

Переход был сломан.

Он шёл поверху, между двумя башнями, и в середине у него был короткий подъёмный участок — те самые пять ступеней, которые поворачивались, когда кто-нибудь подходил. Сейчас они повернулись и остались так: ступени стояли торцом, а в полу перехода образовался провал шириной в полтора шага.

Полтора шага — это немного.

Внизу было шестьдесят футов, внутренний двор и фонарь, который кто-то забыл погасить.

— Я перепрыгну, — сказала Падма.

— Нет.

— Невилл, тут полтора шага.

— Тут полтора шага и шестьдесят футов, — сказал Невилл. — И ты в мантии.

Падма посмотрела на провал, потом на свою мантию, потом на фонарь внизу.

— Хорошо, — сказала она. — Тогда что?

У стены галереи стояла скамья. Их расставляли по всему замку для старшекурсников, которые ждут преподавателей, и эта была длинная, узкая и очень старая.

— Её, — сказал Невилл.

Падма направила палочку на скамью и произнесла «Вингардиум Левиоса». Скамья не шелохнулась.

Она повторила заклинание — безрезультатно. Тогда Невилл ухватился за один конец, Падма за другой, и они вдвоём дотащили тяжёлую скамью до провала. Приподняли, перевалили через край и уложили поперёк пустоты так, чтобы с каждой стороны на камне оставалось достаточно длины.

— Теперь можно, — сказала Падма.

— Подожди.

Невилл присел на корточки и взялся за край скамьи.

Он не умел ничего проверять заклинаниями. Зато он весь год носил подносы с горшками, и ящики с землёй, и мешки с песком, и за этот год выучил наизусть одну вещь: прежде чем ставить груз, надо нажать.

Он нажал ладонью посередине. Скамья пружинила.

Он нажал сильнее, у самого края провала. Скамья пружинила больше.

— Она прогибается, — сказал он.

— Она выдержит, она дубовая.

— Она выдержит меня или тебя. По одному. — Невилл выпрямился. — И сначала надо на неё что-нибудь положить, чтобы она не поехала.

Они посмотрели друг на друга.

Падма сняла с плеча сумку и достала четыре учебника. Вместе они подсунули книги между ножками скамьи и выступами каменной кладки, чтобы ножки не могли поехать к провалу. Невилл ещё раз нажал на середину. Скамья прогнулась, но с места не сдвинулась.

Перешли по одному. Сначала Падма, потому что она была легче и потому что отказалась идти второй. Потом Невилл, который на середине остановился, потому что скамья под ним ощутимо пошла вниз, и постоял так три секунды, глядя на свои руки, в которых был корень.

— Невилл!

— Иду.

Он дошёл.

Скамью они оставили.

— Вернёмся — пригодится, — сказала Падма.

* * *

В совятне было холодно, пахло пером и мышами, и совы молчали.

Это было первое, что заметил Невилл, и единственное, что ему потом снилось. В совятне никогда не бывает тихо: там всегда кто-нибудь переступает, ворочается, щёлкает клювом. Сейчас две сотни сов сидели на балках совершенно неподвижно и смотрели вниз, на двоих детей, и ни одна не издала звука.

Падма достала из сумки пергамент, перо и чернильницу, которая, разумеется, у неё была.

— Пиши ты, — сказала она. — У тебя почерк крупнее.

— У меня почерк хуже.

— Крупнее, — повторила Падма. — Их будут читать быстро.

Невилл сел на сундук, разложил пергамент на коленях и обнаружил, что не знает, с чего начать.

— Кому?

— В Министерство магии, Отдел магического правопорядка. Это точный адрес, его в «Истории Хогвартса» нет, но он есть на обороте бабушкиных министерских писем, я помню.

— А чьё имя?

Падма задумалась.

— Никакого. Мы не знаем ни одного аврора.

— А если написать «профессор Дамблдор просит»? — сказал Невилл. — Тогда они точно приедут.

Падма повернулась к нему.

— Нет.

— Падма, они двоим первокурсникам не поверят!

— Поверят или нет — это их дело, — сказала Падма. — А писать от имени директора, который нас об этом не просил, мы не будем.

— Но…

— Невилл. Если мы подпишем письмо его именем, в Министерстве решат, что Дамблдор запер Хогвартс сам, и приедут разговаривать с ним, а не спасать школу. И будут правы, потому что это будет написано его именем.

Невилл подумал.

Он подумал дольше, чем ему хотелось бы, и за это время успел понять, что она права, и что сам бы до этого не додумался, и что ему от этого немного стыдно и очень спокойно.

— Ладно, — сказал он. — Тогда от себя.

Писали вдвоём и переписывали дважды.

В окончательном виде получилось девять строк. Что двери Большого зала не открываются примерно с половины восьмого вечера. Что внутри находятся почти все преподаватели и большая часть учеников. Что движущиеся лестницы остановились, домовики не могут переходить с места на место. Что, по словам домовиков, директор находится в Министерстве. Что пятеро учеников первого курса оказались снаружи зала.

Последнюю строку предложил Невилл, и Падма, подумав, оставила.

Подписались оба. Полными именами, и Падма приписала курс и факультет.

Потом переписали всё целиком второй раз, потому что Падма сказала: одна сова — не сова.

— Этот в Министерство, — сказала она, привязывая первый свиток к лапе крупной серой совы. — А этот — лично директору. Нам сказали, что он там. Если письмо найдёт его раньше, чем Отдел правопорядка найдёт нас, это будет быстрее.

— Ему разрешено писать? — спросил Невилл.

— Ему всегда разрешено писать, — сказала Падма. — Он директор.

Она усадила серую сову на подоконник и слегка подтолкнула вперёд. Птица сначала посмотрела на неё, затем повернула голову к открытому окну, расправила крылья и совершенно спокойно улетела в темноту. Невилл высунулся наружу почти по пояс, провожая её взглядом. За окном стоял тёплый июньский вечер.

Это оказалось хуже всего, что он видел за последний час. Над озером стоял низкий свет, в теплицах светились стёкла, на дорожке к хижине горел чей-то фонарь. Никакой осады. Никаких туч, никаких чудовищ, ни одного признака того, что внутри этого замка пятьсот человек сидят за дверью, которая не открывается.

Хогвартс снаружи выглядел так, как выглядит дом, в котором всё хорошо.

— Улетела, — сказал Невилл.

— Вижу, — ответила Падма.

Падма привязала второй свиток ко второй сове — маленькой, бурой, с растрёпанными перьями, которая почему-то сидела не на балке, а на краю лохани с водой.

Эту сову Невилл узнал.

— Это та, которая в апреле жила на учебнике у Малфоя.

— С чего ты взял?

— С того, что у неё перья с одной стороны короче. Её Крэбб кормил печеньем.

Падма внимательнее присмотрелась к сове, но ничего не сказала. Она отнесла птицу к окну и осторожно подтолкнула, как перед этим первую. Сова взлетела, дважды взмахнула крыльями, поднялась над зубцами башни и неожиданно повернула обратно. Сделав круг над совятней, она снова направилась к окну, затем резко свернула к южной стене, словно пыталась найти другой путь.

В конце концов птица вернулась к башне. Летала она совершенно нормально, однако по какой-то причине не могла или не хотела удаляться от замка. Сова опустилась на подоконник всего в двух дюймах от руки Невилла, всё ещё со свитком, привязанным к лапе, и внимательно посмотрела на него. Следующие полминуты никто не произнёс ни слова.

— Падма, — позвал Невилл.

— Да.

— А первая долетит? — спросил он.

Падма не ответила.

Невилл вылез в окно почти целиком, упираясь коленом в подоконник, и смотрел туда, где над озером кончался свет. Потом вернулся обратно, сел на сундук и положил корень на пол рядом с собой.

— Мы не знаем, — сказал он.

— Не знаем, — согласилась Падма.

— Она улетела в сторону Министерства. Может, уже за ограду вышла. А может, вернётся позже. Мы не знаем.

— Может.

Падма развязала свиток на лапе бурой совы, расправила его на колене, посмотрела на собственную подпись и сказала:

— Тогда идём вниз.

— Зачем?

— Потому что если письма не дойдут, то никто из взрослых не узнает, куда пошли Гарри и Рон. — Она свернула пергамент и спрятала в сумку. — Я не собираюсь сидеть в совятне и надеяться на сов.

Невилл поднял корень.

— Падма.

— Что?

— Если лестницы так и стоят, вниз мы будем идти столько же, сколько шли сюда.

— Я знаю, — сказала Падма.

— Я просто уточняю.

— Я знаю, Невилл, — сказала Падма, и голос у неё наконец дрогнул. — Поэтому пойдём быстрее.

* * *

В Большом зале профессор Макгонагалл первым делом принялась считать учеников. Следующие десять минут она занималась тем, что была обязана сделать в первую очередь: велела всем оставаться на своих местах и не пользоваться магией, отправила старост проверить стены, а затем вместе с Флитвиком осмотрела четыре выхода из зала. Все четыре оказались закрыты. Не просто заперты — сами двери словно перестали существовать как двери.

Дубовые створки по-прежнему находились на своих местах, дерево оставалось деревом, однако исчезли петли и зазоры между створками и рамами. Теперь открыть их было так же невозможно, как пройти сквозь сплошную стену. Профессор Флитвик шесть минут проверял двери различными диагностическими заклинаниями. К концу шестой минуты он перестал улыбаться.

— Это не чары на дверях, Минерва, — сказал он. — Это вообще не на дверях. Это весь замок. Он не заперт, он остановлен.

— Что именно остановлено?

— Магическое перемещение. — Флитвик опустил палочку. — Движущиеся лестницы, переходы, камины, двери, узнающие людей. Даже предметы, которые обычно летают под действием чар. Я попробовал портключ.

Он показал ей маленькую латунную пуговицу на цепочке, которую преподаватели Хогвартса носят с войны и не снимают никогда.

— И?

— И ничего, — сказал Флитвик. — Вообще ничего, Минерва. Не отказ, не отдача. Пуговица мертва.

За преподавательским столом профессор Стебль очень спокойно рассаживала хаффлпаффских первокурсников подальше от стен, потому что двое уже начали плакать и ещё четверо собирались. Мадам Помфри обошла столы и велела всем доесть то, что успели положить, — довод, который Макгонагалл сочла первым разумным распоряжением за вечер. Староста Гриффиндора Персиваль Уизли считал своих и пересчитывал трижды.

Минерва тоже пересчитывала учеников, но уже не по обязанности и не ради выполнения собственного распоряжения. За годы преподавания это вошло у неё в привычку настолько прочно, что она просто не могла поступить иначе. Она мысленно перебирала списки первокурсников, сверяя знакомые лица. На Гриффиндоре отсутствовали трое. Среди первокурсников Когтеврана не хватало двух девочек. Хаффлпафф был в полном составе.

Она прошла взглядом по гриффиндорскому столу ещё раз, медленно, и убедилась, что не ошиблась. Потом по когтевранскому. Потом посмотрела на дверь, за которой на расстоянии двадцати шагов, в вестибюле, находилось нечто, чего она не могла ни увидеть, ни услышать.

— Филиус.

— Да?

— Поттер, Уизли, Грейнджер, Патил и Лонгботтом, — сказала она. — Пятеро. Их здесь нет.

Флитвик очень медленно положил палочку на стол.

— Они были у Рубеуса, — сказала Макгонагалл. — Он звал их перед ужином, он спрашивал у меня разрешения в среду, и я разрешила.

— Тогда они снаружи.

Она постояла.

— И ещё одно, Филиус. Северуса здесь тоже нет.

Флитвик обернулся к преподавательскому столу так резко, как не оборачивался, наверное, никогда.

Место профессора Снейпа было пустым. Прибор лежал нетронутым, салфетка — сложенной.

— Он выходил перед ужином, — сказал Флитвик. — Я видел. Он сказал, что проверит восточный коридор третьего этажа и вернётся к началу.

— Я знаю, что он сказал, — ответила Макгонагалл.

Они посмотрели друг на друга и оба очень аккуратно не произнесли вслух ни одного из двух выводов, которые из этого следовали.

— Нам нужно выйти, — сказала Макгонагалл.

— Нам нужно выйти, — согласился Флитвик. — Я работаю над этим. И попробую передать сигнал тем, кто остался снаружи. Но мне потребуется время.

— Сколько?

Флитвик посмотрел на четыре закрытые двери, за которыми стоял замок, остановленный целиком.

— Я не знаю, Минерва. Это очень старая работа. Старше меня, старше нас с вами, и, боюсь, старше самого Хогвартса.

— Час?

— Если повезёт, — сказал Флитвик. — И если повезёт очень сильно.

Макгонагалл кивнула, повернулась к залу и объявила, что ужин продолжается.

Пятьсот человек посмотрели на неё.

— Продолжается, — повторила она. — И тот, кто первым перестанет есть, пойдёт ко мне писать строчки.

Это помогло. Это помогало уже тридцать девять лет, и единственное, чего Минерва Макгонагалл не могла себе позволить в этот момент, — объяснить пятиста детям, что она так же не знает, что происходит, как и они.

Она села на своё место, сложила руки на коленях и стала следить за Флитвиком, который уже вернулся к дверям и снова поднял палочку.

* * *

Первым, что я увидела, выйдя из чёрного пламени, было зеркало. Оно стояло посреди круглого пустого зала без окон, с единственной дверью, и казалось, что само помещение построили специально для него. Я успела сделать два шага и остановиться у стены, по пути внимательно осмотрев раму. Она оказалась совершенно целой: ни трещин, ни сколов, ни расшатанных креплений. Позолота плотно прилегала к дереву, подножие прочно стояло на каменных плитах, а само зеркало выглядело так, словно его установили здесь всего несколько дней назад и с тех пор регулярно протирали от пыли. Вдоль верхнего края тянулась знакомая надпись, которую я прочитала за секунду, поскольку давно знала наизусть.

На само стекло я намеренно не смотрела. Я прекрасно понимала, что рано или поздно мне захочется заглянуть в это зеркало, но собиралась сделать это в другой день, при хорошем освещении, в одиночестве и с достаточным запасом времени, чтобы потом прийти в себя. Сегодня у меня не было ни одной лишней минуты, а меньше всего я хотела именно сейчас узнать, чего желаю сильнее всего на свете. Поэтому я старательно переводила взгляд с рамы на подножие, с подножия на каменные плиты и наконец остановилась на человеке, который стоял слева от зеркала и, судя по всему, кого-то ждал.

Это был профессор Квиррелл.

Он не прятался и не изменился. На нём была та же тёмная мантия, великоватая в плечах. Он стоял спокойно и ждал, пока дети войдут и осмотрятся.

Гарри и Рон стояли в шести шагах от него.

— Вы, — сказал Гарри.

— Я, — согласился Квиррелл.

Он произнёс это ровно, без запинки, и я увидела, как Рон на полшага подвинулся, становясь между Гарри и профессором.

— Вы весь год…

— Весь год, — сказал Квиррелл. — С сентября. Мистер Поттер, у нас довольно мало времени, и я бы предпочёл потратить его не на это.

— Мы думали, что это Снейп, — сказал Рон.

Квиррелл впервые за всё время улыбнулся, и это была та самая его робкая извиняющаяся улыбка, которую я видела на лестнице в апреле.

— Я знаю, — сказал он. — Благодарю вас.

Я стояла у стены, внимательно наблюдая за Квирреллом, и лишь на третьей секунде заметила то, что искала. В левой руке он держал небольшую карту размером с ладонь. Квиррелл небрежно зажал её нижний край между большим и указательным пальцами, словно собирался воспользоваться ею в любую секунду и потому не убирал в карман. Карта была открыта. Я не видела ни свечения, ни каких-либо других признаков её действия, но совершенно отчётливо ощущала исходившую от неё силу.

Это напоминало жар открытой печи, который чувствуешь даже с закрытыми глазами. В шести шагах от меня находилась точка, где заканчивался привычный мир и начиналось нечто совершенно иное. И эта точка сейчас действовала.

Ещё в ноябре я сталкивалась со следами подобной силы, но только теперь поняла их происхождение. У Квиррелла был Козырь Логруса. Значит, теперь становилось понятно, откуда взялась тварь Хаоса, появившаяся в Хогвартсе на прошлый Хэллоуин. У неё был путь в этот мир, и Квиррелл оказался тем, кто его открыл.

Прежде он, по-видимому, пользовался им лишь время от времени, однако сегодня держал карту открытой прямо возле Еиналеж. Я одновременно ощущала присутствие двух совершенно разных сил: от Козыря исходила знакомая тревожная глубина Логруса, тогда как зеркало излучало неподвижную, почти упрямую упорядоченность. Как всё это было связано с внезапной остановкой Хогвартса, я пока не понимала, но совпадение по времени казалось мне крайне подозрительным.

— Где Камень? — спросил Квиррелл.

— Я не знаю, — сказал Гарри.

— Знаете. Вы его ещё не видели, но знаете, где он.

Квиррелл указал на зеркало свободной рукой. Гарри не двинулся.

— Я стою здесь час, — сказал профессор. — Я вижу в этом зеркале себя с Камнем в руках и не могу его достать. Я понимаю, как это устроено: его отдадут тому, кто хочет его найти и не хочет им пользоваться. Боюсь, я не подхожу по второму признаку.

— А я подхожу? — спросил Гарри.

— Вы — да, — ответил Квиррелл.

Гарри стоял, глядя в сторону.

— Я не буду.

— Будете, — сказал Квиррелл. — Я предпочёл бы, чтобы вы сделали это сами. Я не люблю принуждения, мистер Поттер, оно почти всегда оказывается дороже, чем кажется.

— Вы отдали Хагриду яйцо.

Квиррелл помолчал.

— Я проиграл Хагриду яйцо, — сказал он. — Это было самое утомительное, что я делал за год. Он чудовищно плохо играет в карты, и мне приходилось очень стараться.

— Там была мантикора!

— Там было яйцо, которое мне продали как яйцо дракона, — сказал Квиррелл, и впервые за разговор в его голосе появилось что-то похожее на интерес. — Я не знал, что внутри. Я знал, что скорлупа выглядит правильно, потому что сам поддерживал подобие. Что оттуда вылупится, меня, честно говоря, не касалось.

— Он вас спрашивал про Пушка.

— Он мне про него рассказал, — поправил Квиррелл. — Спрашивать не пришлось. Это заняло четверть часа и стоило мне яйца, которое я всё равно не мог ни продать, ни провезти. Мистер Поттер, я действительно спешу.

— Вы читали мою работу.

— Разумеется, читал. Я проверил сто двенадцать работ, ваша была четвёртой сверху. — Квиррелл чуть наклонил голову. — Вы написали, что при неизвестной защите следует сначала определить характер опасности. Вы и сегодня поступили именно так. Если вас это утешит, вы единственный на курсе, кто написал что-то, чем можно пользоваться.

Я стояла у стены и слушала, как преподаватель Защиты от тёмных искусств хвалит экзаменационную работу мальчика, которого собирался использовать в собственных целях. Гарри находился слишком близко к Квирреллу, а Рон по-прежнему придерживал повреждённое плечо. Я подняла палочку, готовясь вмешаться при первой попытке причинить Гарри вред, но неожиданно замерла.

Причина была не в блокировке замка, которая препятствовала перемещению и действие которой мы уже успели испытать на себе. Здесь происходило нечто совершенно другое. В пределах комнаты действовали чужие, тщательно выстроенные законы, определявшие, каким образом должны происходить некоторые события. Это были не защитные чары на зеркале и не заклинание, направленное на Гарри, а полноценные правила, изменявшие привычное поведение магии и окружающего пространства. Сам принцип был мне знаком: всего несколько минут назад я воспользовалась им, чтобы остановить дубину тролля.

Однако созданное мной правило продержалось считаные секунды и распространялось лишь на несколько шагов вокруг меня. Здесь же ограничения сохранялись постоянно, словно стали частью самого помещения. Их опорой служило Еиналеж. Я пока не могла определить, что именно изменили в комнате, но отчётливо ощущала, как зеркало поддерживает чужую магическую конструкцию. Для подобного требовался инструмент уровня Спикарда и кто-то, достаточно опытный, чтобы им воспользоваться.

В голове мелькнула мысль о Старшей палочке. Я отложила её: Гарри ещё не был в безопасности.

— Подойдите к зеркалу, — сказал Квиррелл.

— Нет, — ответил Гарри.

— Мистер Поттер.

— Нет, — повторил Гарри.

И тогда голос заговорил.

Он шёл из Квиррелла, и это было хуже всего, что случилось в тот вечер.

Губы профессора двигались. Горло двигалось. Всё было на месте, и работало как положено, и голос, который оттуда выходил, не был голосом Квиррелла — он был выше, тише и ровнее, и в нём не было ни малейшего усилия.

— Мальчик.

Гарри отступил.

— Посмотри в зеркало.

— Кто вы?

Голос не ответил на этот вопрос, и я поняла, что он не ответил не из скрытности, а потому что считал вопрос лишним.

— Ты уже видел меня. Ты видел меня первым из всех, кто живёт, и ты единственный, кто ничего об этом не помнит.

Гарри стоял очень прямо.

— Вы в нём, — сказал он. — Внутри.

— Я в нём.

— Как?

— Он сам, — сказал голос, и Квиррелл при этом улыбнулся своей робкой улыбкой. — Он нашёл и открыл. Его никто не принуждал. Это очень важная подробность, мальчик, и когда-нибудь ты поймёшь, насколько.

Гарри не двигался.

— Я не подойду к зеркалу, — сказал он.

— Подойдёшь.

— Нет!

— Тогда я начну с рыжего.

Услышав угрозу, я сразу поняла, что произойдёт дальше. Не потому, что могла читать мысли Риддла, а потому, что узнала движение, которое собирался сделать Квиррелл. Я оттолкнулась от стены, одновременно поднимая палочку. Спикард откликнулся мгновенно, однако до Рона оставалось четыре шага, а на создание нового правила требовалось хотя бы мгновение.

Рон оказался быстрее. Он выступил из-за плеча Гарри и резким движением правой руки выхватил оружие, которого ещё секунду назад не существовало. В его ладони появился прямой меч с узким белым клинком, испускавшим знакомое мягкое сияние. Точно такой же свет я видела в теплице в ночь нападения мантикоры.

— Авада Кедавра!

Зелёное вошло в белое.

Луч не отклонился и не рассыпался на искры. Он просто исчез, словно вода, впитавшаяся в сухой песок. На мгновение клинок вспыхнул ярче, по его поверхности пробежала геометрически правильная сетка, совершенно нехарактерная для здешней магии, и на долю секунды в зале исчезли все тени. Затем меч пропал. Рон рухнул на левый бок, болезненно ударившись уже повреждённым плечом. Из-под его правого рукава вырвалось белое пламя, ровное и совершенно бездымное, сопровождаемое тихим журчанием, словно где-то под камнями текла вода. Гарри в это время находился почти вплотную к зеркалу. Пока Квиррелл говорил, он постепенно отступал от него, так что Рон оказался у него за спиной. Услышав заклинание, Гарри резко повернул голову, но успел заметить лишь зелёную вспышку. Когда он окончательно обернулся, Рон уже падал на пол.

Меча Гарри не увидел. Белое пламя погасло прежде, чем он успел разглядеть, что происходит.

— РОН!

Гарри бросился к нему. Квиррелл выставил свободную руку, и перед мальчиком возникла неподвижная преграда. Гарри ударился о неё плечом и остановился в двух шагах от друга.

— Теперь посмотри в зеркало, — сказал голос.

Гарри смотрел на Рона.

— Он умер?

— Посмотри в зеркало.

— Он умер?!

— Посмотри в зеркало, мальчик, и я скажу тебе.

Я стояла в трёх шагах и видела, как у Рона поднимается грудь. Он был жив. Белое пламя погасло, меч исчез, но он дышал.

Я могла окликнуть Гарри. Могла сбросить мантию и ударить Квиррелла. Я даже прикинула, какое правило попыталась бы установить.

Но Квиррелл держал Гарри под прицелом, Рон лежал между ними, а назначение чужих законов я ещё не понимала. Любая попытка вмешаться могла заставить Риддла убить мальчика прежде, чем я закончу.

Я осталась стоять у стены с поднятой палочкой, готовая вмешаться. Гарри ещё раз взглянул на лежащего Рона, затем повернулся к зеркалу. Я видела его сбоку: плотно сжатые губы, отблески света на стёклах очков и напряжённые руки, опущенные вдоль тела, с пальцами, стиснутыми в кулаки.

— Что ты видишь? — спросил Квиррелл своим голосом.

— Себя, — ответил Гарри.

— Не лги.

— Я вижу себя! — крикнул Гарри. — Я вижу себя и Рона, и Рон стоит!

Я впервые с момента появления в зале решилась взглянуть на зеркало, осторожно скосив глаза к самому краю стекла. В отражении я успела заметить двух мальчиков, один из которых придерживал плечо, но выглядел совершенно невредимым.

Затем отражение Гарри неожиданно задвигалось независимо от него самого. Оно повернулось боком, достало что-то из кармана и показало на раскрытой ладони небольшой красный камень, после чего спрятало его обратно. Гарри резко втянул воздух, и в ту же секунду в кармане его мантии что-то тяжёлое ударилось о бедро. Он застыл, явно почувствовав неожиданную тяжесть.

— Что ты видишь?

— Ничего, — сказал Гарри.

— Ты врёшь.

— Я вижу, как заканчиваю Хогвартс, — сказал Гарри неожиданно твёрдо. — Семь курсов. Я вижу, как получаю результаты экзаменов, и у меня по Защите «превосходно».

Голос засмеялся, и это был единственный раз за весь вечер, когда я испугалась по-настоящему.

— Камень у мальчика, Квиринус. В кармане.

Квиррелл шагнул к Гарри.

— Возьми.

Профессор Квиррелл, который весь год встречал меня на лестницах своей робкой, извиняющейся улыбкой, протянул свободную правую руку и схватил Гарри за предплечье. Через полсекунды он закричал. Кожа на пальцах, сжимавших руку мальчика, вздулась пузырями и начала чернеть. Гарри испуганно отдёрнулся, не понимая причины происходящего, однако на его собственной руке не осталось даже покраснения. И только теперь я поняла, ради чего кто-то изменил законы этой комнаты.

Чужим правилам подчинялась не вся магия, и далеко не каждое прикосновение представляло опасность. Но стоило носителю Риддла схватить именно Гарри, как заранее установленное условие сработало мгновенно, без единого заклинания и каких-либо дополнительных действий. Я вспомнила пророчество, услышанное у Малфоев: «Тот, кто обладает силой победить Тёмного Лорда…»

Тогда эти слова казались мне лишь очередным способом испортить мальчику жизнь. Теперь же я своими глазами наблюдала, как подобную формулировку можно превратить в действующий магический закон. Кто-то заранее подготовил эту защиту, воспользовавшись инструментом, способным изменять сами правила реальности. И у меня возникло крайне неприятное подозрение относительно того, кому этот инструмент принадлежал.

— Хватай его! — приказал голос. — Не отпускай!

Квиррелл снова потянулся к Гарри свободной рукой. В левой он по-прежнему сжимал Козырь, а правая уже обуглилась настолько, что едва напоминала человеческую. Судя по всему, профессор окончательно утратил контроль над собственным телом. Я подняла палочку, готовясь воспользоваться Спикардом, но медлила. Гарри стоял вплотную к Квирреллу, а установленные кем-то правила уже действовали. Добавлять к ним ещё одно, не представляя, как они взаимодействуют, было слишком опасно. В этот момент Гарри вырвался из захвата и сам вцепился обеими ладонями в лицо профессора.

Всё закончилось меньше чем за минуту. Квиррелл не загорелся и не рассыпался в пепел мгновенно. Его тело начало разрушаться постепенно, словно прогоревшее изнутри дерево. Сначала осыпались участки, которых касались руки Гарри, затем разрушение распространилось на плечи и наконец охватило всё тело. Гарри продолжал держать его до последнего, слишком испуганный, чтобы разжать пальцы. Козырь выскользнул из левой руки профессора и упал на каменный пол изображением вверх, однако связь не оборвалась. Я по-прежнему отчётливо ощущала открытую карту.

Из останков Квиррелла поднялось нечто бесформенное. Это был не дым, а скорее тень, лишившаяся предмета, который должен был её отбрасывать. Она повернулась к Гарри и стремительно прошла сквозь него. Мальчик даже не вскрикнул, лишь обмяк и рухнул на пол, сильно ударившись коленом и виском о каменные плиты. Тень тем временем поднялась к потолку и исчезла в нём. После этого в зале воцарилась полная тишина.

* * *

Я сняла мантию-невидимку. Теперь мне требовались обе руки, а продолжать скрываться не имело смысла: в комнате больше никого не осталось в сознании. Рон лежал на левом боку, поджав ноги. Я первым делом подошла к нему и проверила дыхание. Убедившись, что он жив, направилась к Гарри. Тот лежал возле зеркала и тоже дышал. Философский камень по-прежнему находился в кармане его мантии, но я не стала к нему прикасаться.

Я осторожно подцепила карту двумя пальцами за край. На ней не оказалось ни человеческого изображения, ни знакомого места, ни какого-либо предмета. Там был Логрус. Не условный узор, какими украшают старинные книги, а настоящее изображение, за которым ощущалось непрерывное движение. Я сразу узнала эту силу. В руках у меня находилась открытая дверь.

Я подняла глаза на Еиналеж. Зеркало оставалось неподвижным, но установленные кем-то законы никуда не исчезли. Я по-прежнему ощущала их присутствие в пределах комнаты. Опорой для них служило зеркало, тогда как открытый Козырь поддерживал связь с Логрусом, протягивая её сквозь те же границы. Я не могла с уверенностью сказать, почему остановился Хогвартс, однако совпадений накопилось слишком много. Замок замер именно тогда, когда Квиррелл воспользовался картой возле Еиналеж. Одна сила поддерживала изменённые правила, другая открывала проход сквозь них. Квиррелл явно держал Козырь открытым намеренно, но остановка замка, судя по его поведению, оказалась неожиданностью даже для него. Возможно, столкновение двух магических систем нарушило работу всех доступных им путей перемещения.

Но оставалось ещё одно обстоятельство, которое никак не укладывалось в общую картину. Семь месяцев Квиррелл носил Козырь в кармане и, судя по всему, открывал его лишь изредка и ненадолго. Сегодня же он спустился в подземелье, открыл карту в двух шагах от Еиналеж и поддерживал связь целый час, пока пытался получить Камень. Причём Хогвартс к тому времени уже остановился, заперев внутри в том числе самого Квиррелла. Следовательно, открытая дверь предназначалась не для побега. Через неё должно было что-то пройти, причём именно здесь. А единственным предметом, ради которого стоило всё это устраивать, был Философский камень.

И тогда я поняла причину такой спешки. Воспользоваться Камнем сейчас было некому. Существо, которое ещё минуту назад разговаривало голосом моего преподавателя, не имело собственного тела, рук и возможности применить добытое. Оно исчезло в потолке, не произнеся ни слова. Значит, Камень требовалось не использовать немедленно, а спрятать там, откуда его никто не сумеет забрать, и сохранить до появления того, кто сможет им распорядиться. Зачем Философский камень понадобился Хаосу, я знала. И прекрасно понимала, что Хаос умеет ждать.

Я вспомнила точную формулировку собственного договора: «Найти Философский камень и передать Риддлу, когда понадобится». Все девять месяцев я воспринимала эти слова как своеобразную отсрочку. Пока Риддл не потребует Камень, обязательство не вступит в силу, а значит, мне не придётся ничего передавать. Однако теперь открытый Козырь лежал у меня на ладони, и через него Камень мог покинуть этот мир без всякого моего участия. Я начала понимать, что это означает для условий договора, но очень осторожно заставила себя не доводить мысль до конца.

Где-то наверху оставались запертыми двери Большого зала, за которыми находились сотни учеников и преподавателей. Падма и Невилл всё ещё пытались найти дорогу через изменившийся замок, а рядом со мной без сознания лежали Гарри и Рон. Я ещё раз посмотрела на карту, затем решительно накрыла изображение ладонью. Никакой вспышки не последовало, и мне даже не понадобились палочка. Связь оборвалась мгновенно, словно я закрыла книгу, которую больше не собиралась читать. Исчезло знакомое ощущение жара открытой печи. Логрус остался по ту сторону, а я здесь.

Я замерла, прислушиваясь к окружающей тишине. Поначалу ничего не менялось, но вскоре сквозь каменные плиты под ногами прошла слабая дрожь. Ещё через несколько секунд откуда-то из глубины замка донёсся далёкий, хорошо знакомый скрежет. Где-то наверху снова пришла в движение лестница.

* * *

Я спрятала Козырь во внутренний карман и вернулась к мальчикам. Первым делом расстегнула Рону воротник и осторожно ощупала левое плечо. Оно заметно распухло, однако ключица, насколько я могла определить, осталась целой. Я перевернула его на здоровый бок, чтобы повреждённая рука не оказалась под тяжестью тела, и заметила на правом предплечье две белые полоски: одну старую, другую совсем свежую. Затем осмотрела Гарри. На виске у него уже поднималась большая шишка, но зрачки оказались одинаковыми, а крови нигде не было. Я сняла с него очки, аккуратно сложила и убрала во внутренний карман мантии, чтобы он случайно не раздавил их, если резко придёт в себя.

На этом мои возможности закончились. Я знала около двадцати способов остановить кровотечение, но ни одного, который позволил бы привести в сознание человека после встречи с существом, прошедшим сквозь Гарри. Я не была целителем и даже обычной ведьмой в том смысле, в каком ею могла бы стать настоящая Гермиона Грейнджер к седьмому курсу. Всё, что я умела сделать для мальчиков, я уже сделала собственными руками, потратив на это не больше двух минут.

Где-то высоко над нами, в толще замка, снова двигалась лестница. Значит, блокада действительно прекратилась. В Большом зале оставались Макгонагалл, Флитвик и другие преподаватели, которые теперь могли выбраться и отправиться на поиски пропавших учеников. Им предстояло добраться до третьего этажа, обнаружить люк и преодолеть все испытания. Сколько времени это займёт, я не представляла, но теперь у Гарри и Рона хотя бы появился шанс дождаться помощи.

Я могла остаться рядом, сесть на каменный пол и держать Рона за руку до прихода взрослых. Я прекрасно понимала, зачем люди так поступают, и даже сознавала, что самой мне от этого стало бы спокойнее. Однако мальчикам моё присутствие ничем не помогло бы. Между тем у меня оставалось обязательство перед Лабиринтом, выполнить которое можно было только здесь, пока Еиналеж находилось на своём месте. Кроме того, во внутреннем кармане лежал закрытый Козырь Логруса. Когда появятся преподаватели, мне неизбежно придётся объяснять и происхождение карты, и собственное присутствие в подземелье. Сейчас у меня не было времени ни на одно из этих объяснений. Я поднялась с пола и повернулась к зеркалу.

Я ожидала увидеть собственное отражение. Именно ради этого люди и смотрят в Еиналеж: зеркало показывает самое сокровенное желание, и весь вечер я старательно избегала заглядывать в него, поскольку совершенно не располагала временем на подобные открытия. Однако моего отражения в стекле не оказалось. Не было и самого зала: ни каменных плит, ни лежащих на полу мальчиков, ни останков Квиррелла у подножия.

Вместо всего этого передо мной простирался длинный коридор. Его стены и пол были сложены из камня, который я никогда не видела, но узнала сразу. По обеим сторонам коридора, друг напротив друга, стояли многочисленные зеркала, уходившие вдаль настолько далеко, что сосчитать их было невозможно. Ни одно не отражало окружающее пространство. Каждое показывало собственное изображение. Передо мной находился Коридор Зеркал замка Эмбера.

Я простояла перед Еиналеж около десяти секунд и за это время поняла две вещи. Во-первых, зеркало показывало вовсе не моё желание, а собственное прежнее местоположение. Или место, где ему надлежало находиться. Во-вторых, у меня возникло совершенно отчётливое ощущение, что оно ждало именно меня.

И вот этого уже никак не могло быть. Коридор Зеркал появлялся только перед теми, в ком текла кровь королевской семьи Эмбера. А я, или моё тело, насколько мне было известно, к потомкам Оберона не относилась. Или...

Разумеется, доказать подобное невозможно, да я и не собиралась. Зеркала не способны никого ждать. Однако изображение постепенно смещалось в глубину коридора, словно невидимый проводник отступал назад, освобождая проход. При этом ближайшее зеркало стояло не вплотную к стене, а немного под углом. Слева от него оставалось свободное пространство, достаточно широкое для высокого зеркала в золотой раме.

В прошлой жизни Лабиринт потребовал, чтобы я вернула Еиналеж в Коридор Зеркал Эмбера. Я согласилась, поскольку тогда была готова принять практически любые условия. И потом здесь, в Хогвардсе, я неоднократно пыталась представить, каким образом смогу вынести из замка огромное зеркало, но так и не нашла подходящего решения. Теперь оказалось, что выносить его вовсе не требуется. Достаточно просто войти.

Я обернулась к мальчикам, лежавшим без сознания на холодных каменных плитах, и заставила себя предельно ясно сформулировать собственное намерение. Я собиралась оставить двух раненых детей, к которым ещё только пробирались взрослые, ради исполнения личного обязательства. Мне хотелось запомнить это решение именно таким, чтобы впоследствии не пытаться оправдать себя обстоятельствами. Я ещё раз поправила воротник Рона, подобрала с пола мантию-невидимку и накинула её на плечи. Затем взяла в руку палочку, повернулась к Еиналеж и шагнула прямо в зеркальное стекло.

* * *

Переход совершенно не напоминал прохождение сквозь зеркало. Скорее он походил на перемещение через Козырь: знакомый холод, ощущение растянутого пространства и чувство, что физическая геометрия тела в этот миг перестала существовать. Однако здесь никто не удерживал связь с другой стороны, и мне самой не приходилось прилагать усилий для поддержания контакта. Я даже успела удивиться тому, насколько коротким оказался путь, прежде чем он внезапно закончился.

Пространство мгновенно обрело прежний объем, и меня ослепила вспышка. Яркий белый свет с золотистыми краями вырвался прямо из-под ног и прошёл сквозь тело. Я не успела ни отступить, ни прикрыть глаза. Всё продолжалось лишь мгновение, но за это время внутри меня развернулся Лабиринт, целиком, от первой линии до последней, без единого разрыва или пропущенного участка. Я ощущала его не как знакомый рисунок и не как дорогу, которую когда-то сумела пройти. Он стал частью меня, полностью восстановленной и доступной. Вместе с ним вернулась сила такой величины, что на мгновение я перестала ощущать собственное тело. Пространство больше не представлялось препятствием: достаточно было выбрать направление, и путь к нему возникал сам.

По зажатому в ладони Спикарду пробежал тонкий золотисто-белый узор. Светящиеся линии охватили древко, ненадолго задержались на поверхности и исчезли внутри, словно дерево впитало их. Я успела заметить это прежде, чем вспышка окончательно погасла.

Под ногами светились тонкие линии на Лабиринта. Ни разрывов, ни повреждений, к которым я успела привыкнуть. Я стояла в самом его центре, глубоко под замком Эмбера. Факелов здесь не было, и единственным источником света оставался золотистый рисунок на чёрном полу. Однако свечение оказалось неравномерным. Эту особенность я узнала сразу. После прохождения Лабиринт ещё несколько часов сохраняет след прошедшего: линии постепенно угасают, и по их яркости можно приблизительно определить, сколько времени прошло. Следовательно, совсем недавно кто-то завершил здесь путь. Я осторожно отвела взгляд и сознательно не позволила себе задуматься, кто именно это мог быть.

Зеркала рядом не оказалось. Я медленно повернулась, всматриваясь в окружающую темноту, но не обнаружила ни золотой рамы, ни отражающего стекла, ни самого коридора. Даже стен не было видно. Лабиринт освещал только собственные линии, за пределами которых начиналась непроглядная тьма. Где-то далеко отсюда находился Коридор Зеркал, и теперь в нём должно было стоять высокое зеркало в золотой раме. Я больше не ощущала его присутствия.

Договор с Лабиринтом оказался исполнен. Не последовало ни торжественного объявления, ни подтверждения, ни каких-либо других знаков. Просто я почувствовала, что одним обязательством стало меньше, а место, которое оно занимало, неожиданно опустело. Теперь оставался второй договор: найти Философский камень и передать его Риддлу, когда понадобится. Стоя в центре настоящего Лабиринта, окружённая темнотой, я с неприятной ясностью осознала, что к концу первого курса полностью расплатилась с Порядком и осталась должна только Хаосу.

Впрочем, долго размышлять об этом я не собиралась. Глубоко под Хогвартсом по-прежнему лежали два потерявших сознание мальчика, которым требовалась помощь. Мне необходимо было как можно скорее вернуться.

* * *

Из центра настоящего Лабиринта можно попасть куда угодно. Теперь я убедилась в этом на собственном опыте. Мне больше не требовалось рассчитывать направление перехода или искать подходящий путь. Достаточно было представить место, в котором я хотела оказаться.

Я закрыла глаза и мысленно восстановила свою комнату в башне Когтеврана: подоконник с цветочными горшками, письменный стол с ящиком для пергаментов, кровать и цветастый коврик рядом с ней. Затем просто пожелала туда вернуться.

В следующее мгновение я уже стояла возле собственной кровати. На плечах оставалась мантия Гарри, в руке я по-прежнему сжимала палочку, а под ногами лежал тот самый коврик.

Я попыталась осмыслить произошедшее, но ноги неожиданно подкосились, и пришлось опуститься на пол.

Я позволила себе посидеть двадцать секунд. Часы над дверью показывали четверть десятого, папоротник стоял на прежнем месте, и всё в комнате выглядело так, словно ничего не произошло. Я прислушалась к себе: полностью восстановленный Лабиринт отозвался мгновенно, без единого пропуска. Ощущение было настолько непривычным, что мне пришлось дотронуться до края подоконника, чтобы окончательно убедиться, что я действительно вернулась.

Затем я осмотрела Спикард. Древко выглядело как обычно, а золотисто-белый узор, впитавшийся в него в центре Лабиринта, больше не проявлялся. Что это означало, я не знала, но проверять сейчас не собиралась: Спикард и прежде мог пропускать через себя больше силы, чем способно было выдержать моё двенадцатилетнее тело.

До Большого зала оставалось четыре лестницы, две галереи и примерно шесть минут бегом. Я машинально взглянула на свои руки, но так их и не увидела: мантия-невидимка по-прежнему действовала. Тогда я поднялась с пола и бросилась к двери.

Четыре лестницы работали. Они работали неохотно, с лёгким запозданием, будто разминаясь, и одна из них на моих глазах дошла до площадки, остановилась, подумала и всё-таки довернула до конца. Портреты вдоль северной галереи переговаривались все одновременно и так громко, что на седьмом этаже я не слышала собственных шагов.

Внизу было шумно. Двери Большого зала были открыты.

Их открыли не аккуратно: одна створка стояла нормально, вторая была распахнута до стены и держалась на одной петле, и у порога стоял Флитвик, совершенно взмокший, с палочкой в опущенной руке, и кому-то что-то объяснял, показывая на верхнюю петлю.

А из зала валил народ.

Пятьсот человек, которые два часа просидели за дверью без объяснений, вышли в коридоры одновременно, и в вестибюле стоял такой шум, какого я не слышала даже на отборе первого сентября. Старосты пытались строить своих по факультетам. Хаффлпаффские второкурсники объясняли всем желающим, что они с самого начала знали про блокаду. Кто-то плакал, кто-то смеялся, Пивз орал под потолком, и в этом шуме два преподавателя быстро и очень молча шли к главной лестнице, и один из них был Снейп.

Я отступила за угол, сняла мантию, скатала её и затолкала за пояс под школьную. Потом вышла навстречу преподавателям.

— Профессор Снейп!

Он остановился.

— Гарри и Рон пошли к запретному коридору на третьем этаже. К люку. Они могут быть внизу.

Снейп посмотрел на меня так, словно собирался задать сразу десяток вопросов, но только коротко кивнул.

— Мы проверим. Оставайтесь здесь, мисс Грейнджер.

И они с другим преподавателем почти бегом направились к лестнице.

Я проводила их взглядом и уже собиралась отойти, когда услышала:

— Гермиона!

Падма вцепилась в мой рукав так, что я на секунду испугалась за собственную руку.

Она была пыльная, бледная, с содранной ладонью. За ней, на две ступени выше, стоял Невилл Лонгботтом, обеими руками державший грязный корень, и у Невилла было такое лицо, какого я у него не видела никогда.

— Ты где была? — спросила Падма.

Я открыла рот.

И поняла, что на этот вопрос мне предстоит отвечать всю оставшуюся жизнь.

— Искала взрослых, — сказала я.