Индивидуал (гет)

«У кого вой? У кого стон? У кого ссоры? У кого горе? У кого раны без причины? У кого багровые глаза?» — Гастон не слишком любил библейские тексты за обвинительный тон, сам зная свои проблемы, но когда они еще жили у Дугласа, он случайно наткнулся в его гостиной на раскрытую книгу.

Он не считал «вино» злом, просто верил, что оно не для всех. Как религия или бог были не для него. Или дружба.

Или семья.

 

Где-то неделю после случившегося, после того как Дуглас их выставил, Николас наблюдал, как след от удара по переносице постепенно стекает ему под глаза. Желтеет и выцветает. Гастон один раз даже позволил ему дотронуться пальцем, когда лицо перестало болеть.

Чтобы Николас не так чах и не так сильно горбился.

 

«Не смотри на вино <...> Ты будешь, как спящий среди моря и как спящий на верху мачты. [И скажешь:] "били меня, мне не было больно; толкали меня, я не чувствовал. Когда проснусь, опять буду искать того же"».

 

Раньше, до всего этого, уличенный в «привязанности», он бы боролся как чертов Гудини, брошенный в воду с моста в наручниках и цепях. Он бы вывихивал себе пальцы, выплевывал скрепки, смещал свои кости. Раньше он бы боролся до полного изнеможения...

Но он часто пил в последнее время, устал, впал в тихий ступор как те, кто видел на две тысячи ярдов вперед, и пошел на сделку со своей совестью.

 

Или с жалостью.

 

Вечерами Гастон теперь сажал мелочь рядом с собой, украдкой посматривая, как восковые нетвердые пальцы растаскивают его автомат на детали. Одну на уголок его карты, испещренной дорогами, другую себе под локоть... Небрежная детская щедрость, как в стишке о черном барашке: «Один мешок шерсти, хозяин, отдам я тебе, второй госпоже, а третий соседу-мальчонке».

— Ты раcкидываешь, — отвлекаясь от пересчета масштаба, Гастон трогал его за ухо, привлекая внимание. — Ищи мне выбрасыватель теперь, куда ты его задевал.

Задумчиво рыская, Николас наконец поднимал деталь над столом, показывая ему.

— А это как называется?

Гастон клал перед ним тонкий остроконечный штифт, а тот отодвигал его в сторону, бормоча тихо:

— Ударник.

— Что он делает?

— Он... бьет, когда нажимаешь... — сказал Николас и потянулся к спусковому крючку.

— Разбивает капсюль патрона. К какой группе они относятся?

Его пальчик ложился на раму.

— Не совсем.

— Я не помню.

Он сидел, покачивая коленями перед грудью.

— Ты помнишь. Как называется целиком?

— Рама.

— Это то, на что ты показываешь.

Тот кивал и снова трогал ее. Это слово было простое, чтобы сказать.

Гастон чуть подсказывал:

— Рама какая?

— Затворная.

— А группа? — складывал он ладони в воздухе горстью. — Когда все детали вместе.

— ...затворная.

— Да. Бардак развел. В разборке взаимосвязь элементов должна быть наглядной, — он прижимал каждое слово ребром ладони к столу.

Малой выхватывал на лету одними глазами все, что он говорил.

— Что еще в этой группе? Пружина. Личинка. Верно? — Гастон подвигал их друг к другу. — Затвор...

Николас послушно кивал.

 

Несмотря на тщательно восстановленную рутину, даже по человеческим меркам Николас все еще сильно хандрил, плаксиво упрямился и ел с такой вежливостью, будто делал лично ему одолжение. Со всем терпением Гастон высиживал с ним за столом по полтора-два часа, пока тому не надоест ковыряться.

Он никуда не спешил.

Он перестал слушать музыку.

На самом деле, потом, намного позднее оглядываясь назад, Гастон ощущал, что его ярость и отчужденность в то время были слабее, чем когда-либо в предыдущие годы.

 

Дуглас понятия не имел о том, какого рода привязанность он испытывал.

 

«Три года — большой срок», — так он сказал, забыв, правда, прибавить еще пару лет, — именно столько времени Гастон провел привязанным за ногу в этой стране. Целебра заканчивалась, шуршала на дне самой последней банки, когда он открывал ее каждое утро. А координаты единственной резервации сумеречных, какую бы карту он ни брал в руки, упорно сходились в предгорьях на юге, куда не вело ни одной известной дороги. «Эргастулум»... Так нонно называл это место.

 

Алкоголь вторил его тревоге за будущее, прячась во фляжке, пока сам Гастон прятался на заиндевелой скамейке во дворе дома, где они жили сейчас, подкашливая в кулак от непроходящей пару недель простуды. Обритая в парикмахерской почти наголо голова, как у рядового в приемке, мерзла, февральский сифон пронизывал его зад через джинсы, шурша пакетом с едой, стоящим у его ног. Гастон все листал страницы своей записной книжки, изучая расчеты: остаток таблеток Целебры. Дозы, поделенные на дни.

Смотрел на последнюю дату, обведенную в круг.

И на координаты, полученные когда-то. Обведенные трижды в разное время, в последний раз — особенно остервенело, в одном месте даже продрало страницу.

 

Дома его ожидали разброд и шатание, валяние на холодном полу, хотя он запрещал, попытки преломить с ним Целебру, чего раньше не было.

Как будто безволие наконец-то вступило в реакцию с вредностью, унаследованной от него.

В первый раз Гастон даже не понял, о чем он.

«Ты тоже можешь съесть», — однажды ему сказал Николас и пододвинул ему по столу блюдце с таблеткой.

«Что?»

«Лекарство».

«Это твое лекарство, а не мое».

Николас трогал пальцем свою переносицу, по всей видимости подразумевая его выцветающие синяки. Или пропитую насквозь голову.

«Возьми...».

«Николас, прекрати. Мне твои таблетки не нужны.»

Тот подвигал блюдце ближе, заставляя его в той же мере суеверно отклоняться на стуле назад.

 

Когда предложение сумеречной стороны повторилось, а потом еще, и еще раз, Гастон начал видеть в этом не просто проблему. Его ребенок выказывал... противодействие. Возможно, даже «характер» или что-то похожее. Нечто почти рефлекторное, то пропадавшее в его заторможенном, вялом разуме, то вдруг возникавшее вновь как подаренный Дугласом теннисный мячик, на который Гастон иногда натыкался в своем рюкзаке.

 

«Прекрати, я сказал», — медленно отчеканил Гастон, особенно внятно и выразительно кривя губы, и твердой рукой сдвинул блюдце обратно.

 

Он не знал точно, было ли ему лучше, но рутина делала его самочувствие более управляемым. Дисциплинировала их обоих, сглаживая для восприятия те физические ограничения, которые они оба испытывали друг с другом. В хорошие дни Гастон развлекал их обоих историями коренных народов Америки, которые в детстве слышал от дедушки, — страшилками про каннибалов, одержимых духом вендиго, в которых верили алгонкины, и про оборотней наадлуши из мифов навахо. Николас получал приправленную насилием простую мораль про то, что всегда есть рыба крупнее, про право сильного и про то, что некоторые твари не покупаются на уважение и лучше просто за милю их обходить. Безвредный и незанудный фольклор, для детей в самый раз.

Для него самого же это был повод повспоминать, что миф о смертельно-бледных жертвах вендиго, одержимых жадностью и сдирающих заживо кожу со своих жертв, был запечатленным переживанием, описавшим приплывших в Америку первых белых людей. Его дедушка всегда так рассказывал и сам Гастон, уже будучи взрослым, особенно оценил яркость и точность такого образа.

 

Яркого, как его кровь... — думал он.

 

Реальная кровь, увиденная, даже потроганная при попытке стереть ее у него из под носа, впечатлила Николаса куда больше, чем пространное, не имевшее веса слово «скальпировать», прочитанное с его губ.

 

Дуглас не слишком сильно его тогда приложил, хотя и достаточно унизительно, но Гастон помнил взгляд, помнил чувство ворочанья этой почуявшей кровь обычного человека спящей природы, он был уверен... Николас... что-то сдвинулось в его мозгах от увиденного в тот вечер, — думал Гастон, сворачиваясь в постели. Напрочь лишенный воображения и фантазии, его отпрыск куда лучше впитывал эмпирический опыт и это могло далеко его завести, — вздыхал он. Его сон и без этих мыслей был поверхностным и беспокойным.

Тяга нажраться не засыпала ни на секунду.

 

Прячься быстрее, беги, уходи с пути,

Колдун-перевертыш за кровью людей идет...

Ладони его на земле оставляют волчьи следы,

Чужая кожа висит и кости наперечет.

Гнусная, проклятая душа, он ищет, кого убить,

Чью жизнь поглотить и останки бросить в костер,

Зверем, птицей и человеком он может быть,

Он опасен, он кровожаден и очень хитер.

Ведомый жаждой, в злобе подпитанный с той стороны,

Бездумно смотрит на мир, имитирует голоса.

Он убивает людей лишь потому что слабы они,

Всю свою жизнь, пока смерть не закроет ему глаза.

 

Или ей...

 

— Почему ты мне снишься? — не понимал он, повернув голову на подушке.

Почему-то его разум знал, что он спит. Он осознавал себя и его второй глаз был на месте.

Полностью голая «Эй» поежилась, растянувшись вдоль его правого бока спиной к нему. Гастон тихонько придвинулся ближе:

— Ты глупая дура, — сказал он. — Понятно? 

Провел пальцем косую черту ей под лопаткой. Скользнул вверх, обведя округлость плеча, спустил ватную кисть вдоль ключицы. Потрогал за грудь.

Без сопротивления приобняв ее со спины и прижавшись, чувствуя собственную эрекцию, он наконец-то нащупал оплетку на рукояти ножа, торчащего из нее.

— Эй... — у него все тянуло в паху.

— Это не сон, — услышал он ее голос. Или это был его голос.

Не хотелось идти дрочить в туалете или в углу ванной комнаты. Там было тесно, холодно и неприятно. И ноги на кафеле мерзли до боли.

— Да, похоже на то... — Гастон пошевелил рукоять, но она слабо двигалась.

«Зачем ты его взяла? Я его вытащу, подожди...» — его мысли свились как змеи. Он сунул нос в волосы у нее на затылке, зажмурил глаза. На грудь немного давило тяжелеющее дыхание.

«Эй» не отстранялась, но он вновь услышал ее голос, когда безрезультатно попытался вытянуть лезвие. Глубоко. Глубоко сидит, нахрена было так глубоко...

— Ты не спишь.

Гастон напряг руку, чувствуя, что с него подтекает.

— Вот черт... — он задышал ртом от усилий.

Ему хотелось увидеть ее лицо, но когда он поднялся на локте, то резко проснулся. В левом глазу, как и в правом, которого не было, была только непроглядная темнота. Он кончил или нет?

Николас в другой комнате скрипел зубами во сне. Нужно было его успокоить.

 

Если он пил в течение дня, то это была всего пара глотков. Чтобы не разболеться. За исключением непроходящей простуды, сидящей у него в горле, самочувствие было сносным и трезвость не тяготила.

Его рукав потянули и Гастон взглянул вниз. Николас то пытался неестественно широко шагать, чтобы попадать в его ногу, то бросал это дело. Они прохаживались недалеко от их дома.

 

— А я стану монстром? — спросил он.

Гастон ненароком закашлялся в руку, переспрашивая на случай, если Николас не успел прочитать:

— Чего?

— Сэр так сказал.

Да, точно, «спасибо» ему. Испытывая неприязнь, смешанную с обидой, Гастон не думал о Дугласе, пока Николас не поднимал эту тему.

— «Уже стремишься стать монстром окончательно, ты, маленький дьявол», — монотонно заговорил он, давясь и с трудом переваливая слова.

Гастон усмехнулся: закончив, его величество выглядело рассерженно-раскрасневшимся от усилий, и Гастон знал, что этот гнев в его недозрелом мозгу порождало вовсе не осознание брезгливого сожаления, которое Дуглас пытался выразить этой тирадой, а то, как долго и муторно было вываливать это обратно. Как закапывать только что выкопанную яму — чисто армейское развлечение, сакральную бездну бессмысленности которого ему постигать было слегка рановато.

Но в любом случае стоило поощрить словесные потуги:

— Глупости все это, не стоит внимания. Когда люди сердятся или расстроены, то часто болтают чушь всякую.

— Почему? — малой, видимо, продолжал ощущать себя оскорбленным. Ну, свои глаза точно.

— Потому что башкой не думают, — в армии к таким осознаниям ты приходишь быстрее, чем на гражданке. — Хотя, Дуглас просто пытался тебя задеть. Или меня. Не знаю.

Николас опустил брови:

— А монстр? Чушь?

Объяснить эту концепцию было чуть проще, чем «дьявола».

«Маленький дьявол», ага...

Гастон попытался представить это произнесенным без звука и ощутил только недоумение.

— Ты мне скажи.

Холодный воздух, попавший в горло, вновь заставил его сухо закашляться.

— Твою мать...

— Зачем сэр так сказал?

— Он думал, что, сунувшись между нами, ты хотел его напугать.

Бесшумно тот перебрал сказанное губами, смотря под ноги. Нахмурился. Поднял голову и сощурился так, что его глаза стали узкими щелями:

— Я хотел.

Конечно, хотел... Хорошо, что до большего не дошло. Бог знает, сколько времени у него еще оставалось — думал Гастон, — Николас еще продолжал от него «прятаться», в то время как сумеречный, по ощущениям, уже тихо поднимал голову.

 

Принюхивался к его крови и слабости.

 

С легким пренебрежением к своей роли во всем этом Гастон протянул руку и схватил его за нос, раз уж тот недальновидно подставил его.

— Надо было пугать как следует, раз уж взялся.

Не увидев его слова, Николас вырвался и крепко схватил его выше локтя двумя руками.

— А то Дуглас мне столько дерьма потом наговорил за твои выкрутасы.

Видя, что он крепко держится, Гастон даже попробовал подтянуть его вверх. Заросшая дырка от пули около шеи резво напомнила о себе, но он пронес его навису пару футов.

— Все, хватит с тебя. Тяжело.

Дернув ногами и отцепившись, Николас выдавил из груди каркающий смешок, и Гастон согнал его в палисадник, видя в его лице редкое радостное возбуждение. В такие моменты, когда его загустелая сумеречная кровь ускорялась, приливая к щекам, он всегда становился больше похож на него, чем на «Эй».

— Я монстр, — проворковал Николас сам себе, и потом повторил это слово еще раз, трогая свое горло.

 

Гастон вздрогнул и резко проснулся, приложив руку к щеке, которую только что ущипнули.

— Что за?... — смахнул он с лица мелкие пальцы как паука и нашарил рычажок-выключатель в основании лампы, стоящей на тумбочке рядом.

Николас, быстро и громко дышал, нависнув над его головой.

— Ты не уходишь?! — пролепетал тот ему прямо в лицо.

Отодвинув его от себя, Гастон приподнялся на локте:

— Я сплю... — ответил он, щурясь и думая, что сейчас снова упадет на подушку. Его зрячий глаз заслезился. — Иди тоже, чего подскочил... Отморозишь себе все ноги сейчас.

Николас замотал головой и, как змея, вцепился в его предплечье, давя на вены.

— Я-я-я виде-дел... — начал он заговариваться над простыми словами, — он, сэр, он у-ударил тебя так, и потом ты у-ушел... А я — нет! — и закашлялся от усилий.

Гастон потер веки.

— Тебе снился сон... — устало предположил он из его путанных объяснений. Должно быть, из-за всех этих разговоров, потревоживших память. — Ты просто спал.

Собрав это глазами, Николас начал часто дышать, раздуваясь:

— ЙЯ, Я, Я, — громко задергал он горлом, — НЕ, ЙЕ, СПА. 

— Тш-ш, тихо! — зашипел Гастон, прижав палец к губам и сел на кровати, спуская ноги на пол. — Разорался посреди ночи, ты что...

Николас застонал, дрожа словно от боли, стоило ему наклониться поближе со своими нотациями. Слезливо смежил покрасневшие веки.

— Нет-нет-нет, — Гастон видел как его сжатые кулаки сходятся перед грудью, — стой.

 

Лучше бы ему снились кошмары от его страшных историй.

 

— Николас, нет, тише, тш, — зашептал он по привычке, хотя в этом не было смысла.

Не понимая, как громко кричит, и не затыкаясь, Николас истерически выгнулся, когда Гастон через сопротивление втянул его на руки.

— Я убью его! — клокотал он с пузырями, сухой и горячий, смаргивая катящиеся вдоль носа слезы, — убью, убью!

— Тш-ш, тихо!

Николас вырывался. Пинался. Впивался в него ногтями. Его плач между вдохами резко срывался на те частоты, которые могли слышать только летучие мыши.

 

Хотя приводить его в чувство было ему не впервой, но Гастон никогда у него раньше видел настолько сильных припадков.

 

Поцарапанный тут и там, он наконец зафиксировал его ноги между коленями, одной рукой придавил его плечи к груди, а голову ткнул за затылок себе под ключицу, обездвиживая его и слегка заглушая.

— Не дергайся...

Прижатый сырой щекой к его майке, Николас хрипло вздохнул, и Гастон дернулся от болезненного щипка около своих ребер.

 

Слишком близко... — он медленно выдохнул. 

Слишком вплотную к нему.

К его коже.

Гастон ощутил, как худощавое тело вновь напрягается, тянется, и его нутро замерло. Мышечная память, — он повел взглядом вдоль своих плеч до самых запястий.

Слишком знакомое положение рук...

 

— Ти-ихо...

 

Если б хотел, он мог бы сломать ему шею. Как предложил Дуглас.

 

Его отношение всегда было одинаковым, если подумать. С тех самых пор, как «Эй» впервые прижала его ладонь к своему животу.

Может поэтому, даже будучи свертком с торчащими оттуда ушами, Николас очень быстро прекращал слезы-сопли, оказавшись у него на руках. Она говорила, что его успокаивал запах, но сам Гастон предпочитал думать, что Николас просто с рождения понимал, что не дождется от него большего, чем уже есть.

 

Со вздохом Гастон медленно разжал хватку и, не получая отдачи, приподнял его под руки себе на плечо, с трудом вставая с постели.

В ответ тот крепко обхватил его шею.

 

Корябая ему спину и потягивая со звоном цепочку жетона — чуть более элегантное ожерелье снятого с плахи висельника, — Николас продолжал выдавать невпопад оседающие на его коже низкие хрипы, надсадные удушливые присвисты и подвывания.

— Я не ухожу! — сказал он.

И поудобнее перехватил его снизу под голыми ляжками.

Интересно, сколько в нем было веса уже? Фунтов двадцать, наверное. Или чуть больше. Хоть как поднимай — от него уже начинала ныть поясница.

— Тише-тише, — отвечал Гастон бормотанием на новый протяжный сип голосом в свое ухо, прижимая его загривок. Ощущая ладонью выступающий позвоночник.

 

Медленно, пять шагов до одной стенки, семь до другой, оглядываясь на стоящие возле кровати ботинки. Босиком его ноги быстро замерзли, а щека ненароком касалась торчащих темных волос.

— Завтра поешь что-нибудь, м? — спросил Гастон в глухоту.

С каждым шагом, казалось, ноша становится тяжелее, как будто Николас наконец смог расслабиться.

— Фрикадельки уже надоели, думаю сделать что-то другое. Может быть гритс? Я видел вчера крупу в бакалейном, — он немного пружинил в ногах. — Будешь гритс? С маслом и сахаром. Разрешу ковыряться в тарелке хоть целую вечность.

Николас не слышал его, но стал тише, очевидно, совсем обессилев после такого перфоманса, и через какое-то время Гастон снова начал смутно угадывать среди слезной икоты тихие просьбы не уходить.

— Я не ухожу, успокойся.

«Не-у-ти», — съеживались слова в его рту, становясь все короче и короче, — «е, у...».

Пока не превращались в отдельный звуки и совсем не теряли любую доступную пониманию форму. Таяли, как наступавшие сумерки.

 

— Что там у тебя?

Николас поднял с земли крышечку от пивной бутылки.

— Можно?

— Можно, бросай. В дерево.

Он замахнулся над головой, и железка сверкнула, упав меж корней.

Гастон глубоко мерно дышал, восстанавливаясь после пары забегов трусцой вокруг дома и собираясь сделать еще пару кругов, но уже в одиночестве. У него была собственная рутина, чисто чтобы держать себя в форме, к которой малой был приобщен с посильными повторениями. Бег, отжимания… После нагрузок он спал чуть получше и ел поохотнее.

Не оглядываясь, он слышал, как Николас шаркал по палисаднику и не замечал этого, у него под ногами мялась трава. А потом подбежал к нему, протянув руку.

— Деньги.

Он отдал ему монетку достоинством в два чентизимо.

— Ну надо же. Начинаешь себя окупать, — хмыкнул Гастон, рассматривая ее на ладони. Из-за обесценивания лиры, правда, все это железо теперь считалось металлолом и никому не было нужно. — Спасибо. Хотя я пока не настолько бедный, конечно.

Похватав пытливо его слова, Николас повел носом и проговорил:

— Ты обычный.

От этих слов он удивленно опустил голову, натыкаясь на его взгляд. Тот уточнил:

— Ма так сказала.

Не зная, что на это ответить, Гастон сунул монету в карман.

 

Они немного прошли в молчании.

— Николас, — привлеченный условным жестом перед глазами, тот задрал лицо вверх, — твоя мама.. она говорила тебе, кто она?

Николас осторожно пожал плечами.

— А о том, кто ты, она что-нибудь говорила?

Он помотал головой.

Скользкая тема — Гастон не собирался держать его в блаженном неведении, но не знал, с какой стороны подступиться. Малой все еще демонстрировал слишком рыхлое самосознание для таких разговоров, но ситуация с дележкой Целебры усугублялась, сопляк начинал в открытую торговаться за право не жрать ее в одиночку, предлагая и предлагая ему попробовать.

— Я как ты, — с заверением оповестил Николас и, перескочив на дорогу из-за оградки, застенчиво сжал в горсти два его пальца — средний и указательный.

И будь ему хоть трижды плохо без этой дряни, наплевать, если это заставит папу понервничать, — подумал Гастон, раздраженно вздыхая.

— Нет, ты не как я, — сказал он и высвободил свою кисть, следом легонько хлопнув того по груди: — потому что я вожу. На.

Николас непонимающе извернулся, уставляясь в его лицо.

— Осалил, — бросил Гастон.

— Что, «али»? Забери это!

— Нет, — он покачал головой и сделал широкий шаг в сторону, начиная идти быстрее. А потом отбегать.

— В-возьми свою «салу» назад! — догнав, Николас двумя руками хлопнул его в бедро, моментально ловя ответку ладонью по темечку.

— Снова осалил.

— Нет!

— И снова.

— Нет!

— Тебе меня не переиграть, не надейся.

— Забери ее!

— А знаешь почему? — обернулся Гастон, перебегая зигзагами спиной вперед. — У меня руки длиннее.

 

«Пока что». Сопляк будет другим. И лучше ему будет услышать объяснения от него, а не от кого-то чужого.

С невозможностью полноценно истолковать «сумеречность» как природу и намерением до поры скрывать это от посторонних, пока что он мог попробовать заронить зерна на эту почву. Что-то да прорастет, — так Гастон думал, заводя разговор тем же днем, пока память была свежа.

 

— Знаешь, зачем тебе нужно есть их? Таблетки. Твое лекарство.

 

Хотя бы из любопытства.

 

Николас чертил ложкой борозды в гритсе, видимо перекапывая траншеи.

Гастон постучал по столешнице пальцем, привлекая его внимание, и повторил свой вопрос.

— Чтобы не получить укол в жопу, — картаво ответил он.

Неожиданно для себя Гастон прыснул и хохотнул. Николас склонил голову, не понимая, как это читать: для глухого смех, как мат на печати, набирался из нечитаемых символов.

— И для этого тоже, да.

— Ты так сказал.

— Знаю, сказал, — это было давно и Гастон вскользь подумал, что может тот отвлекает его от темы осознанно. — Серьезно. Ты должен есть их без моих уговоров. Давай.

Таблетка Целебры лежала как будто не для него и Гастон пододвинул блюдце поближе.

Николас положил ложку, наморщил нос и отодвинул его.

— Ты ешь тоже тогда...

Он опустился на спинку стула и поднял ноги, отгораживаясь коленями. Опять за свое.

— Мне нельзя, понимаешь? — Гастон прищурился, — что ты бормочешь там?

— Я как ты.

Он прятал глаза.

— Нет, ты не как я. Ты — сумеречный. Николас, — он убедился, что на него снова смотрят, — именно поэтому ты принимаешь свои таблетки.

Николас тупо обвел сказанное глазами. И упрямо повторил это одними губами еще раз: «Я как ты...».

 

Нет, эта почва явно пока была каменистой, как на индейских курганах.

 

— Ладно, — Гастон развернулся на стуле и взял от раковины пустой стакан. Налил себе кипяченой воды, — я не знаю, как тебе объяснить.

Отпив пару глотков, он поставил стакан на стол.

— Ты сумеречный, как твоя мать, и она тоже принимала эти таблетки. Тебе это нужно, не мне. Или уже забыл, как тебе без них было хреново?

В ответ на это мелкий засранец мог повторно кинуть ему в лицо флеш-рояль его плохого родительства, так что оставалось смотреть, как тот, будто чуя свое превосходство, свесил ноги обратно и перестал пытаться читать по губам, скособочившись и уперевшись башкой в край стола.

— Николас, — уже похаживая по грани терпения, Гастон крепко взял его за плечо и заставил распрямить спину. — Веди себя по-человечески, черт возьми, когда я с тобой разговариваю.

«Йя-а моздр», — гнусаво сообщил он, широко раскрывая набрякшие веки. На его лбу отпечатался угол столешницы.

Затем он взял таблетку, откусил половину, а вторую бросил в его стакан.

 

Гастон подскочил. Задетый локтем, когда он бросил руку вперед, стакан пошатнулся с краю стола, упал на пол и раскололся.

— Еще раз, хоть раз, посмеешь так сделать, — проговорил Гастон очень медленно и четко: с его размашистой хваткой под своей нижней губой Николас смотрел на него блестящими от возбуждения или страха глазами. — И узнаешь, каким монстром я могу быть. Ты понял?

Это был не блеф — и облизнув залипшие губы, Гастон еще пару мгновений посверлил его взглядом в упор для острастки, а затем разжал пальцы поверх его щек. По одному, медленно, как разжимают капкан.

— Понял, я спрашиваю?

Николас не шевелился, даже то, что он дышит, было заметно лишь по вздрагивавшим ноздрям.

— Отвечай мне!

Тот потер кожу рядом с ушами и закивал, легко морщась:

— Я понял...

— Хорошо. Немедленно встал и вышел отсюда.

Полтаблетки Целебры, полежав в жидкости, растаяли в тонкую белую пенку, когда он прибрал все осколки и выбросил.

 

Это было слишком и Николас был наказан, но вечером, вытаскивая его из ванны, Гастон заметил, что тот поглядывает на него без обиды, но с каким-то новым, запрятанным в глубине карих глаз любопытством.

— Доволен собой? — спросил он, как сплюнул. И развернул его голову за подбородок посмотреть, где схватил его днем.

Следов не было.

 

Не особо на него злясь в самом деле, Гастон думал только о мнимости собственной состоятельности. Он понятия не имел, что с ним делает. И возможно требовал слишком много от недалекого, едва ли осознающего себя существа. Возможно, ему стоило просто радоваться тому, что, признав восстановленную иерархию, существо все-таки перестало с ним припираться.

Возможно, из любопытства.

 

Через какое-то время заметив, что кашель наконец-то его отпустил, Гастон решил, что пора двигаться дальше. Время на поиски, согласно его расчетам, уже поджимало.

 

«Знаешь, как долго идти пешком и совершенно не уставать?» — заговаривал он, разворачиваясь кругом на мокрой гравийной насыпи вдоль дороги, но не останавливаясь. — «Этому учат в армии. Солдаты все ходят иначе, чем обычные люди. Я тебя научу и скоро начнешь ходить в моем темпе».

 

Их маршрут был прокинут по карте дорог карандашными линиями. С пометками о движении междугородних автобусов.

Перед сном он показывал Николасу на себе, как гнется его босая стопа.

«Смотри, фокус в том, как ты наступаешь. Это гражданские маршируют, но когда на тебе сверху навешано барахла фунтов на тридцать-сорок, такая ходьба прикончит тебя. Нужно так: с пятки, на ребро, на все пальцы. Кроме большого, иначе этот сустав быстро износится, пойдут мозоли и другие болячки. Ноги надо беречь, так что, когда наступаешь, ты не бьешь землю, не давишь на нее весом. Ты делаешь один толкающий шаг с опорной ноги — и дальше расслабленно перекатываешься...».

Николас сравнивал по длине, насколько его нога меньше, с таким интересом, будто до этого не задумывался, что под его кожей есть мышцы и кости, что его пятки твердые и что на одних только пальцах можно привстать и сделаться выше.

 

«Подожди, не беги буквально минуту», — Гастон опускал свой рюкзак и кейс наземь.

Пока он разминал плечи, Николас топтался с ним рядом, показательно перекатываясь на пятках.

«А я не устал,» — говорил он и наклонялся, нажимая пальцем на ногу.

Правда потом резко пошатывался и чуть не падал.

 

Дальбои на заправочных станциях вдоль дорог и в закусочных при одноэтажных затертых отельчиках воспринимали его вопросы как викторину, неизменно слетаясь и меряясь собственной осведомленностью, как животами.

— Мы могли бы двигаться вдоль Адриатики, думаю, — Гастон показывал пальцами вдоль прикинутого маршрута и морщился от прокуренных возгласов и стука стаканов.

— Дороги хуже, сынок.

— Не глупи. Отсюда лучше уж сделать крюк через Милан, в Ломбардии перебраться на запад легче всего, вы же не хотите застрять где-нибудь из-за погоды.

Табачный дым набивался под абажуры желтых светильников. Водилы и проезжие господа взмахивали руками, смеялись, как будто играли в лото.

— Что ты такое советуешь, до Рима проще...

— Так он не в Рим едет.

— Мне надо в Потенцу, я просто ориентировался по Риму.

— Смотри, едешь... Болонья, затем Флоренция...

— Это координаты? Куда очки для чтения задевал только...

— В Потенце, судя по твоим указателям, что так крюк будет, что так, только снизу, — скользила изогнутая ладонь.

— Мне тоже так показалось.

— Через Ломбардию едьте. Иначе в предгорье застрянете, ничаго там не ездит нормально уже лет двадцать, не меньше, зуб даю, ни-ча-го.

 

Через пару дней, в Риме ему сказали обратное:

— Ой, мальчик, тебе надо было ехать прямо по восточному берегу. Аж до Бари, наверное.

— Черт возьми!

 

Он был, наверное, единственным, кто пытался найти это чертово место по собственной воле, — думал Гастон с равной долей усталости и отстраненности, глядя в окно автобуса, увозящего их от столицы. Николас дремал, припав к его боку.

«А что, если там будут горы?» — мысленно хлестанул он себя прямо по шее. — «Или вообще ничего? Осмотришь каждую из дорог в том районе, авось какая-то приведет куда надо? Сука...»

Так бестолково все складывалось. Все потому что он сорвался тогда...

 

Ища город, которого не было ни на одной карте, он рассчитывал в большей мере на местные толки, как с поиском НЛО или охотой на ведьм. Конечно, он все еще мог сдаться местным властям со своим маленьким, рожденным на воле чудовищем, — так ведь сумеречные попадали в свои резервации? Но он не был уверен, что с ними будет. «Эй» слишком боялась такого исхода при жизни, ее опасениям, в отличие от другой ее болтовни, Гастон склонен был доверять.

 

Болтая с рыцарями дорог, он все ждал, что кто-то что-то да слышал. А потом сболтнул ковыльку в чистом поле. В его глазах, можно было заткнуться и держать в тайне соседство с парочкой сумеречных, но не с городом, — эта страна была слишком маленькой и болтливой, чтобы хранить такие секреты.

Пока эта вера была жива, возвращение обратно в Милан представлялось ему разумным, но капитулирующим решением, на которое он собирался пойти только если в предположительном месторасположении резервации он наткнется на голые камни и сгнившие виселицы.

 

В поисках Салема церковь — последнее место в которое ты обратишься.

 

Гастон даже не вспоминал о них, пока одним ранним утром, прозябая в круглосуточной забегаловке в ожидании рейсового автобуса, вдруг не увидел как на заправочной станции рядом запарковался небольшой грузовоз.

— Не может быть... — вырвалось у него, и Гастон подскочил с места.

Из кабины сошел водитель и направился в кассы.

— Николас, поднимайся, — скомандовал он, подхватывая их вещи. — Поднимайся скорее!

Его подорвала знакомая с детства эмблема. Красный рыцарский щит на бочине, поверх белый каллиграфический почерк любящей тебя бабушки — «Армия спасения» была одной из немногих на его памяти христианских организаций, остававшихся верной миссионерским ценностям своих основателей и служащих людям с Его именем на устах по всему миру.

 

Водитель, вернувшийся, чтобы заправиться, застал его трущимся возле кабины.

— Извините! Сеньор, — Гастон постарался, чтобы его волнение не выглядело как нападка. Николасу было наказано стоять и помалкивать. — Чао.

Нарочно немного сгибаясь под своим рюкзаком, он протянул руку, напрашиваясь на рукопожатие.

— Чао, — мужчина ответил ему.

На потертой фланелевой куртке с карманами краснела маленькая нашивка «армейца».

— Простите, вы ведь Армия спасения, верно? Могу я попросить вас сравнить наши карты? Или может быть вы подскажете мне... Я заблудился.

Из-за своего глаза и откровенно иммигрантского статуса, видного за добрую милю, Гастон знал, что может произвести не лучшее впечатление, поэтому не давил. Говорил тише, даже картой старался шуршать не так нагло.

— Да... — сперва не уверенно, но потом тверже отозвался мужчина. — Да, конечно.

Гастон расправлял заломленную от носки в кармане бумагу:

— При Муссолини, когда начался весь этот кошмар по стране, Армия помогла моей семье укрыться от преследования. А ведь мы даже католиками тогда не были, — без усилий сочинял он, скромно опуская глаза. Тот кивнул и сделал к нему доверительный шаг. — Потом пришли уже, после войны. Родителей и других членов нашей общины призвала христианская миссия. Сами знаете, какое время сейчас... Видели листовки Черного ордена? Что за отвратительная риторика.

— Головы этой фашистской гидры бесконечны, — с отвращением отозвался армеец, — и имен у них, как у самого дьявола..

— Да уж, точно... — Гастон снова привлек его к карте. — Перед отъездом они дали мне координаты, я не мог присоединиться к ним из-за службы тогда... Они упоминали, — махнул он рукой по бумаге, — что отправятся в некий... закрытый город? Коммуну? И отбыли туда как раз с Армией спасения. Здесь, в этой области.

Взявшись за край бумаги, мужчина глянул на обведенные ручкой квадранты, прочел его записи. Гастон сглотнул и осторожно сказал:

— Они называли его «Эргастулум», но не знаю, может у него есть другие названия.

— О, это... — тот настороженно отпустил карту, по виду, выбирая слова для ответа. Его брови нахмурились. — Это не город... Так просто туда попасть нельзя.

Гастон растерянно посмотрел на него, опасаясь спугнуть.

Мужчина чуть нервно потер ладони, пригладил бороду и отошел до колонки, за чем, собственно, и приехал. Подтянул пистолет к бензобаку.

— Там кордон. Но... да, Его именем Армия несет христианскую благодетель тем, кто... заперт внутри.

Тихарясь, пока они говорили, Николас наконец выглянул из-за его ног и вцепился в рукав.

— Кордон? И большой? То есть, я хотел сказать, наконец-то хоть кто-то слышал о нем... — пораженно сказал Гастон и неглядя перехватил Николаса за руку, перебирая его пальцы в своих. — Вы первый за время нашего следования, а мы в пути уже очень долго. С ребенком путешествовать и так нелегко, а тут...

— Армия не выбирает. Мы везде нужны одинаково.

— Конечно-конечно, — Гастон закивал. — Мальчик просто скучает по матери.

Закончив с заправкой, армеец бряцнул ключами и отпер двери кабины. Повернул к нему голову.

— Я сейчас направляюсь на Западные ворота. Это приграничное поселение. Могу вас подбросить.

— Вы серьезно? До приграничного?

— Да, залезайте с другой стороны, ваши вещи можно сложить за сиденья. Ехать долго, но с попутчиками дорога не в тягость, — он закинул ногу в кабину, подтягиваясь со вздохом наверх.

— Вы... просто спаситель... — вырвалось у него, и Гастон подобрал кейс с земли.

— Лишь Иисус наш спаситель и всегда с нами...

Раздался щелчок ключей в зажигании. Мотор рыкнул.

 

Они смогли разместиться вдвоем на пассажирском сидении. Николас был пристроен бочком к нему на колени, лицом к окну, и, избавленный от соблазна читать разговоры, сонно смотрел на тихо плывущие виды.

Грузовоз вырулил на шоссе и тихонько стал набирать скорость.

 

Немного встревоженный и не верящий столь красивому жесту судьбы, Гастон чуть поеживался от подозрений. Чутье редко его обманывало, вряд ли мужик пытался куда-то их заманить, но паранойя не затыкалась и продолжала тихо нашептывать ему непотребства: не слишком ли быстро этот хрен согласился?

Хватит, — осек себя он. Все тлетворное влияние его неизменно военизированного круга общения в последние годы. Тотальное недоверие ко всем людям, кроме своих, если ты позволял этому прорасти слишком крепко, с началом гражданской жизни как крэк превращало твои мозги в решето.

— А что туда посылают обычно? Из вещей, — буднично задал вопрос Гастон, разглядывая неровности на верхней одежде водилы, чтобы вычислить гипотетический спрятанный ствол. К черту, попытается что-то сделать — он просто убьет его. Ножом в шею. Или в грудину.

Тот охотно откликнулся:

— Гуманитарную помощь гражданскому населению. Одежду, обувь и все, что может понадобиться для бытовых нужд. Часто запрашивают военную форму, лекарства, библии... Периодически мы проводим службы и чтения прямо на улицах. Живущие там... нуждаются в боге. В смирении...

— Вот как.

Николас заерзал, обтирая его джинсы ботинками, и он перехватил его крепче.

— Мы стараемся... Делать все для людей.

«Людей-людей?» — хотел уточнить Гастон, но передумал, чтобы это не выглядело слишком уж странно. — «А если так, откуда там, черт возьми, люди...» — смутился он, поджав губы в задумчивости, — «в сумеречной резервации... «Эй» говорила, это должна быть закрытая территория».

— Неспокойная там обстановка, — продолжал говорить водитель, не сводя глаз с дороги. Его руки расслабленно возлежали поверх руля. — Периодически происходят волнения, стрельбы какие-то, митинги... Ужас.

— То же, что и по всей стране.

— И не говорите...

— Но это же усмиряется как-то. Как и везде.

— Усмиряется, конечно, да... — он замолк, уклончиво пожимая плечами.

Гастон задумался.

Николас молча смотрел в окно какое-то время, а потом неожиданно поднял руку, заговорив:

— Там, что это? — он повернул голову, чуть откидываясь к приборной панели, чтобы видеть его лицо.

Гастон склонился и посмотрел, куда он показывал. В небе плыло несколько черных вытянутых косяков. Затем кивнул, переведя взгляд.

— Гуси летят... Или утки. Они возвращаются на север...

Вытянув два пальца как знак мира, Николас примерил их боком к стеклу.

— Это стая так сбивается для перелета.

Его кисть собралась в «птичью голову».

— Га, га...

Забавно, но с его голосом вышло довольно похоже.

Гастон хмыкнул:

— Ты бы воспользовался возможностью и поспал. Ехать долго, я послежу за дорогой.

Рассеянно покивав, Николас склонил голову обратно ему на грудь и продолжил загибать сам себе пальцы.

— Каким маршрутом мы вообще следуем? Мы ведь остановимся где-то? — перевел он разговор.

— Сейчас в сторону Неаполи, далее поедем через Салерно — там перехвачу еще груз, и до Ворот поедем без остановок.

— Хорошо. Я подкину вам на дизель в Салерно, если вы не против. Спасибо.

 

Можно было расценивать это как парадокс восприятия. То, как на полгода растягивается путь, который можно преодолеть за пять-шесть часов на машине. То, как близко они на самом деле барахтались к цели.

— Вы сказали, что там кордон. Я... не совсем представляю. Он... снаружи и в самом городе?

— Нет, прямо снаружи. Вокруг него.

— Буферная зона?

— Кажется так, да.

Его нутро засопротивлялось и Гастон со вздохом подумал, что с удовольствием упорхнул бы в другое место, где его опыт точно мог подсказать ему, чего ожидать. Где-то в Африке продолжала гореть Родэзия, Иран не так давно накатился на свою границу с Ираком... Индия? В газетах писали про мелкие и непыльные столкновения с Бенгладешем. В семьдесят третьем он слышал, что колумбийцы объявляли набор для партизанских формирований в гражданской войне, о, да, Латинская Америка, — Гастон дернул немного уголком рта. С его поездки в Бразилию прошло десять лет и он был там в том возрасте, когда беззаботная нищета, под сенью которой грелась наркоклановая грибница, еще вызывала по-юному нездоровый азарт. Он бы с удовольствием съездил пожить ненадолго в Колумбию. Было бы здорово...

 

Перекатывающиеся за окном горы против воли клонили его в тяжкий сон, аж веки болели и сохло во рту. Магнитолы, хоть немного раскачивающей обстановку, в машине не было, а их переговоры с водителем получались слишком короткими и скупыми. Гряда вверх, гряда вниз, поворот в сторону... Небо было подернуто облаками. Спать было нельзя.

Салерно, пока они там стояли, он даже толком и не запомнил. Только газету купил.

 

— Почти на месте. Вон, его уже видно.

Было около полудня. Гастон проморгался и взглянул на водителя, когда тот слегка согнулся вперед над рулем. И показал пальцем в стекло. К тому времени горы чуть отступили, перетекли за спину, открывая взгляду побольше выделанных, очищенных от растительности пространств и насыпей, страдающих от выветривания.

— Вест гейт, — добавил тот на английском с акцентом.

Гастон тоже подтянулся к стеклу поближе.

Видит бог, в его голове пронеслось вполне осознанное: «Черт побери, не стоило сюда ехать...»

 

Чем ближе они подъезжали, тем четче он видел, что сходу поддело его. Да, кордон как он есть, или жестче. Вид раскинувшихся за забором блекло-желтых построек, переходящих с равнины на возвышение вдалеке, облагораживали в открытую вооруженные автоматчики, воздевавшие руки в воздух как первые лица этой крошечной фавелы.

 

Облаченные в однотонный городской камуфляж дежурящие джентельмены откровенно скучали, пялясь по сторонам. Полосатый шлагбаум на контрольно-пропускном пункте раскачивался над дорогой от ветра.

«Закрытое Административно-Территориальное Образование "ЗАПАДНЫЕ ВОРОТА"», «Не пересекать! Зона пропускного контроля!» — гласили англоязычные, выгоревшие на солнце щиты, накрученные на обработанную колючкой низкую рабицу.

Занятно, — подумалось ему, — сумеречного такая оградка не остановит.

 

Как только они подрулили на подъездную к шлагбауму, с места снялся один из солдат и, подошел, держа автомат перед грудью. Он отсалютовал и показал знаком опустить для него водительское стекло.

— Вы въезжаете на территорию ЗАТО, — громко оповестил он. — Предъявите пропуск.

Проверив протянутую водителем карточку, солдат вернул ее в руки и вперился прямо в него — Гастон тут же понял, что их сейчас высадят.

— Только груз, сопровождение вами гражданских не предусмотрено, — он подтянул закрепленную над плечом рацию, передавая, — КПП ЗВ-1, контроль ТС есть, пропускайте, прием, — и затем ровно скомандовал уже им: — а вы двое — на выход.

Гастон открыл двери и вытянулся из кабины, пока солдат обходил машину кругом.

— Спасибо вам. Что довезли, — стараясь не нервничать, Гастон снял Николаса с подножки, добавив: — я буду молиться за вас.

Водитель лишний раз убедился, что они не забыли свое барахло, и вполне дружелюбно махнул им рукой.

— Бог с вами. Прощайте.

И начал выруливать под поднимающийся шлагбаум.

 

Он взял Николаса за руку, когда солдат подошел, веля пройти с ним на досмотр. Гастон подчинился.

Хмурый тип, подпиравший плечом фанерную стену охранки с наблюдательной вышкой, крутанул между пальцами зажигалку и вскинул на них троих взгляд. Отстал от стены, выпрямился. Красно-смуглая и непластичная морда с рубленными чертами смешанного происхождения не выказывала снисходительности, а живот подпирал «франкенштейн», отдаленно напоминающий пистолет-пулемет Томпсона. Жуткие следы от пайки всерьез намекали на цельнолитность и приложенную к сборке душу. Так много души, что это могло стать вместилищем.

Еще один солдат, стоящий на металлической боковой лестнице для подъема на вышку, покосился на них. Он тоже был вооружен, половину лица скрывал козырек серой фуражки.

 

Владелец «чудовища» спрятал зажигалку в кулаке.

— Гражданские? — сплюнул он под ноги, кривя рот и брови, будто ему камень попал между зубов.

— Без пропусков, — сказал проверяльщик и зашел в двери будки.

Погонов, похоже, никто не носил, но, судя по первому впечатлению, за душой звания этот дядька имел, тут же, словно в ответ на его мысли разведя плечи, подтянув пузо и гаркнув по-уставному:

— Ду ю спик инглиш, мать твою?

Гастон медленно опустил наземь свое барахло, не выпуская ладошку Николаса из пальцев:

— Да. Здравствуйте, — отвесил он одному, второму... — Сэр.

— Сучара... — продолжал дядька, приобнимая оружие. — Держи дистанцию, понял?!

Интонации, речь... Нет, с этим надо было говорить на его языке. Перед ним был офицер и, чтобы уважить его, Гастон поднял подбородок. Моментально, как по уставу, выпрямил спину. Щелчок пятками, громко и внятно:

— Сэр, да, сэр!

 

Окинув его с ног до головы испытывающим взглядом и только после малость расслабившись, офицер достал из-за уха сигарету. Сунул между зубов, выставленных напоказ:

— Цель приезда, солдат, — слегка шепеляво задал он вопрос, запаливая табак. Потянул, выдохнул носом, скомандовав: — Вольно!

Гастон с идеально отточенной выправкой шагнул правой ногой в сторону.

— Поступить на контрактную службу, сэр.

— А эта сопля?

Гастон поглубже вдохнул и принялся врать:

— Везу отдать родственникам. Сестренка у меня, сводная, кинула мне на шею сынишку и подалась сюда с миссионерами. Христианский долг, сэр.

— Ясно, — офицер повел подбородком, сверля его взглядом. Его рука легла на приклад. — Не ссы и не дергайся, стой на месте. Запрещенку везешь? Наркота? Оружие? Взрывчатка? Порнография с участием родственников?

— Не везу, сэр. Огнестрел только личный.

— Разрешение на ношение есть?

— Да, сэр.

— Показывай!

Отдав его вместе с паспортом, Гастон сделал шаг назад и снова встал в произвольную позу, пока дядька досконально изучал его документы.

— Твое лицо. Ты случайно не микки? — наконец заговорил он и наставил на него сигарету, которую зажимал между пальцев. — Никогда не был в Белфасте?

— Не был, сэр.

— Все долбанные белые для меня на одно лицо.

— Виданное ли дело.. — подали голос с лестницы.

— Давай говори сразу, честно, надо тебя шмонать или нет. Ненавижу, блядь, мужиков трогать.

Судя по каменному лицу, он не был намерен шутить, но чувак на лестнице начал смеяться, потом кашлять, и от того смеяться еще сильнее. Офицер показал большим пальцем за голову:

— Вон та гиена, что ржет, она любит. Мне спустить его сюда?!

— Как прикажете, сэр, — сказал он, чувствуя, как сомкнутая ладонь стала влажной. Занервничав, Николас попытался вытянуть руку, но Гастон сжал его крепче.

Офицер дернул шеей в неком подобии отвращения:

— Еще и документы в порядке, — потряс он бумагами в воздухе. — Где ты служил?

Потупившись, Гастон немного отставил официоз:

— Последние лет пять здесь.

— И какие новости в Риме? Светлейший Князь не вернулся в маленькую Италию?

— Боргезе? Его отравили, насколько я слышал. В прошлом году. В Риме и других городах продолжают стрелять, но большая часть наших работающих группировок была расформирована по желанию местных властей. Та, в которой служил я, вроде собиралась в Родэзию, но не знаю, поехали ли в итоге.

— Ехал бы с ними, и думать тут нечего.

— Нет. Меня интересует работа здесь.

— Из-за родственников?

— ...Так точно, сэр. Из-за них.

Не докурив, офицер бросил окурок под ноги, покашлял и подошел к будке. Гастон осторожно последовал следом, поглядывая на солдата внутри, которому в маленькое окошко передали его документы.

Офицер поднял глаза на него:

— Значит, смотри, что я скажу тебе, — его резкий тон никуда не исчез, а ему в грудь снова уставился палец. — «Сынишка сестренки» останется при тебе, но мы этого не видели. Людей тяжело объяснять, так что, чтобы больше такого не было. Предупреждаем, если захочешь провернуть этот фокус еще раз. Не испытывай судьбу, черт возьми, иначе к тебе возникнет больше вопросов и уже не от нас.

— Ясно.

— Насчет работы советуем подумать еще раз — не знаю, кто растрепал тебе, что тут есть шанс устроиться, но не рассчитывай. На ворота, как эти, ты не попадешь, говорю сразу, можешь их даже об этом не спрашивать. На внутренние — тем более.

— В гарнизон? Патрульную службу?

— Может быть повезет. Может нет. Иногда бывают места здесь и на воротах напротив, но надо идти узнавать.

Сверху раздался голос:

— Да, с пропуском можно пройти туда напрямик... — мужик вдруг умолк на мгновение и поправился, — хотя, лучше бы через Северные ворота.

— Да, однозначно. За внутренними воротами тебе делать нечего, если ты только не хочешь нарваться на неприятности, — ты не хочешь, поверь, — а Южные контролируются правительственными войсками.

— Ясно.

— Пропуск готов, забирайте.

— Да, вот. Возьми. Пройдешь отсюда — не заплутаешь. Обратись в главное управление объединенной армии Западных ворот, по главной дороге, это туда, — он махнул за ограду, — тебе нужен капитан Шосетт-Шторнмайер. Поговори с ним. Может быть, у него в части найдется, что тебе предложить.

Гастон взял свои документы и пропуск — белую карточку с меткой.

— Спасибо вам.

— Удачи, солдат, — бросил офицер.

Сверху:

— И тебе не хворать. Удачи.

Все проверив, он быстрым шагом вернулся подхватить вещи и, продолжая держать Николаса за руку, согнувшись прошел под шлагбаум. Тот опал за их спинами, медленно, как неисправная гильотина.

 

Он, конечно, прожил много лет в военном расположении его родных вооруженных пехотных сил, но не ожидал, что снова вернется к тому, от чего так бодро бежал в середине шестидесятых. Не ожидал, что будет приятно вновь ощутить столь знакомое чувство. В прежние времена довлевшая тень застрявшей в традиционных укладах инстанции, неповоротливой и негибкой, угнетала его, но сейчас приветливо придушила в объятиях, успокаивая колыхавшуюся внутри растерянность.

 

Симметричные казарменные бараки военного городка простирались кварталами докуда хватало поверхностных взглядов, военное ведомство было не просто развитым, оно было явным, нагло пропустившим корни в гражданскую инфраструктуру, раздвинувшим улицы для транспортеров и патрулей.

Без блеска неуместного шика, которым порой обозначали свое присутствие осевшие и не справившиеся с колониальными аппетитами сослуживцы, жизнь тут кипела, напоминая ему об еще одном городе, соседствовавшим с плацдармами одноименной военной базы, где ему удалось побывать как-то по молодости в рамках командировки.

— Я будто в Довер вернулся, — не сдержавшись сказал Гастон вслух.

Николас не слышал, но незаметно замедлился, отставая, а потом вдруг одним движением выскользнул из его хватки.

— Эй, руку!

Гастон оглянулся: задрав голову, тот стоял, повернувшись чуть в сторону и тянул носом воздух. Даже глаза прикрыл от сосредоточенности.

Он собирался в очередной раз одернуть его от этого дурацкого жеста, с которым продолжал безуспешно бороться, но малой распахнул глаза и рванул к проходу между соседней парой домов, откуда тут же раздался металлический грохот.

— Николас!

Не слыша и не видя затылком сказанных слов, Николас заглянул за угол.

Снова принюхался.

Подбежав вслед за ним и тоже заглянув в тот проем, Гастон заметил быструю тень, промелькнувшую на краю крыши. Пожарная лестница, срез которой кончался футах в восьми над землей, ржаво подрагивала, будто мгновенье назад кто-то взметнулся по ней наверх.

— Черт...

Гастон понимал, что — кого — именно тот почуял, но когда металл смолк, лишь подернул мелочь за шиворот, заставляя посмотреть на себя:

— Не смей больше так убегать. Руку.

Послушно кивнув, тот показал пальцем вверх:

— Этот не такой, как обычный.

Отчего-то думая убедиться, Гастон спросил так, чтобы Николас мог прочитать:

— А какой?

Он ответил:

— Как ма, — и повис на его локте, запрокинув затылок.

 

Главное управление к его счастью не стали засовывать слишком уж глубоко — Гастон очень быстро его опознал, — на входе курила парочка серых служивых. Нарушали режим и приказ.

— Народ, здравия, сориентируйте на управление! — Гастон привлек их внимание.

— Да вот оно, чем ты смотришь, — отозвался один из них.

Не напирая пока, он всем своим видом продемонстрировал, какой он дурак, не заметил.

— Тяжелый день, ребят, не спал ночь, — отпустив мелочь, Гастон скромно остановился возле пологих крылечных ступеней. — Не поделитесь сигареткой?...

Оба были при табельном, но доставать его пока что не собирались. Только пожали плечами и подпустили его.

— Просто спасаете.

Наученным жестом Гастон придержал сигарету между зубами, показательно неторопливо шаря в карманах, и быстро заговорил:

— Дневалите что ли?

— Вахтерим, ага. А кто спрашивает?

— М, — Гастон вытащил сигарету и спрятал промеж жестких пальцев, — Да меня командировали вообще. После ранения, — и показал поверх глаза. — Меня один хрен на вашем контроле так зачмырил. Такой, обгоревший бугай с жуткой поделкой из Томпсона или что это было, — он обрисовал ладонями перед собой.

— А, старик, нарвался на Мертвоголового.

Эти двое поулыбались друг другу.

— Большой человек?

— Не особо, но он здесь, наверное, с основания чертового кордона. Свое дело знает.

— Да, не дает, чтобы сброд пер сюда всякую паль и другое дерьмо, чтоб по углам не травились.

— А что, часто бывает?

— Да последнее время нечасто.

— Тебе огня-то поддать, ковбой?

— Да где-то была у меня зажигалка, так вот! — продолжал Гастон бодро трепать, мимолетом оглядываясь на Николаса, на корточках подбиравшегося к бродящему по крыльцу голубю, — я спрашиваю, мол, в резервы это куда? Мертвоголовый ваш говорит: иди, обратись к капитану Шосетт-Шторнмайеру в главном. Ну, я и пошел. Не знаете, он, как, жесткий? Или нормальный? Можно к нему попасть-то?

Обоих пробило на хохот.

— Мужик, ты кто вообще? — ухмыльнувшись вперед зубами, один из парней упреждающе выставил перед ним расправленную ладонь.

— Предъяви-ка свои документы и пропуск.

Проклятье.

— Блин, подайте огня, ну... — сунув в рот сигарету, попросил Гастон шепеляво и наклонился к протянутой зажигалке. Он немного умел симулировать, главное было набирать дым только в рот и не пускать в горло. — Черт, первая за два месяца. Крепковато.

Он покряхтел, с трудом проглотив табачную горечь, и напряг глотку.

— Ну-ну.

Потянув показательно с фильтра и быстро выпустив дым, Гастон отвел руку подальше:

— Да я нормальный парень.

Нужно было быстрее соображать, если тема любимой службы и командиров товарищам не откликалась.

— А вот моя бывшая... — он ткнул наугад. — Ха-ха. Такая дуреха.

— Ой-й..

— Витает где-то в облаках.

— У меня такая же, — озабоченно отозвался один из них, — зашибить порою охота.

— А еще жениться думаешь.

— Не на трезвую голову ведь!

— Подумай еще, — отрезал Гастон, сводя брови. Голубь со всвистыванием крыльев взлетел вверх на крышу и он услышал разочарованный хрип и стук мелкого камешка по асфальту. — Я в разводе месяцев... семь? Пришел, службу ж не бросишь, вижу все это, — Гастон сделал пару невнятных жестов, — мне, конечно, плевать уже на ее хахалей... Сто раз говорил: побойся бога, женщина, убьют ведь — никто не найдет, — он не забывал «курить», но сигарета упрямо не хотела заканчиваться. — Какое там...

— Стоит один раз в командировке застрять и чао, дружок.

— Пацана заморила мне, смотреть страшно. Стыдно ей, думаете?

— Аж разбередил мне все тут.

— Я своей тоже говорю, куда ты смотришь, ну куда? Все это мурло при костюмах из-за ворот, ты думаешь, что это за деньги у них? Говорит: я нормально жить хочу. Отрабатывать хочешь задницей до конца жизни? Кто не хочет-то?... жить нормально...

— Черт, да уж…

Гастон коротко кашлянул, моргая от дыма:

— Я бы не отказался от денег, если бы мне их за так давали, но я солдат, мое дело маленькое... Ребенка кормить чем-то надо. Кому мы нужны вообще...

— Семейные вообще никому не нужны. Тяжело будет тебе здесь пробиться...

— Да я знаю, ну, не возвращать же. Жалко. Насмотрится на дерьмо всякое, вот что из него вырастет? Один из этих? Бандосов каких-нибудь... Мне вот серьезно, только минуточку поболтать бы с этим... Шосетт-Шторнмайером. Я бы...

— Да, блин, сегодня-то Шосетт тебя не примет уже... — прицыкнув, протянул один из этих без наигранного сочувствия и посмотрел на напарника.

— Никак? — Гастон сник. — Может, подкинете ему рапорт? Как-нибудь незаметно. Или...

Второй со вздохом поозирался по сторонам и бросил бычок под ноги, надавливая сапогом сверху.

— Слушай, — сказал он тихо, — часам к четырем подвали, когда разойдутся по большей части, я тебя пропущу. Шосетт не наш капитан, может послать, но хотя бы попробуешь. Надо держаться за своих, верно?

— Верно сказано, братан.

— Точно, держаться, — и Гастон крепко пожал им ладони. — Спасибо, ребята, большое. В четыре, да?

— Да, рапорт скажешь, что потеряли, или придумаешь что-нибудь.

— Да, хорошо.

Они оба ушли и, вновь оставшись один, вернее, с Николасом вдвоем, Гастон с раздражением поскорее выбросил сигарету и хорошенько прокашлялся.

 

Идя вверх по улице и видя, как из-за домов вдалеке поднимаются внутренние ворота, Гастон не прекращал думать о том, что резервация, где росла «Эй», была полностью изолированной. И чем больше он думал об этом, тем страннее ему казался тот факт, что здесь пренебрегали подобной политикой. Возможно, так поступали из-за самих сумеречных, все равно вывозимых силами траффика несмотря на кордоны защиты, бегущих наружу, чтобы в конце получить выбор без выбора. Возможно, причина была в Целебре, под чьей-то протекцией, тихо, как подземные воды, стабильно текущей во внешний мир.

Что бы там ни было, он знал одно: если все пройдет хорошо и его не подведет собственное вранье и куча не слишком надежных договоренностей, у него к вечеру будет работа. А у малого таблетки. Хотя здесь, в уже ощутимой тени сумеречного мира, к которому он опосредованно принадлежал, эта цель парадоксально казалась ему куда более тяжело достижимой. Как будто он сам бежал, не понимая куда.

 

На ходу вытащив пропуск из внутреннего кармана, Гастон подергал Николаса за руку:

— Как только мы входим внутрь, от меня ни на шаг. Это ясно?

— Угу, — тот кивнул.

— Даже если кого-то почуешь, — сказал он, быстро добавив: — и не задирай голову, помнишь? Люди так не делают.

— Помню.

— Отлично.

 

Проверяльщиков удалось спугнуть пропуском и они отвалили: серая форма без опознавательных знаков, опять автоматы в руках.

Открыто вооруженные силы в два контура свидетельствовали на его опыте о необходимости мгновенного реагирования и отсутствии дрочки за каждую гильзу. Нарушителей местных порядков тут явно не усмиряли. Отстреливали.

Это подтвердил служащий на контрольно-пропускном пункте, воткнувший отметку на его пропуск:

— Вы покидаете ЗАТО «Западные ворота», — проинформировали его. — Нахождение за пределами охраняемой территории может быть небезопасно. Приближение к контрольно-пропускному пункту после наступления комендантского часа будет расцениваться как угроза гражданской безопасности, пограничные и патрульные службы имеют право стрелять без предупреждения.

Его рация пикнула и он зажал кнопку, передавая: «КПП ЗВ-4, прием...».

 

Их пропустили. Гастон едва успел занести себе в книжку их расписание, прежде чем зайти в сырую холодную тень высящегося над головой свода. Арочные ворота, сдавленные в тридцатифутовых стенах, намекали на некоторую замшелую триумфальность, или пародию на нее, и заставили его смутно припомнить, что первые сумеречные были детьми ветеранов боевых действий.

 

Но эти стены казались вблизи куда старше всей их «цивилизации», жившей на этом свете каких-то несчастных полвека. «Эргастулум» — кажется, что-то на латыни? «Эй» ему не рассказывала, — и Гастон приложил ребро ладони над бровью, щурясь от излишне резкого для зимы солнца в небе, попавшего в глаз, когда они вышли на уложенную брусчаткой улицу внутри резервации.

 

В прошлом ему приходилось по долгу службы бывать и в гетто, и в затронутых войной и гражданским волнением городах. Он знал, на что обращать внимание, чтобы быстро понять обстановку незнакомого места и вести себя в соответствии с ней. Местный этнический состав? Смешанный. Превалирующий достаток? Бедность, хотя вернее было сказать, прижимистость, как на родине в послевоенные годы, но нищеты и тянущейся за ней людской грязи, на улице не было, как и военных, остававшихся исключительно за воротами. Торговля велась открыто, женщины носили брюки в обтяг и не было решеток на окнах. Эргастулум, во всяком случае, та его часть, что была близко к кордону, по приличию и расслабленности разномастного контингента вполне давал фору цыганским и иммигрантским районам в том же Милане.

Николас вертел головой по сторонам, но не вырывался и продолжал послушно сжимать его руку. Это было страннее всего, пожалуй.

 

Посматривая на цены пригретых вдоль улицы заведений, не претендовавших на религиозную или расовую сегрегацию, Гастон все еще не представлял куда им идти, так что затормозил у ближайшего магазинчика. Привалившийся к дверному опору скучающий продавец со сложенными перед грудью руками поднял на них взгляд.

— Чао, сеньор, не подскажете, ближайший медпункт, — спросил он на итальянском.

Тот откликнулся на английском:

— Чао, чао... Парень, не испытывай мои уши.

— О, простите, — Гастон быстро кивнул в знак приветствия. — Ближайший медпункт.

— Первый день что ль, сынок? — он подтянул на затылок вязаную шапку. — Все обращаются в полицейский госпиталь. В центре. А, и на седьмом районе есть, как ее, клиника. Только там ошиваются эти в огромном количестве, так что, тебе лучше бы не сходить с главных улиц, а то заплутаешь.

— Кто «эти»?

Тот покрутил в воздухе пальцами:

— Эти, как их... Жетоны! Сыны собаки..

Глянув на Николаса, Гастон подтянул получше рюкзак на спине:

— А. Жетоны. Понятно.

— Понятно ему...

Стоило быть поаккуратнее на словах. Гастон снова спросил:

— И еще, я тут... — и неопределенно указал в сторону крохотного бистро на другой стороне улицы. — У всех цены здесь в долларах что ли?

— Здесь в ходу только зелень, сынок. Везде, — мужик, почесал крупный нос и снова невозмутимо стиснул на груди руки.

— Черт, не ожидал, что останусь тут без наличных в кармане. А обменник, ну, или банк...

— И то, и то в центре, рядом с полицейским участком, департаментом их, — он указал дальше по улице. — Огромное здание в центре города. Ты его точно узнаешь. По большой вывеске.

Гастон хотел еще уточнить, как идти, когда в паре кварталов от них вдруг раздалась автоматная очередь.

— Что это? — а затем взрыв.

Гастон дернулся в сторону, пригибаясь, но не от страха, а по привычке.

— О, понеслась по заутрене... Слышь?! — продавец приложил руку ко лбу, смотря в сторону потянувшегося над крышами черного дыма.

Из магазина выбежала худая женщина:

— Ой, снова в четвертом районе стреляются! 

— Да барагозят блатные опять, которые обосновались там в прошлом месяце... Ну, эти, которые гонят боеприпасы через Северные ворота. По радио передавали.

— А Корсика что?

— Вот уж кто не сторонник конкуренции на своем этом рынке. Всех порешают как надоест, — он беспечно махнул рукой и ушел внутрь.

 

Хлопушка? Ручная граната? Перебирая по памяти, что могло сдетонировать с таким звуком, Гастон, бдительно навострив уши, оставался на месте. Вдалеке за домами раздалась еще пара выстрелов, по нарастающей завыла сирена.

 

Николас снизу отвлек его:

— Что-то было?

Поворачиваться спиной к подобным движениям противоречило здравому смыслу. Гастон опасливо выпрямился:

— Стреляли. И еще самодел какой-то рванул.

И вдруг посмотрел под руку, вдруг осознавая, что именно Николас у него спрашивал:

— Ты это слышал? Или не слышал?

Пожимая плечами, тот снова повис на нем, повторяя бездумно:

— Бдыщ.

— Ага, точно, — задумчиво хмыкнул Гастон, беря его за руку по-нормальному и уводя за собой, осторожно оглядываясь.

 

Здание полицейского департамента можно было спокойно принять за мэрию. Не хватало лишь парочки флагов и какой-нибудь стелы первопроходцам напротив главного входа. Ни одного сбитого кирпича в уплощенных ступенях, ни следа отвалившейся штукатурки; оператор валютно-обменного пункта, пригретого комиссарами по соседству, выглядел как человек, ведущий сытую и достойную жизнь, а на приемном окне был приклеен виниловый знак «Вестерн Юнион».

Цивилизация! — его воодушевление, правда, быстро зачахло, когда наличных ему наменяли по курсу явно повыше, чем он был в остальном мире.

Но в остальном мире и полиция далеко не везде обитала на столь хорошем счету, чтобы позволить себе игнорировать столкновения посреди дня.

Может быть, комиссары здесь просто были не люди? Такое вполне можно было представить.

 

С главных улиц, как ему и сказали, он не сходил, но седьмой район, в отличие от центрального, уже выглядел более шатким оплотом общественного порядка, хотя, возможно, эта часть города, испещренная куда большим количеством узких сквозных простенков и переходов, где можно было заскакивать в окна друг к другу, была просто более старой, оттого и казалась замызганнее по углам, занавешеннее и тише. Гастон посматривал на прохожих, но Николас все еще не проявлял беспокойства, ему был пока не знаком тянущий по носу дух полубандитской свободы.

«Эй, красавчик, не хочешь повеселиться?» — окликнула его женщина в мини, торчащая на углу улицы вместе с «подругой», отоваренной кем-то в лицо. — «Поболтаем с тобой по-французски. Полтинник».

В тренчах на голые плечи они дрожали и переминались, не сходя с места, чтобы не наступить на края плащей шпильками.

«Ну и иди, козел...».

Оглянувшись чуть позже, Гастон видел, как к ним подошел какой-то бродяга, но они шугнули его в проулок, кинув вдогонку бутылку. Потом кто-то крикнул:

«Катитесь отсюда со своей клиентурой! Вы близко к запретной зоне!».

«Плати, и нас тут не будет!».

«Я сейчас спущусь, шлюха, и рот тебе разобью! Сутер ваш где? Может, вы тут бесплатно даете!»

«Пошел ты!»

«Сама пошла ты!»

К счастью, Николас не приобщался к этой высокой полемике, а то пришлось бы отвечать ему на вопросы.

 

То, что мужик-продавец назвал клиникой, двухэтажное здание в серовато-телесной известке, обнаружилось среди прочих жилых коммунально-общажных построек и выделялось разве что вывеской. На двери висела табличка «Открыто», но Гастон для приличия постучал и только потом зашел внутрь.

— Здравствуйте. Мэм?

Из людей, кроме сидящей боком к нему за столом женщины в белом халате, никого больше не было.

— У вас есть Целебра? — спросил он. — В таблетках.

Николас затер нос рукой, глухо сопя. Пол был тщательно вымыт и от каждой поверхности несло хлоркой, что и держало его у дверей: не хотелось следить почем зря.

— Добрый день, — женщина напряженно смотрела в стоящий перед ней микроскоп. Даже не повернулась к нему. — Ингибитор или стимулятор?

Приемный покой был совсем небольшим. Прямо напротив двери почти треть стены занимал стеклянный фельдшерский шкаф и еще умывальник, висевший с ним рядом.

Над столом у нее висела пара больших экранов для рентгеновских снимков, тут же рядом стояли подписанные пробирки и телефон.

Гастон качнул головой в неуверенности:

— Стимулятор. С красной наклейкой.

Он заметил ведущую на второй этаж лестницу.

— Жетон, — не глядя, она подала в воздух руку.

Оставив Николаса стоять стеречь вещи, Гастон неуверенно снял цепочку со своей шеи и, подойдя, опустил его ей в ладонь.

Женщина без оглядки стиснула пальцы в охапку, но в тот же момент осеклась, будто металл, который ей сунули, был горячим.

 

Оторвавшись от окуляров, она в смятении подняла вверх лицо. Прям Миа Ферроу, только крашеная брюнетка, с такими же широко распахнутыми глазами, как у маленькой девочки, — успел он подумать, прежде чем она перебила его первое впечатление язвительным недовольством.

— Очень смешно. Жетон сумеречного.

Гастон нацепил свой обратно.

— У него нет, — он показал пальцем за спину. — Он не меченый.

— Тогда вынуждена отказать, — качнула она головой, так, что ее челка распалась на пряди, и снова склонилась к наставленным окулярам, подкручивая колесо фокуса, — бродячим оригиналы не продаем. Могу предложить неконцентрированный аналог.

Аналог? Вроде того, что «Эй» принимала, пока ее не хватил приступ?

Прекрасно помня ту ночь, Гастон попытался ее урезонить:

— У меня есть деньги на оригинал, и он не бродячий. Он мой.

— Неважно, — сказала она, — нет жетона — значит, его нет в реестре, — и, переведя взгляд на записи под рукой, быстро дополнила их. — Это закон.

По правде сказать, его это выбило из колеи. Что еще за законы «Эй» не успела ему поведать, прежде чем помереть?

— Слушайте, я во всем этом...

Та перебила его, чуть разворачиваясь на стуле. Опавшие полы расстегнутого халата оголили симпатичные ноги под юбкой, в лакированных туфлях.

— Я хочу сказать, что если он собственность армии, пускай армия его обеспечивает.

«Армия» и «обеспечивать» в одном предложении. Что ты несешь, дамочка? Когда ты в последний раз видела долбаные зарплатные протоколы или ветеранскую пенсию? Он бежал к чертовой матери из богатейшей армии мира, как только ему предложили, он всегда обеспечивал сам себя, и от гражданских никогда не просил ни долбанного уважения, ни дифирамбов. Он предлагал деньги. А мог бы приставить дуло ко лбу и выдвинуть требования!

Униженный и разозленный, Гастон облизал высохшую губу и вновь посмотрел на нее:

— Судя по тому, что я успел здесь увидеть, мэм, — пробормотал он без какой-либо угрозы, — вы с вашими принципами однажды схлопочете пулю.

 

С рассерженным выдохом женщина выступила на него и дернула полу халата и вырез ситцевой блузки в сторону, засветив кожу и белое кружево.

Сверху над левой грудью был след от вмешательства. Стреляли с такого близкого расстояния, что края раны пришлось ушивать.

— Я знаю, — резко отозвалась она и стала застегивать выдернутую пуговицу. — Не нужно рассказывать мне.

 

Гастон собирался ответить ей, но оглянулся на Николаса и топнул ногой, чтобы тот прекратил ломать ручку двери.

— Эй, перестань!

Малой покачался на пятках.

— Пап, пойдем дальше? — спросил он.

И сильно чихнул.

— Да... — в легком раздрае Гастон кивнул головой. — Пойдем. Простите за беспокойство. Мэм.

 

Выйдя на улицу и, протопав буквально до следующего дома, он встал. Грохнул свой кейс о брусчатку.

Вот и все, — наконец задышал он, чувствуя жар на задней стороне шеи. Нет смысла искать здесь работу и оставаться.

 

Если поехать попутками, то они без труда вернутся в Милан еще до того, как остаток Целебры иссякнет. Нонно, как порядочный предприниматель, закроет глаза на сумеречный закон, а он, — так уж и быть! — ублажит свой, закон обычных людей, и сделает мелкому документы, чтобы он стал выездным из страны.

Гастон достал из внутреннего кармана фляжку, открыл и, запрокинув затылок, обильно втянул под язык «золотые поля».

Пошло нахрен это чертово место и эта чертова сука...

 

— Постойте! Сэр...

 

Разогнув шею, Гастон обернулся и тут же неаккуратно сглотнул, так что алкоголь прижег ему глотку.

Женщина, держась за откос, стояла снаружи.

Даже если она и заметила фляжку в его руке, то ничего не сказала, лишь мотнув подбородком в сторону двери, тихо сказала:

— Зайдите обратно. Пожалуйста, — ее руки вновь оттянули карманы халата, и она зашла в клинику, в этот раз приглашая.

 

— Садитесь, — показали ему на стул. — И ты садись, дорогой. На кушетку.

Скинув верхнюю одежду и вещи у входа, Гастон помог Николасу забраться и тоже подсел, привычно перехватив его за лодыжки, чтобы тот не разводил грязь своими поползновениями.

— Нарушаете, мэм. Законы.

Спиртовая вожжа под его языком чуть натянулась, но в мыслях, несмотря на беспечность, он продолжал очень несдержанно благодарить господа.

Эта хмуро вступила с ним в сделку:

— Да... Но не могу отказать родителям сумеречных детей, которые их не бросают...

— То есть в противном случае вы бы скорее позволили ему умереть, я правильно понял?

Она побледнела.

— Вы не понимаете. Гильдия Полкли борется с черным наймом бродячих местными военнослужащими не просто так.

С промедлением прижимая свой расходящийся гонор, Гастон мелко кивнул ей:

— Все нормально, я понимаю: мужчина, ребенок, — я могу быть кем угодно.

Та кивнула в ответ. Вновь смерила его взглядом.

— Вы не местный. Местные все говорят иначе... Намерены задержаться?

Она отодвинула микроскоп, открыла выдвижной ящик в столе и достала пустой формуляр стандартной медкарты.

— Пока что не знаю. А вы... Простите, вы ведь тоже, как я..?

— Обычная, да, — с ее губ сорвался смешок. — Я единственная лечу сумеречных здесь, в Эргастулуме. То есть, на воротах есть медики, кто обслуживает военные части, но я единственный врач здесь. Прошу прощения, я не представилась, — она спешно прижала аккуратную руку поверх груди, с которой уже его познакомила. — Меня зовут Рене.

— Браун.

— Мистер Браун. Значит, вам нужна Целебра...

— Стимуляторы, да. Банок пять или шесть.

— Это где вы ее находили в таком количестве? — рассмеялась она, — больше двух банок в одни руки не могу продать, к сожалению. Сколько ему? И сколько его дозировка?

— Три года и... три месяца. Он сейчас принимает по одной таблетке в день.

— Ему хватает? — с озабоченностью во взгляде Рене поднялась со своего места, легко развернувшись на каблуках. — С ингибиторами не совмещаете?

— А надо? — Гастон почесал нос, — я вообще впервые слышу, что есть другой вид Целебры. Его мать принимала одни стимуляторы.

Подойдя к стеклянному шкафу, она достала оттуда банку с белой наклейкой и показала ему: «Celebre, DOWNER», 01 mg. Гастон такой никогда не видел.

— Хорошо бы совмещать, — закрыв дверцы, Рене подошла к умывальнику, складывая ладони. Шум воды немного ее заглушил. — Впрочем, если нет повышенной возбудимости, тремора или тиков, то прием одних стимуляторов допустим. Они все разные в конце концов... — в ее мокрых руках зашуршало вафельное полотенце. — Ах, я описала наверное сотню-другую вариаций фармакодинамики Целебры и все равно раз в пару лет натыкаюсь на новую... Разрешите детальнее его осмотреть?

Гастон подернул плечами и чуть растекся на стуле, предчувствуя пару минут личной свободы, пока его отпрыском занимается кто-то другой:

— Пожалуйста.

 

Все еще морщащий нос от больничного духа, без куртки, малой на ее приближение немного нахмурился, но рот держал крепко закрытым. Его взгляд явно удерживала помада у нее на губах.

— Ну-у, — она опустилась на корточки перед ним, — давай познакомимся. Я доктор, меня зовут Рене. А тебя? Знаю, от запаха нос чешется.

Гастон наблюдал молча за его ерзаньем, уперев локоть в стол и поддерживая кулаком щеку, но в конце концов Николас сбивчиво покивал ей.

— Да, это неприятно, — она улыбнулась.

Подтянув под себя ногу, малой вдруг подался к нему и сказал:

— Миссис — обычная.

— Николас... — лениво шикнул Гастон сквозь зубы. Он уже порядком расслабился. — Делай, что говорят.

— Значит, Николас, — Рене непринужденным движением развернула его обратно, ловя в ладони желтоватое худое лицо.

— Николас Браун.

Без интонации, но недовольно.

Гастон фыркнул: в устах младенца от его фамилии уцелела лишь половина, но Николас все равно как-то несвойственно горделиво выпрямил спину, говоря это.

Виновато кивнув, Рене оттянула большими пальцами его нижние веки, ощупала шею в основании черепа, пару раз надавила под челюстью.

— Посмотри, пожалуйста, на кончик мизинца, сюда. На мизинец, вот так, — она поводила отставленным пальцем рядом со своей головой, затем подвела к его носу. — На мизинец. Хорошо, теперь чуть ближе к краю, — подтянула его на кушетке, обводя с нажимом лодыжки, потом колени. Николас заупирался, сжимаясь, и Рене спустила его на пол. — Так. Теперь, постоишь ли ты для меня на одной ноге?

Слыша это, Гастон отрицательно покачал головой, как будто вопрос был к нему.

— Угу. Тогда подними, пожалуйста, руки вперед. Вытяни перед собой, вот так. А теперь закрой глаза...

Помявшись, тот немного зажмурился, но почти сразу же крупно вздрогнул и пошатнулся.

— Хорошо, опускай вниз, — проговорила она, приседая и снова взбалтывая по очереди его руки от самых пальцев. Николас втянул воздух ртом, порываясь сбежать от ее приставаний, но Рене отвлекла его новым вопросом, поглаживая вдоль плеч: — Ты и твой папа путешествуете?

Его лоб и короткие брови наморщились от усилий:

— Угу, — кивнул он и старательно выговорил, опуская гортань: — я буду работать. Скоро.

— Неужели? Так... — щупая его над локтями, где сухожилии, она обернулась к Гастону, с интересом склонившему голову. — Он уже начал прыгать?

— Прыгать?

Ему пришлось подтянуть ноги, принимая более достойную позу.

— Как правило, это один из первых признаков первичного накопления препарата. Высота прыжка увеличивается до полутора-двух ростов.

— Прыгать он может, но только вниз, а не вверх... Он не слишком-то любит, когда его ноги болтаются в воздухе.

— Некоторые начинают довольно рано... Я смотрю поверхностно сейчас, очевидны, конечно, нарушения равновесия и координации. В руках гипертонус. Сознание ясное, но рассеян и реакция на раздражители заторможена... — неглядя Рене погладила Николаса по затылку. — Чем его компенсировало?

— У него тугоухость, тяжелая, давно проверяли. Начал глохнуть примерно в год или полтора.

— Так, частично объясняет то, что я вижу... А его мать?

— Что было у его матери, я не знаю.

Воспользовавшись моментом, Николас отпихнул ее руки и недовольно показал ей язык.

 

— Рене! — входная дверь с улицы вдруг распахнулась. — Здравствуй! Здравствуйте, сэр.

В приемный покой, пригнув голову, зашел очень высокий молодой человек.

— Ной? — она тут же выпрямилась и оправила челку на лбу. Гастон подозвал Николаса к себе. — Я же дала тебе отгул на сегодня.

— Пересекся с людьми Кристиано, им дали зеленый свет на поставку, — с ирландским акцентом подвел он, до прозрачности белокожий в свете галлогеновых ламп, до которых мог дотянуться. — И я же теперь не могу позволить тебе тут приемку тянуть в одиночку, если они вдруг нагрянут. Тебе теперь надо себя беречь.

Он скинул с плеч куртку, и взбил надо лбом каштаново-рыжеватые волосы.

— Перестань, срок всего-ничего, — смутилась та, склонив голову, и оттянула нижний край своей блузки. — И я ведь найду тебе работу, раз пришел. Вот, оцени, — указала она на Николаса, когда мужчина — Ной — прошел вглубь покоя и открыл двери в другую комнату. Ей пришлось говорить громче, когда он пропал из виду: — незрелая особь. Полукровка. Физически компенсирован минимально, интеллектуально сохранен.

— Отсюда??

— Приезжие!

Она улыбнулась сама себе:

— Да, давненько таких хороших не видела... Слушай, принеси-ка две банки стимулятора, будь добр!

— Понял, сейчас!

Мужчина вернулся переодевшимся в белую форму, в другой обуви, и стал намывать до локтей пронизанные заметными венами руки. Спросил:

— А/3, как, продолжаем прокапывать по протоколу?

— Я внесла коррективы. Убрала почти все, оставила только поддержку и обезболивающие... — Рене сжала пальцами переносицу, жмурясь, — опять было обострение ночью. Как чуют: сегодня с утра уже звонили из Гильдии. Просили прислать жетоны.

Кивнув ей, тот, снова пригнувшись, чтобы не зацепить притолоку, зашагал по ступеням наверх.

 

По виду порядком разнервничавшаяся, Рене обернулась и зачем-то стала оправдываться:

— Ной — мой медбрат. Когда их много лежит — просто незаменим...

Ну-ну, подумал Гастон, вытягивая малого из-под стола, куда тот уже сунул голову. Ему было неловко, но не настолько, чтобы выйти к полицейскому управлению в центре и растрезвонить на всю округу, как госпожа доктор проводит ночные дежурства.

— Что касается мальчика, мистер Браун. С его текущим состоянием, я советую вам увеличить дозировку с одного милиграмма до полутора в день, в его возрасте пора наращивать интенсивность приема. Мне не слишком нравится неврологическая картина, но посмотрим, может дело в нехватке Целебры, — она села за стол и стала писать в формуляре, очевидно, фиксируя сказанное. — Если отклик на повышение дозировки пойдет слишком резко, введем в рацион ингибиторы. Еще я бы сделала рентген шейного и грудного отделов, если вы позже найдете время ко мне заглянуть... Убедиться, что нет других скрытых причин, которые могут влиять на его координацию и самочувствие. А, совсем забыла...

Она бросила ручку и, оттолкнувшись на стуле, вновь направилась к шкафу.

 

Нервничая от того, что плясало у него в горле, Гастон поднялся со стула и перехватил ее на бегу, встав спиной так, чтобы Николас не мог подсмотреть разговор.

— Рене, послушайте... Хотел спросить, раз вы разбираетесь во всем этом. Это правда, что они живут в среднем около тридцати лет?

Отвлекшись, Ренэ помолчала немного и сложила на груди руки:

— По моему опыту, — медленно проговорила она, — с умеренной компенсаторной дисфункцией, когда не сильно страдают внутренние органы, в среднем срок жизни колеблется от двадцати трех до двадцати пяти лет. Тридцать и более — это очень хороший возраст для чистокровного сумеречного.

— А для полукровки?

— Что ж, полукровки в среднем живут на пять-семь лет дольше, но у нас слишком мало данных для выведения четкой закономерности. Считается, что срок жизни продолжительнее у тех, у кого сумеречным был отец, нежели тех, у кого сумеречной была мать. Тут, конечно, простая логика, но есть наследственность, есть сторонние внешние факторы...

Гастон задумываясь помялся, но все же заговорил вновь:

— Она, его мать, говорила, что она умирает от старости... Ей было тридцать два, кажется, на момент смерти. Она говорила, что у нее сильное «отравление» и...

Он не хотел облекать ни в какие слова то, что часть его разума постоянно боролась с мыслью, что «Эй» его обманула в ту ночь. Что он сделал то, что было совершенно не нужно, поддавшись на ее уговоры. (Если так, то он достал бы ее с того света и убил еще раз). И хотя Ренэ не могла читать его мысли, что-то в его лице или голосе она уловила.

— Вы хотите спросить у меня то же, что и все? Есть ли способы продлить их жизнь?

— Не-ет, — глотая иронию, Гастон усмехнулся ее невинной промашке. — Я лишь хочу знать, с чем приходится иметь дело. Как... держатель его контракта, если хотите.

— О…

Они оба оглянулись на Николаса, и сжав коротко губы, Рене расправила воротничок блузки, выступающий из халата:

— Вы знаете, сумеречные очень редко умирают от «старости». Как первопричины, имею ввиду, когда живой организм достигает физиологического предела. То состояние, которое мы зовем «отравлением» наступает именно вследствие предельного накопления Целебры в теле и разрушения ее действующим веществом миелиновых оболочек аксонов и других структур центральной и периферической нервной системы.

— Как это обычно выглядит?

— Первая стадия отравления проявляется как местные временные осязательные потери, — она показала на пальцах. — Вторая — уже перманентная утрата сенсорной функции и болевого синдрома. Третья — тетрапарез, постепенный отказ всех конечностей. Четвертая и последняя — паралич сердечно-сосудистой и дыхательной систем организма. Вот, это неотягощенное компенсацией, чистое отравление Целеброй. Очень редко наблюдаемое явление.

Ему не нравилось, что он слышал, примеривая все сказанное к воспоминаниям. Рене неподвижно стояла рядом и даже вид ее лакированных туфелек не успокаивал его сердце.

«Эй»... Выходит, она была на второй стадии. Выходит, у нее было время...

— Его мать скрывала симптомы?

«Я ничего не чувствую...» — подумал Гастон про себя ее голосом, видя ее макушку в своем сознании, то как двигаются ее губы, желтые щеки, прикрытые волосами, и взглянул на свою руку. — «Совсем ничего.»

Так она говорила.

Он покорябал ногтями лоб над повязкой.

— Я не уверен. Мне еще показалось однажды, что в какой-то момент она начала жрать таблетки горстями.

— Гм. Знаете, на фоне перехода из первой стадии отравления во вторую у сумеречных иногда развивается... крайне специфический для их вида психоз. Когда начинает угасать чувствительность, они действительно начинают принимать больше, возможно, получая фантомный отклик, но усугубляют тем самым уже имеющееся отравление. В этом состоянии они часто начинают калечить сами себя. Я не раз имела тут дело с теми, кто, перестав чувствовать боль, вдруг решал, что хорошей идеей будет срезать с бедра кусок кожи или отсечь себе палец. Легкий доступ к оружию открывает простор для самовыражения, уж простите мне мой каламбур...

— Что потом? — быстро спросил он.

— Если смерти не наступает в острый период психоза, то отравление просто медленно продолжает усугубляться. Первая стадия, когда чувствительность еще периодически возвращается, самая долгая и может длиться годами, но после второй — когда она пропадает вообще, шесть-девять месяцев максимум. Наступает парез — они ложатся и уже не встают. Я бы сказала, каждый сумеречный старается умереть раньше, чем это случится.

Прислушиваясь к себе и чувствуя тошноту, Гастон пытался себя убедить, что стоит быть благодарным за то, что он получил хоть какой-то ответ на свои чаяния, теперь подернувшие его восприятие тянущей нутро мутью. Заставлявшей его блевать по утрам...

В этот момент, стараясь не топать по лестнице, сверху быстро спустился ее медбрат.

— Рене, стимулятор, две банки. Слышал, что вы разговариваете, не хотел отвлекать.

— Спасибо, Ной, — перейдя из рук в руки, Целебра осела в его карманах. — И еще кое-что, мистер Браун.

Гастон расплатился наличными с ней и вопросительно хмыкнул.

— Вы обязаны сделать его меченым. Обратиться в полицию, чтобы он был в реестре.

— Мне это не нужно сейчас.

— Если останетесь, вы обязаны. Он сумеречный, — Рене показала на Николаса. — Без жетона у него нет прав здесь.

 

«Золотые поля»... Никогда не любил их, — подумал он, вновь залезая в карман. Во фляжке плескалось на дне, — Гастон потряс ее рядом с ухом. Хватит для причащения, но не больше, проклятье.

— Не виси на мне, ладно?

Покачиваясь на носочках Николас извернулся, глядя ему в лицо.

— Я еще осмотрюсь, затем вернемся обратно к воротам и отдохнем. Давай, двигай, — и Гастон подтолкнул его за загривок.

 

Он раздумывал посмотреть сдаваемое жилье. Объявлений возле ворот и у полицейского управления висело достаточно, да и он сам слегка любопытствовал, но не спешил. В этом районе помимо клиники ему приглянулось еще одно место, куда он хотел заглянуть по пути.

 

«Боеприпасы и полицейская амуниция» — гласило на вывеске, поднятые наверх рулонные двери открывали проход в двухэтажную, похожую на гараж лавку с жилой пристройкой вверху. Об этом говорила Рене, упомянув свободный доступ к оружию. Свободный для тех, у кого были деньги, конечно.

 

Веснушчатый шкет лет пятнадцати натирал тряпкой прилавок, когда он зашел.

— Здравствуйте, — брякнул он звонко и крикнул в подсобку: — Ты занята, мам?!

— Да! Жиль, обслужи покупателя!

— День добрый, — Гастон оглядел витрины и сетки с представленным вооружением.

В основном крайне консервативным, но проверенным временем: Бельгия, Аргентина, Израиль.. Полицейскую амуницию демонстрировал манекен в штурмовом шлеме, в бронежилете, с щитом.

— Спрашивайте, на витринах лишь то, что влезло, — сказал мальчишка, чуть по-французски картавя отдельные слоги.

— Ага, интересно, что у вас есть...

— У Раво все есть, сэр!

Николас рядом с ним задирал нос, пытаясь охватить взглядом то, что висело повыше. Гастон держал его руку.

— Ищете что-то конкретное или посмотрим варианты? — тот загремел за прилавком ключами.

— Не знаю, я... — начал было Гастон, но умолк, уставившись на плетеную сетку, чуть задрав голову.

Черт возьми...

— Ищите пистолет? — вылезя из-за прилавка, парнишка нарисовался с ним рядом.

Гастон ощутил горечь, сжавшую горло, и показал пальцем:

— Просто не думал, что снова увижу его...

— О, это свежее поступление. Чехо...

— Чехословакия, — отозвался Гастон, вспоминая, как Дуглас вложил в его руку точно такой же, когда они были в его арсенале, и как он захотел себе этот ствол в ту же секунду, — на 9 миллиметров, самозарядник. «Чизет».

— А вы знаток, сэр. Полиция предпочитает полегче, гражданские поменьше, но этот, как говорят, versatile, — он улыбнулся в открытую, скругляя возле щеки указательный и большой пальцы.

— Массово их ведь не встретить пока. Только вышли.

— Это так, сэр, но как я и сказал, у Раво есть все. А чего нет, легко можем достать.

Не тратя время, пацан встал на приступку и отвернул держащие пистолет скобы, беря его в руки. Магазин — затвор — предохранитель — щелчок спуском в пол. Ловко.

Гастон вздохнул и чуть позволил себе улыбнуться, полагая, что решение уже принято.

— Чеки принимаете?

— Да, сэр. Патроны нужны?

— На магазин. Сейчас чековую книжку поищу, не пользовался давно... Можно не упаковывать.

Когда парень вновь заскочил за прилавок, вытирая ветошью пальцы от смазки, Гастон отвлекся на развернутый кем-то до этого каталог с холодным оружием. Цены в нем были уже гораздо серьезнее.

— Не страшно вам тут так в открытую торговать?

— А кого бояться... — пожал мальчик плечами и взял у него подписанный чек. — Мы в бизнесе дольше, чем все здешние семьи. Бывает, когда стреляются на пороге, конечно, но только друг с другом, главное прогнать вовремя.

Хмыкнув, Гастон пролистнул каталог, когда Николас потянул вниз за угол страницы.

— О, этих в наличии нет, — парнишка с щелчками набивал магазин, — изготовление только по спецзаказу.

— И кто заказывает?

— Гильдия Полкли. Реже — семьи для своих сумеречных, — наморщив сосредоточенно рябой нос, он еще раз проверил затвор и предохранитель, и зарядил магазин. — Это не для людей все, сэр. Очень тяжелое. Прошу вас.

— Спасибо.

— Avec plaisir. Заходите еще.

 

Он не обеднел, и удовольствие, хоть и подернутое горькой, как дым, памятью о тех месяцах, прожитых вместе с Дугласом в его доме, подталкивало его ноги.

 

От идеи с жильем здесь после беседы с парнишкой из оружейного, Гастон отказался, хоть и зашел для приличия глянуть пару вариантов.

Шприцы, рассыпанные по лестницам с прочим мусором, полицейские желтые ленты на некоторых дверях и муралы на них («Бог ненавидит жетонов») смущали его в меньшей степени, чем то, что в городе, судя по словам пацана, были «семьи». Это в корне меняло планы.

Организованная преступность на его опыте мало чем отличалась от обыкновенной, кроме размера входящих в распоряжение капиталов, и их главы редко брали ответственность за отдельных своих сыновей, пока не доходило до переделов влияния.

В таких обстоятельствах, в воинской части, как бы ему это не претило, было в разы безопаснее.

 

В какой-то момент, выбираясь между из щемящий со всех сторон тесноты муниципальных кварталов, ему пришлось взять малого в охапку. В одиночку он передвигался быстрее и не хотелось слушать нытье.

 

Снова услышав отдаленные выстрелы, Гастон отошел от полицейского управления на соседнюю улицу. Протопал по сбитой лестнице вниз, пригибаясь, чтобы не задеть головой низкие деревянные ставни на окнах, вышел в соседний квартал, огляделся.

Над этим районом явно довлел кто-то авторитетный — щетинясь за молодыми деревьями и десятифутовым кованным черным штакетником, за которым паслись черно-белые вооруженные джентльмены, в отдалении, на другой стороне широкой аллеи, возвышалось чье-то поместье.

Нехорошо... Подкинув на плече мелочь, Гастон свернул от него в сторону.

Он примерно себе представлял, что если продолжит идти, то его выведет прямо на Западные ворота. Ограда с пиками на наконечниках все не заканчивалась и ниже не становилась, путаясь в голых ветках, но вскоре за чугунными прутьями, в просвете между стволами, стало видно кирпичную крошечную часовню, от которой слышались монотонные, как перезвон, чтения, звучавшие все отчетливее по мере того, как он приближался.

 

Табличка на опорном столбе калитки была совсем новая, сделанная недавно, так как еще не утратила бронзовый блеск. «Сиротский дом св. мученика Максимиллиана». И внизу мелким шрифтом: «Реконструирован в 1971 г. на пожертвования семьи Монро».

Мимо решетки пробежала парочка малышей и Николас подтянулся у него на плече. Нянечка в темном платье, сидящая на скамейке возле часовни с детьми постарше, громко читала книгу:

«Ожидая их обращения, Ты медлил многие годы и напоминал им Духом Твоим чрез пророков Твоих, но они не слушали. И Ты предал их в руки иноземных народов. Но, по великому милосердию Твоему, Ты не истребил их до конца, и не оставлял их, потому что Ты Бог благий и милостивый...»

Гастон немного замедлил шаг, перехватив Николаса покрепче, чтобы не сползал вниз, но все же не стал останавливаться.

В башне часовни ударил колокол, коротко, низко, нечета бряканью висящих на тонких шеях жетонов.

Кто-то из детей взвизгнул и расхохотался.

«Они будут Моими, сказал Господь, собственностью Моею», — продолжало до него доноситься, даже когда Гастон отвернулся. — «И я буду миловать их, как милует человек сына своего, служащего ему.»

 

Время было и, наконец дотащившись на уставших ногах туда, откуда пришел, Гастон решил отдохнуть, затихарившись в бистро недалеко от ворот.

Купив пару кусков фритатты, которая не позволила бы малому ковырять ее часа два вместо того, чтобы есть, и перехватив кофе, Гастон благодарно протянул ноги в проход, потягиваясь.

Сиеста была в разгаре, так что обслуживали неохотно, но и не беспокоили беготней.

 

— Посмотри.

Не удержавшись и бесшумно вытащив пистолет в районе коленей, чтобы не было видно для посторонних, Гастон показал оружие Николасу.

— Неплохой, правда?

Тот наклонился. Провел пальцем по боку ствола и по рукояти.

— Пистолеты устроены чуть иначе... — проговорил Гастон тихо. Малой в любом случае понял бы. — Но с ними попроще немного.

Он легко извлек магазин и оттянул затвор до упора, оголяя пустой патронник.

— Пальцы не суй, а то ноготь оставишь еще.

Николас убрал руку.

— Ты разберешь это?

— Да, потом покажу тебе, сам попробуешь.

 

Кроме них, все то время, что они просидели там, в заведение никто так и не заглянул.

 

Его задержали на КПП у ворот — какая-то тачка из резервации попала в поле зрения проверяющих и водитель надолго застрял на досмотре, — но к началу пятого часа, Гастон все же вернулся к главному управлению, как ему и сказали. Сидящий на тумбе вахтера знакомый солдат, с которым они курили, мотнул головой в сторону и показал пальцами цифры — номер двери.

Проскочив мимо с Николасом в охапку, Гастон низко кивнул ему, искренне благодарный за помощь, и устремился по коридору, почти не чувствуя ношу на своей шее.

 

Остановившись у нужного кабинета он ссадил малого с себя на стоящие у дверей стулья:

— Посиди тут, пока я за тобой не выйду, — прошептал Гастон, с шорохом рюкзака наклонившись к нему.

Николас развалился и стек по сиденью как морская звезда, касаясь носками ботинок затертого пола. Устало проследил взглядом движение его рта.

— Знаю, потерпи. Договоримся и все на сегодня.

Кивнув сам себе он выпрямился и коротко выдохнул, развернув плечи. Затем постучал в дверь, и пока ждал разрешения, пригладил на голове волосы, хотя они были все еще слишком короткими, чтобы лежать как попало.

 

— Да?!

 

Гастон широким шагом зашел.

 

— Капитан, сэр. Здравия желаю. Разрешите обратиться по кадровому вопросу, сэр.

— Здравия.

На самом деле на вид ему не было и пятидесяти. Едва ли седой, без груза лишнего веса и клейма вздорной злобливой надменности поперек лба, как у многих вышестоящих по званию, капитан Шосетт-Шторнмайер показался ему человеком чрезвычайно деликатным. Не тот тип, который обычно удерживается на лающих должностях, да и на поле боя не слишком удачливый.

— Я подавал рапорт. Гастон Габриэль Браун, сэр, — соврал Гастон без усилий.

Тот взял с края стола тонкую пачку листов, перебрав их с усталым видом.

— Не вижу, вас, Браун... — пробормотал он, шурша бумагой. Нахмурился. — И не помню такого имени. Подавайте повторно, может быть, потеряли, и приходите потом, я сегодня никого не принимаю. Кто вас вообще направил ко мне?

Чуть замешкав под впечатлением и поджав пятки вместе, Гастон пренебрег уставным тоном:

— Дежурные на КПП. Сказали, что у вас в части бывают вакансии.

В плохом смысле удивленно уставившись на него, он вдруг поднял плечи и выругался:

— Мать вашу, — тут же рассерженно сдернув трубку дискового телефона и прижав ее к уху. — Сколько раз просил не посылать мне никого с улицы... — он набирал номер. — Подавайте повторный рапорт. Свободны.

— Прошу вас, сэр, при всем уважении... Всего минута вашего времени. Я прошу только минуту.

Из трубки было немного слышно гудки дозвона, но ему никто не ответил. Сдаваясь, — это к слову об удаче, — капитан бросил ее на рычаг, медленно выдохнул и вручную разгладил морщины между бровей. Успокаиваясь.

— Что ж, время пошло. Докладывайте.

— Гастон Браун, сэр, — он отсалютовал на чистой мышечной памяти. — Капрал ВС США, в запасе.

— Дальше.

— Участник боевых действий в четырех странах: огневая поддержка в полевой и гражданской зонах, разведка, работа в тылу. Служу в частных военных формированиях с конца шестьдесят четверного года. В шестьдесят седьмом поступил на контрактную службу в «Уотчгард Интернешенел».

— Специальность?

— Ведение мероприятий, направленных на решение задач в составе государственной системы реагирования на деятельность незаконных вооруженных формирований. Среди них — пресечение или подавление массовых беспорядков и бунтов, в том числе, вооруженных, в условиях мирного времени, военного или в период нарастания военной угрозы.

Капитан поднял ладонь, прося его угомониться:

— Хорошо. Тараторить по-умному вы умеете, вижу. Давайте по существу.

— Есть, сэр, — Гастон отдышался и вольно сложил за спиной руки.

— «Уотчгард», — тот откинулся на своем месте и взял со стола шариковую ручку, крутя ее в пальцах, — я слышал о них. Отошедший британский спецназ.

— Так и есть, сэр.

— Британский. Спецназ, — тот поднял глаза, в его тоне сквозило непонимание и даже опаска, как будто он разговаривал с умалишенным, — что вы здесь делаете с таким опытом? На ближнем востоке закончились войны? Я давненько не выезжал отсюда наружу, мир что, так изменился за последние пару лет? — он взял чашку с края стола и с прихлебом отпил, что там было. Поставил на место. — У нас тут проблемы со своевременным информированием.

Гастон опустил лицо в пол:

— У меня есть.. проблема. Я не знаю, куда мне еще идти. Сэр.

— Ну выкладывайте, что у вас там, — вздохнул он. Корпус ручки распался в его руках и капитан был куда более увлечен выглянувшим наружу стержнем. — Судимость? Или вас разыскивает «Интерпол»?

— Нет, сэр.

От нервозности покарябав зубами по нижней губе, Гастон развернулся на пятках и, приоткрыв дверь, втащил Николаса в кабинет. 

— Вот.

Шосетт взглянул на это и немедленно бросил ручку на стол.

— Нет. Сразу нет. Десять лет в деле и не знаете правил?...

Он знал. И профессионально был обречен еще с той самой ночи, когда покинул Милан с Николасом подмышкой, поэтому его голос надсадило вполне реальным отчаянием:

— Сэр, этот ребенок — сумеречный! — и Гастон дернул того за предплечье вперед себя. — И я владею его контрактом. В других местах... они не поймут. Сэр.

Возбужденный стыдом и собственной наглостью, как эксгибиционист, впервые публично сорвавший с себя всю одежду, он был глух ко всему, сосредоточившись лишь на направленном на себя взгляде. Николас гнусаво захныкал и стал тянуть руку.

— Стой, черт возьми, прямо!

 

Наконец чуть с собой совладав, капитан Шосетт со скрипом качнулся на стуле.

Затем тяжко встал, — Гастон в неуверенном жесте привлек Николаса к своей ноге и тот как обычно послушно прижался, обхватывая его над коленом руками.

— Ты. Со мной, — сказал капитан. — Этого оставь здесь, отойдем до курилки.

Кивнув, Гастон с усилием отодрал от себя цепкие пальцы и, не увидев лишнего стула, подумал и прислонил Николаса к ближайшей стене.

— Будь здесь, — за него снова цеплялись, и он прижал себе бегло знак под губой. — Я скоро вернусь, жди меня.

Капитан уже вышел, и Гастон полубегом направился следом за ним, закрыв дверь.

 

В тесноте коридора, где с трудом можно было двоим разминуться, он шел, поглядывая украдкой на ровную спину перед собой, но чаще оборачиваясь назад, чтобы убедиться, что малой действительно понял и не идет попятам.

Капитан вытащил зажигалку из нагрудного кармана.

— Сэр, разрешите? — подал Гастон голос.

— Ни слова. Я думаю.

Им на пути так никто и не встретился, что немного тревожило, но в конце концов капитан свернул в глухой закуток недалеко от черного хода, сразу же потянувшись за пепельницей, стоящей вплотную к фрамуге посаженного под самые своды окна. Гастон, соблюдая дистанцию, остановился напротив.

 

Щелк! — «Зиппо», — капитан Шосетт поверхностно затянулся и, подняв руку, приоткрыл окно шире, чтобы дым уходил.

Молча смотря куда-то мимо него в отстранении, он так стоял может минуту, а потом раскрыл рот:

— Откуда у тебя сумеречный? — и вдохнул с сигареты поглубже, тут же сбивая пепел. — Ты ведь не местный, верно?

Гастон неосознанно встал по стойке.

— Я служил в Милане несколько лет, когда встретил там его мать.

Тот отвел взгляд, посматривая на кусок неба, торчащий в окне.

— Снасильничал? Или сама дала?

— Она была проституткой, — капитан понимающе хмыкнул на это. — Я купил ее, а она оказалась бродячей.

Самым смешным было то, что правдивая версия его дурацкой истории ничем толком не отличалась от любой выдуманной сегодня.

— Не ты первый, не ты последний уж точно, — пробормотал капитан с легким сочувствием, как ему показалось, — настоящая беда с ними, особенно, с бабами их... С теми, что целенаправленно бегают из резервации в туры наружу для размножения, спасает лишь то, что им тяжело оставаться среди людей. Большая часть все равно возвращается, — он вновь стряхнул пепел, попав себе на носок берца. — Что было дальше?

— Я забрал ее беременной, — сказал он быстро, чтобы не сосредотачиваться на словах и том, что от них вспыхивает в его голове. — Она родила этого, — он кивнул в сторону, — мальчишка со мной с тех пор, как ее не стало.

— Ясно.

Капитан Шосетт вновь сжал губы в молчании, прикладываясь разве что к куреву, пока не добрался до самого фильтра и не затушил окурок.

Может быть, ему просто нравилось жечь сигареты как спички, потому что он тут же достал из пачки вторую.

— Итак, — прикурил он, вновь не затягиваясь нормально и возвращаяя беседе положенный по иерархии официоз, — вы заключили контракт с бродячей. И сейчас владеете контрактом ребенка, которого она вам родила. Длится эта история уже не один год, полагаю, существенно осложняя вам жизнь. Могли бы просто бросить все это.

Как будто он не думал об этом с тех самых пор, когда «Эй» впервые сказала ему о своих пожизненных обязательствах... Она еще была с животом. Сидела напротив него. Глупая дура...

Гастон опустил взгляд:

— Их контракты ничем не отличаются любых других... Частный найм кормит меня всю жизнь. Если я саботирую их условия, что мне мешает поступать так же и с работодателем? Просто бросить все это, как вы сказали.

— Замечание хорошее, — в его направлении ткнули сгорающей сигаретой, — но я не принимаю его как ответ.

Гастон нервозно провел рукавом по носу и под ним, приученный сам собой не говорить это вслух. Его голос опал:

— Он мой сын.

— Если что, я спросил лишь потому что не уловил это из ваших слов изначально, — капитан осторожно сложил на груди руки, чтобы не зацепить огнем китель. — Но все же. «Сумерки». О них мало кто знает. А вот дети, дети это серьезное обременение для нашей профессии, крест, можно сказать. Так что, не думаю, что есть хоть одна официальная запись, подтверждающая ваше родство. Хотя вы держите этого ребенка при себе, формально, думаю, вы ему никто и хотите де юре таковым и остаться по любой из причин. А без документов вы разумеется никак не сможете вывезти его вместе с собой из страны, не поимев проблемы с законом, — он сбил ногтем тлеющий пепел, — отсюда ваше: «Не знаю, куда мне еще идти».

Гастон покачал головой.

— Ему нужна Целебра. Здесь ее достать легче всего.

— А вот это уже расчет.

— Это плохо, сэр?

— Быть расчетливым? Что вы, ничуть. Я думаю, что вы делаете, что можете, ища способ удержать свое положение. Ну и... оправдывая ваше своеобразное видение своих обязательств перед их видом, конечно.

Не позволив себе иронии, хотя возможность была, капитан Шосетт на какое-то время снова замолк.

— Ох, мистер Браун, что с вами делать, я даже не знаю, — он потер лоб и глаза, задаваясь мыслительною потугой. — Сколько ему?

— Три, — Гастон дернул уголком рта. — Он нормальный, здоровый. Могу принести медицинское заключение от докторши из Эргастулума, которая его осматривала.

Тот сделал затяжку и медленно выдохнул дым, сосредоточенно шаря глазами, а затем покачал головой. Гастон дернулся от его голоса, хотя больше думал о том, что у него чрезвычайно живучие легкие.

— Нет, не возьму, — сказал он и посмотрел на тлеющий кончик, держа сигарету меж пальцами. — Ему мало лет, даже для сумеречного. Будь ему семь или хотя бы пять, я бы еще подумал. Но в таком возрасте он бесполезен.

— Койкоместо отработает.

— Каким образом?

— Вы знаете, что сумеречные отличают друг друга по запаху? Я... много знаю них, а он может чуять своих собратьев. Если нужно выследить кого-то из них, например.

Капитан вновь покачал головой:

— На Западных воротах нет сумеречных, — и вдавил окурок в край пепельницы, после чего захлопнул окно.

Когда он прошел мимо, направляясь обратно в свой кабинет, Гастон изо всех сил соображал, что сказать, чтобы не дать разговору завершиться на этом, и, не придумав, ничего лучше, пренебрег святой первой заповедью военного «духовенства» — не спорь со старшим по званию.

— Вы ошибаетесь… — проговорил он.

Капитан Шосетт не обернулся и Гастон решил повторить:

— Вы ошибаетесь, сэр.

— Неужели?

— Сегодня, когда мы сюда шли, он учуял как минимум одного, в паре кварталов отсюда. Тот, правда сразу удрал, скорее всего потому что тоже почуял нас, но...

— У вас нет доказательств, что это был сумеречный, мистер Браун, — к нему по-прежнему не оборачивались.

— Сэр, вы сами сказали, они бегают наружу, — Гастон ускорил шаг, — значит, они пересекают буферные зоны, и эту тоже. Разве ваши отряды не страдают от перспективы внезапного столкновения? Это можно предотвратить. Можно даже... отлавливать бегунов, чтобы вернуть их обратно.

— Живыми?

— Возможно, — он быстро поправился, — если таков приказ, да.

Капитан усмехнулся, но ничего не ответил.

 

Когда они вернулись, Николас тут же подскочил с пола к нему и Гастон сбил с него пыль, собранную возле плинтуса. Как щетка… Даже волосы запылились.

Смутно ему подумалось, что малой без присмотра все же пошастал здесь, но Шосетт-Шторнмайер сел и с протяжным скрипом развернулся за стол, так что Гастон снова заговорил:

— Сэр, я прошу вас...

Тот сделал рукою знак, прерывая его:

— Так, давайте оставим пока что сумеречных в покое, бог с ними. Посмотрим на вас... Горячие точки, служили в серьезных частях. Вопросов нет. С руководительским опытом обстоят дела как? Снабжение? Связи с общественностью?

Гастон спешно собрался с мыслями, втягивая живот:

— Командовать взводом не доводилось, если вы об этом. Со снабжением, полагаю, что тоже дел не имел, — закапывал он сам себя, — разве что с управлением собственными... ресурсами, вот, можете посмотреть.

И вытащил из внутреннего кармана свою записную книжку, протягивая ему через стол.

— Мы долго были в дороге. Приходилось расчитывать все, чтобы добраться сюда. С учетом... его потребностей.

Капитан Шосетт полистал предложенные страницы

— Это... очень хорошо. Правда, — похвалил он вполне искренне и вернул книжечку. — Видишь ли, Браун, — Гастон вдруг увидел, как его плечи опали. — Я буду дальше говорить без формальностей. По-честному. Потому что ты был со мной честен. Разговор тут не про «Стоять до конца!», если что. В кадровом плане у нас тут недокомплект, но надо сказать, и работы у нас не так много. Частная охрана, ротация патрулей; время от время наши силы запрашивают в Эргастулум для урегулирования обстановки — все, мы не торчим круглыми сутками на передовой. Это причина, почему в части у нас, честно сказать, полное самоуправство. Мне просто некогда делать выговоры персонально каждому лбу, долбящему кокс в свободное время, учитывая те деньги, что я вынужден им платить.

Пытаясь как-то уложить в голове все это, Гастон осторожно спросил:

— Все так напряженно, сэр?

Деньги его интересовали в первую очередь разумеется.

— Курам на смех. Мне чертовски не хватает толковых парней, но вопрос, надо ли им это за такой гонорар... В общем! На твоего сумеречного я не рассчитываю, но есть вакансия заведующего хозяйственной частью. Военные выезды включены. Я готов взять тебя…

— А…

— С твоим сумерком! На испытательный срок, пока что. Первые полгода плачу триста пятьдесят в месяц. Не тысяч, надеюсь, ты понял, — он подтянул лист бумаги и записал это. — Служишь спокойно, без эксцессов, без жалоб и выкидышей со стороны этого — подписываем постоянку, твоя зарплата — четыреста пятьдесят, — еще запись. — Итого на постоянной основе будешь получать чистыми пять тысяч четыреста в год. Вот. Решай, к сожалению, это все, что я могу предложить.

— Триста пятьдесят... — беспомощно вырвалось из него.

Капитан вздохнул:

— Я знаю. Прекрасно знаю. Но мы на дотациях, вычетов нет, жилье и обеспечение — все казенное.

 

Это было всего лишь чуть больше его обычного армейского жалования, того, что полагалось ему на родине по зарплатному протоколу при его звании в тот год, когда он уволился ради тура в Латинской Америке.

Его первая труппа была дурацкой.

Он продешевил свой контракт и в целом, оглядываясь назад, уже чисто на опыте видел все глобальные косяки в организации той бразильской кампании.

Гастон помнил, ему хотелось чего-то другого, когда он уехал, хотя он не знал, чего именно. Он никогда не был богат или амбициозен — белый парень из глубинки, из обычной семьи, — но когда он высунул нос в большой мир с большими, краплеными кровью деньгами и поднял армейскую годовую зарплату за пару месяцев, ему в голове натурально сшибло предохранители. Было весело…

 

И вот, спустя десять лет, он вернулся туда, откуда пришел. Его сбережения все еще оставались его основной гарантией безопасности, но, прочитав контакт и должностную инструкцию — все те же условия, что были озвучены, — и подписав их, Гастон в первый раз реально начал прикидывать: он пробудет здесь месяцы? Годы? И ощутил ласковое удушье под кадыком от вида собственных инициалов под текстом. Да, он уже принял решение, но какие потребности можно закрыть тремя сотнями долларов, когда один автоинъектор с Целеброй, способный спасти Николасу жизнь, у Рене стоил две?

 

В общем, смешно, но формально, по должности, он теперь даже был не солдатом.

 

Капитан Шосетт пожал ему руку.

 

И работал исключительно на лекарства для своего сына.

 

Когда они разобрались с бюрократией и договорились, что он принесет свежие медицинские заключения по здоровью, у его светящегося от довольства командования закончился рабочий день и он засобирался с ним вместе, решив отвести его в расположение.

Они разговаривали про устав, и про местный порядок. Николаса пришлось снова кинуть себе на плечо, как мешок, потому что, выдохшийся после целого дня беготни, он тащился в два раза медленнее и начинал спотыкаться через каждые пару шагов.

 

«Не думаю, что правильно называть наш кружок труппой, официально мы объединенная армия», — размышлял на ходу капитан Шосетт. — «Твой отряд закреплен лично за мной и вместе с еще несколькими ячейками призван вести сдерживание боем во второй конфликтной зоне Эргастулума. В других зонах закреплены другие отряды. И командиры. Но все мы, наемнические формирования Западных и Северных ворот — звенья в одной большой цепи сдерживания.»

«Сколько в вашем отряде людей в данный момент?»

«Четырнадцать человек. Есть костяк проживающих тут на постоянной основе.»

«Вы не шутите?.. Ой-й, виноват, сэр.»

«Период нарастания военной угрозы, как ты это назвал, в Эргастулуме происходит циклично. Сейчас — затишье, которое, может, продлится еще пару лет, так что людской состав еще сократится по все отрядам. Жалование опять же. Дезертирство в здешних частях обычное дело. Хотя максимум помню больше восьмидесяти человек. Думаю, в середине семидесятого, о-очень тяжелый был год.»

«Кого мы сдерживаем такими силами? Сумеречных?»

 

Уже в расположении его начало легонько потряхивать от волнения. Ничего, главное было влиться в малую группу, — напомнил Гастон сам себе и спустил Николаса на пол. Ничего страшного.

Он зашел в общую комнату, уже слыша, как капитан перекрикнул бормочущий телек.

— Commando. Подтянитесь, ради всего святого.

В телевизоре тут же убавили громкость и все повскакивали со стульев, пряча бутылки и застегивая на себе форму.

— Честь имеем, капитан.

— Как здоровье, кэп?

Шосетт-Шторнмайер приподнял раскрытую руку, давая всем вольную:

— Спасибо, нормально... Кого не хватает, я не пойму?

— Патруль час назад вышел.

— Ясно.

— Капитан, разрешите, когда карабины новые будут? Уже полтора года выпрашиваем.

— Так, тихо-тихо. Не разрешаю, — отбил он любимое всеми «Подайте на пропитание», раздавшееся в толпе. — Отставить вопросы, всем слушать. У меня для вас свежая кровь, пополнение: капрал Гастон Браун. Новый завхоз. Теперь все вопросы на тему когда и что будет — ему. И чтобы больше меня с этим не беспокоили.

— Прям все вопросы?

— Прям все. Только не сразу, человек новый. Так, так, не расслабляемся, а то уже животы вывалили, как беременные, я не закончил, — Шосетт-Шторнмайер оглянулся за спину. — Где он?... Держи его при себе ради бога. Помимо этого в распоряжение части поступает Николас Браун, личное оружие — ТИХО Я СКАЗАЛ! — личное...

Гастон видел, что они не совсем поняли, но заметил, как быстро начал меняться язык их тел. Поскрипывали подошвы на пятках, шеи и лица зудели, ладони скрывались под мышками.

— Ой-й, как все плохо.

— Мы теперь ясельки?!

— Я уверен, что у меня где-то по городу тоже парочка пиздюков завалялась.

Один из стоящих в первом ряду — мужчина с зализанными назад волосами, вдруг медленно привстал на колено, вперившись в Николаса глазами.

— Че ты там, Бэнни? — тихо спросили его.

Тот оставался у пола, проводя пальцами по подбородку и затем выше, задевая усы над губой, пока наконец из его рта не сорвалось на выдохе:

— Срань господня... Детеныш сумерка...

— Что ты бормочешь там?

Замерев и напрягшись до кончиков пальцев, Гастон слышал, что он сказал. И все слышали, немедленно всполошившись как стая от звука выстрела.

— Да, все так! Спасибо за великолепную дисциплину, — перекрикнув особо громкие возмущения, Шосетт-Шторнмайер устало упер руки в бока. — Мальчик — сумеречный на контракте, если кто не услышал.

— Ой-й...

— Что там по требованиям к рекрутам, можно узнать?

— Капитан, разрешите спросить, зачем?

— А вы платить ему будете?

— Нет. Я решил взять попробовать на перспективу.

— До того времени мы коллективно грудью его кормить будем?..

— Невероятно.

Капитан тем временем продолжал:

— Мое решение на данный момент окончательно. Я пришел, чтобы впервую очередь вам напомнить, что на Западных воротах нет сумеречных. Так что, Браун, чтобы ты знал, — Гастон на эти слова распрямил спину. — Я имею полное право донести о нем в Эргастулум. В твоих и в моих интересах не довести до этого.

— Есть, сэр.

— А мы?

— А вы почем зря не болтайте, — твердо осадил Шосетт, — а то я открою один из глаз на все, что тут происходит в мое отсутствие. Это понятно? И не нужно так волноваться, вас заменять никто не планирует. Правила обращения с сумеречными напоминать, надеюсь, не нужно?

— Как с гильдийскими? — стоящий вполоборота белый узколицый блонд сложил на груди руки, оборонительно выставив локти.

— Вроде того. Помните, что сумеречные выполняют только приказы хозяина. Тонкости обсуждайте с Брауном напрямую.

— Да... Я... Всем привет, — Гастону пришлось сказать громче, но так, чтобы тональность оставалась нейтральной, без наглости, — я буду рад обсудить все.

Николас подернулся и поднял голову, когда Гастон прикоснулся ладонью к задней стороне его шеи.

 

Давая присутствующим шанс последний раз высказаться, капитан Шосетт зашарил по нагрудным карманам и вытащил сигареты, смотря, сколько их.

Народ переглянулся, стискивая сухие губы, обмениваясь во взглядах недоумением, смешанным с жалостью и неприязнью.

— Уф, — наконец выдал один из них, выступая гласом в пустыне. — Уж лучше бы пидором был, как не которые здесь.

 

Удивленно раскрыв глаза, Шосетт потыкал в голубоватый висок отставленным пальцем:

— Совсем? Вы думайте, что говорите.

Сигаретная пачка в его кулаке жалобно шоркнула, но заткнулись все ненадолго.

— Не-е, в жопу.. — медленно отозвался другой.

— Майкл..

— О, о, анти-эс поскакали.

— С контракторами этих тварей дел не имею! — выступил Майкл, как на долбаном построении, и, подойдя близко, — Гастон успел немного напрячься, — прицельно харкнул ему на ботинок. — Без обид ведь?

Гастон кисло ему улыбнулся:

— Конечно.

Того в спину окликнул высокий мужик с забранными в тонкий хвост волосами:

— Майк, ты серьезно?

Позднее Гастону стало понятно, что его резковатое взмаргивание и подергивание подбородком — следы застарелой контузии.

Капитан Шосетт быстро его перебил:

— Ко мне в кабинет, Майкл, живо.

Тот ринулся по коридору, будто за ним гнались:

— Я пишу заяву о переводе!

Еще один дернул ногой и мгновением позже плавно отделился от группы.

— Эй, Пеле, куда ты засобирался?

— Пф-ф, я тоже, чувак, — Пеле с ним поравнялся, горько дыхнув на него табаком и прогнусавил: — ничего личного, Браун, но за связь с сумеречными я тебя презираю. Капитан, я тоже к вам, дверь придержите.

Гастон натянул губы, просто кивая, когда капитан Шосетт со вздохом хлопнул его по плечу в качестве благословения и пошел за бегущими, оставляя его с остальными на доске друг против друга.

 

Шах:

— Не стой как долбаный истукан, бесишь, — тут же кинули ему в лоб.

Гастон поставил свой кейс на пол:

— Я только с дороги.

Николас рядом негромко бормотал себе что-то под нос, Гастон не присматривался, но ему показалось, что он повторяет, как мантру «обычный», «обычный», только очень невнятно. Его ноздри подергивались.

— Шосетт аж сам притащился, ты отсосал ему что ли в рамках приемки...

 

Пока другие переговаривались между собой, к нему скособочено подошел тот узколицый блонд. Гастон будто смотрел на себя в старшей школе. Тонкая челюсть, как у подростка, карие глаза. Его руки все еще были сложены на груди, как будто он ожидал какой-то подставы.

— Вайет, — представился тот тихим голосом. — Есть свежая пресса извне?

Кивнув, Гастон вытащил из кармана сложенную газету, купленную в Салерно.

— На ней могут быть крошки, еду заворачивал... А?

Его вновь спросили с другой стороны, но погромче:

— Тебе сумеречный глаз вышиб?

Молча Вайет, отодвинувшись в сторону, тряс и шуршал бумагой.

— Нет, меня ранили при подавлении путча, — Гастон сымитировал ладонью изгиб возле лба. — Щиток на шлеме подвел.

Кто-то прошептал:

«Силовик...»

«Ага, аж три раза...».

Пьющие загремели вновь доставаемыми на свет бутылками. Кто-то шуршал пластиковыми стаканчиками в углу.

— Нда-а, а вроде только состав утрясли..

— Да наплевать. Кто бежит, в любом случае побежал бы, только дай повод.

Раздевшись Гастон придержал куртку на сгибе локтя:

— С вашими гонорарами, я удивляюсь, что вы не бежите... — и сунул жетоны за воротник водолазки. Он почувствовал, что у него взмокло между ключицами. — Как вы вообще выживаете здесь?

Николас где-то внизу возился с застежками.

— Хо-хо.

— Вы что, все идейные?

Как правило, в его прошлых труппах водились только идейные любители денег определенных цветов, изредка — разнокалиберные патриоты, которых всегда было сравнительно мало из-за их занятости на родине в регулярных войсках.

Совершенно отдельной кастой были, пожалуй,  ценители зрительного контакта с противником во время убийства и те, кто легкомысленно полагал, что это приятное дополнение к легкому заработку. Но в любом случае, ни те, ни другие, ни третьи не соблазнялись на перспективу нищенского существования. А за шутку про «любовь к сумеречным» тут вероятно можно было получить пулю, хотя Гастон все равно допустил эту мысль, когда усатый мужик, которого звали Бэнни, встав в наклонку, подошел к Николасу.

Его дернули:

— Бэнни, не трогай его!

— Хэ-эй, парень. Привет, — он обратился к малому, — ну-ка, дай пять? — и Николас, засопев носом, вдруг неловко прихлопнул по центру его белую растопыренную ладонь. Гастон даже не успел среагировать.

— Бэнни, мать твою, не суй руки!

— Нахер с ним говорить, оно же не человек.

— Да брось, пацан в теме! — Бэнни довольно упер руки в бока, выпрямляясь, — Сколько живу тут, ни разу настолько мелких не видел, в резервации сумерки до последнего прячут своих детей...

Постаравшись не придавать домыслов этой фразе, Гастон с жестким натянутым выражением попросил:

— Не надо дотрагиваться до него.

За панибратской бестактностью, по его опыту службы, часто скрывались слишком полярные настроения.

Мало того, что руками тебя обычно хватали без спроса, однозначной трактовкой чужих намерений на твой счет, когда все таскали оружие около сердца, можно было считать разве что пулю в затылке от своего сослуживца — самый дружественный на свете жест, после которого все успокаивались и вспоминали о тебе только хорошее.

Разумеется, много зависело от собственной репутации, нервозности и запойности контингента в условиях ожидания боевых действий, особенно, если религия не призывала хвататься за нож каждый раз, когда рука ближнего сжимала тебя чуть крепче и чувственнее, чем позволяли приличия. Много кто просто банально и безобидно скучал по женщинам...

В любом случае, подразумевалось, что в этих междуусобицах не участвуют малолетние сопляки — и Гастон вновь положил руку Николасу на шею, проводя пальцами вдоль его тонкой ключицы. В большей мере, чтобы иметь возможность отвести его за спину при попытке дотронуться снова. Подняв руки в воздух, Бэнни чуть отступил от него.

— Что за гемор, ей-богу..

Заскрежетал пододвинутый по полу стул, заставив людей у вновь заговорившего телека морщиться от недовольства.

Кто-то заваривал кофе, растворимый, судя по знакомому запаху, из обычных армейских пайков. Длинный стол почти в центре комнаты вполне мог вместить всех присутствующих и Гастон, приглядываясь ко всем, подошел ближе.

— Гемор начнется, когда придется переться на долбаные ворота без Майка и Пеле, сука... — низким голосом проговорил смуглый до красноты тип, запрыгивая на стул верхом.

— Нахер идет твой Пеле, он думал валить еще год назад. Подставу нам долбаную устроил с закупкой нареза, забыл уже?

— Просто сменили одно дерьмо на другое. Шосетт в очередной раз не изменяет своим предпочтениям: увидел снежка при бабле и снова решил, что это наш шанс.

— Харьяна, — проходя мимо, Бэнни стукнул носком ботинка по ножке стула под ним и похлопал присевшего за стол «хвостика», — Алек, сходи свистни, что там.. Если те двое сваливают, затеем переселение.

Алек кивнул, поднялся и вышел, гремя сапогами. 

Пока Гастон думал присесть, к нему подошел низкий, русоволосый молчун, не проронивший ни слова, пока капитан распинался здесь. В одном из карманов форменных карго, ушитых в поясе, торчал козырек согнутой пополам кепки.

— У меня в комнате есть свободное место, — сказал он. — Правда, только одно.

— Разберемся, — Гастон протянул ему руку. — Браун.

Тот ответил сухим голубиным касанием, расправляя худые плечи:

— Не думай, что меня можно напугать сумеречным, — он обвел Николаса скучающим взглядом. — Честно сказать, тебе будет тяжело здесь...

«Сент Марк, хватит строить из себя дохера умного!» — крикнули в его сторону.

Тот качнул головой и взглянул на часы на левом запястье:

— Поздно уже. Пойдем, в кастелянную провожу.

Спиной Гастон чувствовал, как в воздухе начинала настаиваться настороженность.

 

С недосыпа, жуткой усталости от дороги и целого дня лживого марафона, его новый сосед и жилое крыло оба казались ему еще парой ржавых гвоздей в гроб его адекватности.

«Сент Марк... Что за кличка или имя такое... И где Иоанн Креститель, я спрашиваю?» — бормотал его разум. Не то чтобы он жаловался: один сосед его более чем устраивал. Для казарменного житья один сосед, особенно не храпящий и не ставящий ничего, судя по чистым полупрозрачным локтям, — это просто подарок, учитывая, что здесь мог быть развернут такой же курятник с насестами на двенадцать персон, как было в офицерской общаге.

Проклятье, он жутко размяк, — хмуро подумал Гастон. Привык к обособленной легкости быта за эти годы, и теперь перспектива жить здесь с ребенком, бок о бок со здешними круглые сутки, вышибала из него пот и крутила каждую петлю кишечника.

Сент Марк подал голос:

— От меня не воняет? — спросил он через плечо.

— Что?

— Сухой жир, — монотонно сказал он. — Нам на готовку возят свинину полтушами, а я на подхвате. Этот запах не вымывается. Они все говорят, что мои шмотки воняют, уж извини.

— Без проблем, — Гастон помолчал и неловко признался: — от меня воняет сумеречными. Я этого не чувствую, но в общем..

Его в тот раз за это чуть не прикончил один из них, если бы не она...

Сент Марк уклончиво проговорил:

— Я же сказал, тяжело будет...

Сжав губы, Гастон мимоходом окинул взглядом общие туалеты и такие же общие душевые, мимо которых они прошли, и задал вопрос:

— Где ты служил до этого?

— Только здесь.

Господи боже...

— Ну, а работал?

Сент-Марк обернулся:

— На скотобойне в Кастельсарачено, — и неналолго задумался, — здесь платят получше.

 

Замок на дверях комнаты обрадовал его даже больше, чем то, что после оповещения о скором отбое, Сент Марк дал ему ключ, подхватил полотенце со стоящей напротив кровати, и вышел, оставив его разбираться с постельным и другим барахлом в одиночестве.

Гастон сел.

И сидел минут десять.

Потом через силу заставил себя подняться и застелить все.

«Пока я не понял, что здесь за люди, в части от меня ни на шаг. Одному здесь не шляться ни в коем случае, я не хочу, черт возьми, искать место, где тебя прикопают. Это понятно?».

Покивав, Николас попробовал попружинить на сложенном на полу вдвое ватном матрасе, но тот был слишком плотным. А когда Гастон подтянул ему край покрывала, сказал:

«Давай уйдем...»

Малой чуял носом его чертовы мысли.

«Нет. Я теперь буду работать здесь. Капитан не хотел меня брать, другого шанса не будет.»

«Хочу, чтоб жили ты и я только...»

«Придется привыкнуть. Снять здесь жилье не получится. И мы больше не можем транжирить. Тратить столько же денег, как раньше, в смысле... Все, ложись, я тоже лягу сейчас... Захочешь в туалет ночью, разбуди меня.»

 

Не его одного утомил этот день: когда свет выключили, Николас очень быстро перестал шебуршиться.

Но ему сон не шел. Перестав переворачиваться с боку на бок, Гастон уставился в потолок. Проклятая тягость кочевала с ним с места на место, но в опостылевшем напряжении задней части мозга, обычно сбивавшимся алкоголем, Гастон ощущал какую-то незнакомую ранее острую кромку.

Что это?

Он ощупывал ее мыслями, будто бы проводя по лезвию подушечкой пальца, ожидая пореза, ощущая, как быстро колотится сердце.

 

Жизнь уберегла его от сценариев жертвы гребаной дедовщины или повышенного внимания какого-нибудь самодура при звании, или другой людской хрени. Но тасовка участников в труппах, даже в отдельных отрядах, порой выдавала настолько непредсказуемые расклады, что проще всего было жить каждый день как последний, и благодарить перед сном господа, аллилуйя.

Его кожу вновь дернуло.

Гастон медленно сделал вдох, выдохнул.

Будем честными, он не доверял своим до конца и в лучшие времена, а теперь только и мог представлять себе злополучный день, когда кто-то из этих отшибленных вдруг посчитает хорошей идеей отработать на мелочи удар с ноги в голову. Он придавил грудь ладонью и его окатило мелкой рябью мурашек.

Или все будет еще проще. Кто-то в один момент использует Николаса как повод напасть на него. Досужие домыслы? Его чувство опасности росло вверх и крепло с каждым вдохом местного воздуха — Гастон приложил руку к своему лбу — здесь, из-за сумеречного, его сослуживцы однажды убьют его. 

И он снова подумал, что совершил долбаную ошибку.

 

Не выдерживая, Гастон сел на кровати, — сердце прыгало как от забега в полном обвесе, — натянул снятые берцы, не сильно шнуруясь, хотя без труда мог это сделать наощупь, встал, отпер дверь и тихо вышел из комнаты.

 

Он точно не знал, сколько времени. Может быть, было чуть за полночь. В потемках дойдя до сортира, где с облегчением наконец смог включить свет, Гастон склонился над умывальником и натер затылок, лицо и шею холодной водой.

Оправился. Подтянул выцветшие спортивки и заправил в них майку. Уперев руки на раковину, взглянул в зеркало на свое отражение. А затем в сторону выхода.

 

Выдох, он дышал ртом, еще выдох. Было тихо, и на фоне залитого светом белого кафеля, сам выход обратно в потемки общего коридора будто бы приставлял нож ему к горлу.

 

С его подбородка на грудь капнула плохо вытертая вода, когда он подернул глоткой. Стиснутый страхом. Не тем, что подстрекал бежать со всех ног от чудовища, неумолимо несущегося попятам. А тем, ощущавшимся как свинцовый противовес, который держал тебя начеку сутками в полуприседе без сна и еды, пока автомат в обеих руках не становился естественным их продолжением, а его отсутствие не ощущалось как фантомная боль во всем теле.

 

Напряженно Гастон сделал шаг к этому зеву, не издавая ни звука. Гусиная кожа застыла на нем как броня. Если он сейчас выскочит как ошпаренный, а там никого, то стыдно будет лишь перед богом, ведь так? А если нет, он сегодня останется жив... — так он посудил и выдавил большим пальцем стекло из глазницы, пряча его поглубже в карман на штанах.

 

Еще пара шагов — он сгруппировался, словно бегун на старте. Согнулся чуть ниже уровня, откуда предположительно ему прилетит удар в голову, и сиганул.

— А-у, блядь!

Дверной откос затрещал от удара.

— Вертлявая сука.

Кто-то другой со спины вмазал ему в бочину и взял в удушающий, разворачивая. Потная ладонь надавила ему на ухо.

— Держи его, мать твою, Исмаэль! — Харьяна, так его звали, Харьяна встряхнул рукой.

Елозя горлом по чужому предплечью, Гастон брыкал из стороны в сторону, расшатывая равновесие.

— А ну, хватит вертеться!

— Да вы сдурели! — прохрипел он, пытаясь сорвать захват, — решили меня зарезать прям здесь?

Человек позади был явно чуть ниже его по росту, расшибить ему нос затылком было проблематично, но он пытался.

— Черт! А он явно понял, Карим...

Харьяна крутанул нож в руке:

— Да плевать.

Стоило ему сделать шаг ближе, Гастон с силой лягнул ногой в его сторону. А затем одним мощным рывком брыкнул вверх, выгибаясь всем телом, и вместе с держащим его человеком завалился назад.

 

Из-за занятых рук у того не было шансов сгруппироваться, и Гастон рухнул всем весом ему на голову, быстро выскальзывая из захвата и поднимаясь. И вот с этим ему придется работать? — он презрительно сплюнул:

— Чмошник ведомый...

Дебил на полу простонал, сворачиваясь на боку.

 

Болезненность в разных частях его тела накатывала в терпимых пределах, но пока не было времени думать об этом. Харьяна... Поножовщина с ним была абсолютным безумием. Этот хрен был чертовски близок к другой весовой категории, слишком опасен для вхождения в близкий контакт. Стоя с ним по разные стороны световой полосы, тянущейся в коридор, Гастон переступил в стойку, оценивая возможность разоружить его.

— Двигаешься как профи, — заметил Харьяна, посматривая на его ноги и поднял локоть, ставя лезвие перед грудиной.

Гастон еще чуть отступил:

— Потанцевать хочешь? — уточнил он хриплым голосом. У него развязались шнурки на одном берце. — Нахер мне твоя темная прямо сейчас?

Харьяна чуть сузил глаза. Света хватало, чтобы увидеть, как его большой палец сместился на рукояти в боевой хват из прямого. Бывший военный давал ему преимущество как безоружному в игре «на слабо»? Или его оппонент только что выдал в себе любителя?

Гастон сдвинулся чуть-чуть в сторону.

(Пошевелил пальцами в правом ботинке, тот пока что держался).

С его урезанным из-за отсутствия глаза периферическим полем зрения, приходилось на ходу корректировать и маневр, и саму стойку. Если Харьяна тоже был профи, то видел, что его положение не такое устойчивое. Балансировка в пространстве изматывала его сильнее, снижала внимательность, потому что его левый глаз должен был хотя бы частично держать под контролем слепую зону, раскинутую по его правую сторону. Но в то же время, легкие повороты то головой, то всем телом, делали его менее предсказуемым в случае контратаки.

 

К счастью, второй нападавший из схватки выбыл — Исмаэль сидел на коленях, припав, как мешок, боком к стене около входа в сортир и не пытался подняться. Стараясь не наступить на волочащиеся шнурки, Гастон держал достаточную дистанцию, пока в этом не убедился, а потом стал подступать к нему ближе. Медленно. Теоретически он мог бы поднять и использовать этого идиота как живой щит.

— Я бы так и сделал, — бросил Харьяна, очевидно, следя за ним и тоже перемещаясь в более освещенную зону. — Я видел, как ты посмотрел на него.

Нет, — подумал Гастон, этот не даст ему шанса выйти из стойки ради такой провокации.

(Он подернул лодыжкой и правый ботинок снова стал чуть свободнее).

Ему не хватило бы прыткости, чтобы поднять человека и не получить четыре-пять проникающих в спину во время этого.

Харьяна пошел в атаку.

 

Бросок, — Гастон отмахнулся от лезвия, пропустив выдох, и быстро зажал на предплечье глубокий порез длиннее его ладони.

— Уф...

Еще бросок, чтоб не опомнился, и еще один.

Ему вновь пришлось выставить руку перед собой. На пол накапало его крови.

— Ну же, давай, снежок. Или можешь позвать свою шмакодявку.

— Ты думаешь, он тебе равный противник?

Только потом, позднее обдумывая произошедшее, Гастон осознал, что помимо очевидной издевки этот вопрос прозвучал слишком двояко, с намеком на сумеречное превосходство, что разозлило его.

Харьяна враждебно понизил голос:

— Я думаю, ты набрехал Шосетту, что он сумерек.

 

Ах, вот в чем было дело. Мало того, что при должном везении он схватит шесть дюймов в живот, так это будет еще и ради тупой показухи.

— Что он может-то, м? — напирал тот.

Гастон зло встряхнулся, ощетиниваясь в защите и через боль напряг плечи, готовясь к новым порезам, которые, очевидно, получит, в своем гамбите. Больше двух суток без сна на ногах с трехлетним ребенком посреди долбаного нигде. И все это за жалкие пару сотен.

— Ну, он уже больше года почти что не ссытся в штаны, — сказал он с терапевтической важностью. — А у тебя с этим как?

— Тебя в рот выебать, я не пойму?..

Голенище ослабло — Гастон дернул пяткой, поддав ногой в воздух и пробил по нему размашистое пенальти своим ботинком — в сторону его шеи или чуть выше, в лицо, заставив Харьяна от неожиданности рефлекторно отпрянуть и поднять руки. Отвлечься.

На какие-то доли секунды потерять его из виду.

 

Давай, детка! — его прохудившаяся удача еще искрила на издыхании. Мгновения замешательства хватило впритык, чтобы двумя руками выдернуть его кисть и свернуть запястье достаточно сильно, чтобы нож выпал.

— С-сука, — зашипел Харьяна от боли и, занеся квадратный кулак, приложил его, целясь в оставшийся глаз.

Приложил очень сильно.

Гастон задержал в груди воздух, цепенея от ощущений, боже, — зрение оставалось при нем — он вовремя дернул башкой, чтобы удар пришелся в его пустую глазницу.

Но его ноги пока что крепко стояли, так что, напрягшись, он смог окрутить его и тараном шмякнуть грудью об стену.

И хотя тот тоже пока не собирался заваливаться, Гастону удалось перебить его стойку, а затем подхватить в болевой, с силой давя против сгиба на его локоть.

— Я тебе руку сломаю, — выплюнул он, — в ближайшие пару месяцев даже хрен не поднимешь!

И снова всем весом толкнул его в стену.

С рыком Харьяна мотнул головой, пытаясь с ним расцепиться:

— Да?! Ну, давай!

Раунд затягивался. Они оба уже позорно посвистывали упавшей дыхалкой, так что нужно было сворачиваться, пока противник не понял, что можно ударить его прямо в оголенную ногу и выиграть всухую.

 

— Эй, вы чего это?!

Гастон отвлекся на фигуру в потемках, не видя, но узнавая уже слышанный ранее голос, чем Харьяна тут же воспользовался, отдирая его от себя как репейник и выкрикивая уже в полный голос:

 

— Алек, вали его!

 

«Хвостик» сработал так, будто ждал такого приказа всю жизнь, и, подбежав, вообще не раздумывая сшиб его с ног. Бывший коп или спецслужбист, с куда более точным захватом, нечета этим. Его жетон звякнул у Гастона над ухом, когда тот его заломал и сел сверху.

— Отпусти, мать твою!

Чужая рука зацепила край его раны. Гастон не сдержался и вскрикнул.

— У тебя кровь, Браун? — задумчиво спросил Алек.

Он явно хватил его пальцами без намерения причинить больше боли. Гастон вывернул голову зрячим профилем кверху:

— Этот урод порезал меня. Отпусти.

За шумом собственных придыханий, он слышал, как его оппонент ходит из стороны в сторону.

— Решил повыебываться мне здесь, — Харьяна прятал болезненность в голосе, его подошвы немного скрипели, — за базар мол. Вот че я ему сделал?

— Исмаэль, ты тоже ранен? — спросил Алек.

— Я в норме... — раздалось от стены глухо. — Башкой приложился...

— Да он его и приложил.

Ему в плечо прилетел его собственный, поднятый с пола ботинок.

 

Лежа под чужим весом с рукой, задранной в воздух, Гастон нехотя ощутил, как его воля сопротивляться слабеет. Верхние веки подрагивали, будто пульсируя в такт его сердцу, и поверхностное дыхание все никак не могло уйти в тело.

— Идите вы.. — пробормотал он.

К счастью, за данные выкрутасы Шосетт-Шторнмайер выставит его к черту и он не успеет познать прочие жесты здешнего гостеприимства.

Ладонь Алека похлопала его по щеке:

— Браун?

Его завтра уволят. Отлично. Он столько работал как раз для того, чтобы не иметь дел с любителями. Только официальные формирования! «Уотчгард»...

 

«Па-па...» — позвали его, очевидно.

 

Да, точно. Можно будет податься в правительственные силы на Южных воротах. Если он будет скрывать, что его ребенок сумеречный, то никто их не тронет.

 

«Смотри, прибежал все-таки... Эй, ты что это удумал, сопляк? Браун, скажи ему отойти!»

 

И не будет проблем.

 

Когда раздался металлический лязг затвора, Гастон чуть проморгался и извернул голову. Его мнимый обморок вряд ли длился дольше пары секунд.

С отстраненностью телезрителя он наблюдал, как Николас поднимает на вытянутых руках его пистолет, целясь и держа палец на спусковом крючке.

— Николас, — Гастон позвал его. Сперва кое-как, но его голова от вновь накатившего адреналина прояснилась быстрее. — Николас!

— «Папа»? — удивленно повторил Алек.

Ненужное в данный момент осознание. Гастон рванулся по полу.

Николас не реагировал. Не мог, да и не пытался нормально читать по губам в полутьме, а вот застрелить кого-нибудь — запросто.

Алек над ним резко вскинулся, отпуская захват:

— Карим, не шевелись!

И Гастон тут же поднялся на четвереньки. Почти свернутый локоть ныл и рука закровила.

— Николас, — зло крикнул он, — брось сейчас же!

Увидев его на ногах, этот опустил ствол и замер.

— Бросай долбаное оружие!

Кто знает, с какими мыслями, Николас перехватил пистолет в левую руку, — такой массивный в сравнении с ней, — и с питчерского замаха, словно в спортивных журналах, только по-сумеречному молниеносно, бросил его, раскроив Харьяна лицо прям промеж глаз.

 

«Эй, Браун...»

 

Он все же поспал той ночью. Больше от изможденности.

Перехватил пару часов, пока не проснулся от боли — местная анестезия, которой его кольнули для наложения швов, отпустила.

«Это Харьяна тебя?» — услышал он тихое с соседней кровати, не открывая глаза, и, поджав руку к груди перевернулся на бок.

Сент Марк, святой человек, продрыхший всю ночь.

В комнате было серо от разлившейся пасмурности за окном. Гастон не хотел говорить, чувствуя, как его кожу оцепенело покалывает, — мелкий засранец лежал, зажатый в крохотной щели между ним и стеной, за ночь исщипав его от возбуждения, исцарапав и угомонившись только из-за того, что в задавленном состоянии его руки не могли двигаться.

«С Вайетом было хуже...», — сказал Сент Марк шепотом.

Так и не дождавшись ответа, он вскоре ушел, а Гастон наконец смог отстраниться и вылезти из постели.

 

В этот раз он закрыл дверь на ключ.

 

После случившегося, если второй раунд ему и грозил, то скорее всего не сегодня. Хлеб не остыл и картина произошедшего все еще оставалась интригующе мутной, чтобы сворачивать зрелище для всех тех, кто застал только его развязку.

С этой уверенностью, Гастон, стискивая озябшие в кофте плечи, добрел до дверей черного хода и высунулся на воздух.

 

— Эй, Браун!

 

Возглас заставил его мелко вздрогнуть и повернуться.

 

Алек. В накинутом кителе, то ли тоже не спавший, то ли наоборот сладко выспавшийся после того, как вытер им пол, махнул ему и вытащил изо рта двумя пальцами сигарету. Другой рукой он сжимал мокрый резиновый шланг, толчками разливающий воду в траву крошечного газона вдоль стены здания.

— Привет. Как рука?

В его голосе было едва ощутимое сожаление.

— Привет, — помялся Гастон, но сделал пару шагов по крыльцу, сойдя на ступень ниже. После всего случившегося он ждал увольнения, а не подобных вопросов. — Эм. Зашивать пришлось... Но ничего.

 

Бэнни зашил. Пока Гастон прикладывал холод к глазу, Николас мялся-качался на твердом стуле под его боком — в суматохе, пока остальные, сбежавшиеся на вопли, волокли Харьяна к машине, он успел оттащить Николаса с прохода, чтобы его не зашибли. И дать ему хорошенько по заднице.

От злости или же нет, он даже понять не успел, что вело его руку, но выдрав его, а затем зажав у стены, заслоняя собой, он был готов защищать «своего» до последнего.

«Чувак, успокойся, я помогу тебе...».

Во всяком случае, так, наверное, это выглядело, когда Бэнни приблизился.

 

— Бенито вообще-то, — поправил тот, отнимая от его раны окровавленную тампонаду. — Бенито Ренци. Но все зовут «Бэнни».

Вблизи от него сильно пасло бриолином, который он видимо не смывал с волос даже на ночь.

— Любишь рок-н-ролл? — Гастон хотел сделать жест на манер Элвиса, намекая на его прическу.

Бенито чуть улыбнулся.

— Не Муссолини же, — и коротко рассмеялся, махнув головой от его раны, чтобы не надышать в нее.

 

— Бэнни шьет аккуратно. Будешь курить?

— Нет. Не курю.

Гастон потер живой глаз, голова чертовски болела и он был готов уснуть стоя, припав на любую поверхность.

— Карим не донесет на тебя, — сказал Алек.

— А?

— Он не стукач. И остальные не донесут. Когда он вернется, будете нормально общаться.

Харьяна еще тогда, ночью, отвезли в приемный покой местной санчасти. Хотя он был в сознании, после пойманных лбом почти двух с половиной фунтов стали, стоило убедиться, что он не помрет. Ни о какой легенде для объяснения невероятной природы данного инцидента Гастон особо не думал, да и желания не было.

 

Алек облил водой дальний угол своих насаждений. А затем вновь украдкой взглянул на него, пока Гастон смотрел вдаль на вышащийся за постройками Эргастулум.

— Знаешь, у меня есть точно такая же.

— Что?

— Кофта.

Гастон оттянул ворот своей армейской толстовки с выцветшим гербом и поднял взгляд на него.

Алек усмехнулся с сигаретой между губами.

— Форт-Брэгг, — подсказал он. — А ты?

— Форт Джордж Мид, — и Гастон разволновался. — Но я из Делавэра... 

— Синяя курочка, — немного смеясь, Алек выпустил дым изо рта. — Прости, что швырнул тебя на пол.

Гастон вскинул пальцами ирокез надо лбом:

— Ты мог бы быть долбаным полузащитником, Кардинал.

— Уф, никогда не любил футбол...

— Серьезно, Национальная лига по тебе плачет.

Они замерли и замолчали, смотря друг на друга, чувствуя, как говорит повисшая между ними тонкая, как родство, связь, ощутимая, только когда ты даешь слабину и позволяешь себе хоть на секунду допустить мысль, что хочешь вернуться домой.

Алек смутился. И Гастон тоже следом.

— Я сказал тебе, но вообще, здесь не принято нарукавниками светить, и я не хочу, чтобы меня тревожили остальные. Так что на людях давай обойдемся без шуток про «освобождение угнетенных».

— Я знал, что мне не показалось... — он еще ночью понял, что имел дело не просто с отличником боевой подготовки. Не светить нарукавниками? У этого, вероятно, прямо на коже под рукавом была выжжена пика родного подразделения... Что, черт возьми, зеленый берет делал здесь? — Это большая честь. Сэр.

— Ой-ей-ей. Этого не нужно, капрал, — Алек напрягся и его лицо дернуло тиком. — Не нужно.

— Но вы...

— «Ты». Я все долги отдал, — он снова весь дернулся, но более крупно, и затушил сигарету. — Все в прошлом...

Гастон замолчал. Алек был, конечно, не таким старым, чтобы отметиться в турах в Корею, ветераны которой даже в гражданской памяти оставались одними из самых скрытных и высокоагрессивных невозвращенцев, но контуженые среди своих, где бы он ни служил, были обычным делом. Как и алкоголизм — профессиональное заболевание, говорившее с миром, порой, даже чаще своих носителей.

 

Вернувшись, он живо растолкал Николаса, чтобы сгонять его и самому сходить в душ без свидетелей. Споткнувшись об это нервозное представление еще прошлым вечером, он твердо решил, что нечего давать повод для переглядок, пока глаза видят буквально на уровне ниже пояса. Успеет еще, когда вырастет, а то пока было не по себе до блевоты.

 

Отмывшись (все же они очень долго были в дороге), он как следует выбрился, осмотрел правый «глаз»: стер размокшие выделения из слезника, вытянул уже отмершие ресницы, через боль в нераскрывавшихся синих веках убедившись, что ни одна не попала вчера во внутрь.

Затем отвел Николаса обратно в пустую комнату, выдав ему чистые вещи из рюкзака.

— Быстро одевайся и жди меня.

И пошел в кастелянную.

 

Униформа тут был всесезонной, насколько он понял, роясь по ящикам. Серый верх, серый низ, — городской комуфляж, хоть и не совсем подходящий для желтого города, скорее всего, из пожертвований. Сент Марк говорил вчера так же, что на складе была лишняя обувь на выдачу, если понадобится, но ему не было нужно.

Гастон сунул руки в ящик по локти. Все было постиранным, чистым, но состояние формы, несмотря на добротную ткань без прорех и поедов молью, казалось лежалым, ввиду отсутствия хоть каких-то стараний складывать «лицо части» хотя бы рассортированным по размеру. Впрочем, у него не было времени привередничать, так что, найдя ближе ко дну ящика китель с незамятыми лацканами, Гастон примерил его и взял, разложив на гладильной доске, стоящей у стенки. Туда же чуть позже он положил брюки-карго и пару комплектов нательного черного цвета с воротниками под горло. Утюг, благо, работал и хорошо грелся.

 

Он представлял, что собирает себя как оружие.

 

— Как эта часть называется?

— Кожух.

— К какой группе относится?

— Ствольной.

 

С педантичностью отутюживая каждый шов, проходя вокруг каждой пуговицы, с изнанки, Гастон представлял, как знакомая бесхитростная формальность армейских порядков утягивает, словно нить края раны все его разобщившееся, расстроившееся нутро.

 

Он неправильно поступил вчера. Слишком сильно закрылся. Создал неправильное впечатление. Притащил в военную часть, как заразу, с гражданки моллюсковую терпимость с намерением продолжать обволакивать бескожим бесформенным тельцем так и эдак каждое ранящее неудобство. Блажь для людей особого склада ума и достатка.

 

Его профессия, только почуяв подобное, брала кривой нож и выскабливала из себя любое слабохарактерное дерьмо. Это был залог ее выживания и выживания каждого отдельного индивида, поэтому, — докучи, что его сослуживцы здесь были нищи, — они были безжалостны. Беспринципны, алчны, агрессивны и, порой, откровенно больны на голову. А еще они были убийцами. И, как и он сам, обожали расправы.

 

А он приполз сюда, как жертва насилия в полицейский участок... Нарвался. Спасибо Харьяна, что оказал ему долбаную услугу, немедленно ковырнув кулаком по его безголосой мутненькой оболочке, очевидно, издалека разглядев под ней что-то приглохшее за давностью лет.

 

Как проблески самосознания в глазах Николаса.

 

На самом деле, загораживая его своим телом в том коридоре, Гастон был намерен навсегда отлучить его от оружия. Как должен был поступить «хороший родитель». Как ему говорил Дуглас. Лицемер чертов.

Но успокоившись и взвесив все за и против, он передумал. Ситуация больше не позволяла.

 

Схватившись за пистолет первым, его сын, Николас Браун, политически заявил о своих намерениях, и его сообщение было услышано. Теперь о разоружении не могло быть и речи, иначе его сожрут с потрохами. Застрелят, разденут, отрежут уши и кисти и выбросят так, чтобы он нашел его тело.

Мир никогда не отгораживается в ответ на твою безучастность...

И пусть минует нас такая судьба, — малодушно помолил он, затягивая ремень поверх кителя, застегивая все пуговицы, и уповая в душе на свою единственно настоящую «церковь».

Повязка, которую пришлось чуть ослабить над ухом, прикрыла разлившийся по его морде след от побоев.

 

Возвращаясь в жилое крыло в мыслях, хватит ли ему времени натереть сапоги воском, и проходя мимо места ночной потасовки, Гастон вдруг споткнулся о высохшие следы собственной крови. Этот красный полька-дот на полу, размазанный кое-где, одним своим видом чуть не выбил ему едва держащуюся опору. 

Все из-за недосыпа — осадил он себя. Но в итоге свернул к умывальникам и, намочив комок туалетной бумаги, опустился на корточки, принявшись тщательно оттирать особенно крупные пятна.

 

— Теперь вижу, почему капитан взял тебя... Браун, верно?

 

Отвлекшись, Гастон поднял голову — то ли он глубоко занырнул в свои мысли, то ли за ним снова следили, но над ним вдруг нарисовался бесшумный обмундированный полумесяц.

 

Ближний восток. Уже третий здесь, насколько он смог рассмотреть с прошлого вечера, с чистыми, не заколотыми тату руками и такими же чистыми сапогами, что выдавало обычно недавних выходцев из регулярных формирований.

— Ты чего, дневалишь по доброй воле с утра пораньше? Господь с тобой ползать здесь на карачках, с ума сошел? Засмеют.

Чувствуя, что его раздражимость смягчилась, Гастон качнул головой:

— Я... — моргнул он, поднимаясь и чувствуя боль под повязками на глазу и руке, — не, с меня тут накапало ночью. Не хочу, чтоб паломничество устраивали.

— Это ж толчок, сюда все паломничают.

— Ага, — Гастон выпрямился, пряча порозовевший комок бумаги в карман. — Забей, не спрашивай.

— Хорошо. Вот, Шосетт велел передать, — обшарив его темным масляным взглядом, тот бросил ему в ладони связку ключей. — Арсенал, склад, архив, стрельбище... Тебе точно будет чем там заняться, поверь уж.

— Спасибо, — кивнув, Гастон обогнул его, намереваясь уйти, но товарищ с его прищуром на один глаз и грубым акцентом, увязался за ним, так что пришлось продолжать разговор: — Я, правда, жду, что это мною займутся.. Следствие ваше.

— Из-за вчерашнего? Не, это же надо написать рапорт, подать его... У всех неразборчивый почерк...

— Как там Харьяна? Врачи уже что-то сказали? Серьезно все?

Его куда больше интересовали общественные настроения.

— Средне. Расшибло его хорошо, но обошлось без осколков в носу, пару недель поваляется.

— Хорошо.

Молча пройдя с ним до комнаты, тот снова задал вопрос:

— Не пойдешь в общую?

— А что, меня уже ждут?

— Ну... — тот усмехнулся и заткнул руки в карманы.

Когда Гастон открыл комнату, Николас шустро подобрал себя с пола.

Он сам оделся, хотя его футболка была вывернута наизнанку, и теперь замер, ожидая его указаний.

Мотивированный и послушный. Золото, а не ребенок.

— Ты готов?

Золото кивнуло.

— Всем очень интересно, конечно... — вновь подало голос его непрошенное сопровождение. — Что был за кипиш.

Гастон закрыл дверь на ключ, пока тот пялил глаза на Николаса, шаркающего по полу:

— Идем.

— Кстати, если хочешь пожрать, тебе лучше поторопиться. Соседнее здание, всех после восьми тридцати гонят и не хотят видеть как минимум до полудня. Мы там прикормленные, но забредает народ и из смежных подразделений, если тебе это важно. А, и не флиртуй с нашей Лючией Хуане, на раздаче такая, — он показал руками объем вдвое больше себя, — а то Бэнни закатит истерику.

— Да, мне бы часами обзавестись, нет привычки носить, — Гастон показал на запястье.

— Я могу дать тебе, без проблем.

— Спасибо. Прости, как тебя..? — он не помнил, чтобы этот мужик представлялся ему прошлым вечером.

— Надир. Над, — отчеканил он. — Приехал сюда в семьдесят четвертом, после «Атиллы». Мой первый тур за границу.

— Я читал об этом в газетах, — Гастон на ходу пожал ему руку. — Боргезе вывели из игры месяц спустя после вашей «Атиллы», вы глубоко резанули черным полковникам шею.

— Какая шея, я тебя умоляю, они полпальцем отделались. Все знали, что будет, когда мы высадись на Кипре, а почему? В ООН-овских миротворцах служат одни и те же, — Надир сымитировал на себе отрезанную фалангу, — они знают прекрасно, и мы тоже, и Вашингтон ваш знает, если мы уже там — наш брат не будет вести разговоры. Будет зачистка. Так мы работаем. Сорок восемь часов на эвакуацию, бегите или мы вас найдем. Почему-то все до сих пор удивляются.

И он смешливо развел руками.

Гастон прыснул от тронувшей его легкости. Впервые за столько времени полущить кости верхам, обсуждая расхожий минувший опыт заграничных полетов, которые были ему теперь недоступны, было и освежающе, и ностальгично. Правда, это недолго продлилось.

— Скажи, — Надир слегка скособочился в его сторону: — чего Бонелло трещит все утро про то, что ты разрешаешь своему сумерку звать тебя «папочкой»?

И кивнул головой за плечо.

— Кто? — не понял Гастон.

— Исмаэль. Я бы на твоем месте приложил его посильнее, а то, знаешь, упадет его болтовня кому в уши, потом не отмоешься. Но серьезно. Ты действительно позволяешь этому так себя звать?

Гастон оглянулся на Николаса и тот без указки нагнал их.

— Поверь, ему можно.

Реакция этого типа заинтересовала его.

— О. Он от этого типа... послушнее?

— Если бы, — хмыкнул он.

И завернул в общую комнату первым, монотонно отвешивая:

— Всем доброе.

— О, папа в здании...

Кто-то ему посвистел и похлопал, перебив матч, транслируемый по телевизору.

— Ну, что, обменяемся шпильками сразу?

Не собираясь задерживаться, Гастон подошел к стене с информацией, вытащил шариковую ручку и дописал свое имя в список дневальных, когда вдруг услышал:

— Твой хозяин зубы тебе не вырвал, мелкий кусок дерьма?

Замешкавшегося на входе Николаса шугнули резким наигранным выпадом, но тот не понял и слабо отреагировал.

— Смотри, не боится!

Да твою мать...

— Так, немедленно подойди! — вмешался Гастон, быстро вернувшись к нему. Говорившего он не знал.

— Не боишься, паршивец, что мы тебя трахнем прям здесь?

Ожидаемо. Чего Гастон не ожидал, так это того, что Николас вдруг ответит:

— Это я тебя трахну, — астматически прохрипел тот, выгнувшись от усилий.

Под выкрики «Йо-о-у!», «Подгузник не урони!», «Ты хоть знаешь, чем это делается?» и прочее улюлюканье, Гастон сгреб его за плечо, наклонился почти что нос к носу и прошипел:

— Николас, закрой рот.

К его облегчению, инцидент всех скорее повеселил и никто не воспринял сказанное всерьез, хотя это вполне можно было расценивать как вербальную инициацию.

— Берегитесь этого парня! — звонко протянул Бэнни.

— Хорош, еще поживет, может быть даже мужиком вырастет.

— Учись, Исмаэль!

Тот расходился в ответ:

— Да об этом я и толдычу все утро, сами не видите?! Эта тварь не слушается его! — Исмаэль плохо выглядел и не слишком твердо стоял на ногах. Ночью, пока Бэнни зашивал его руку, он все это время сидел напротив, прижимая к затылку лед. Темный албанский тип, с характерной для них хрящеватостью черт и грустно опущенными бровями. Вроде не тупое лицо, в отличие от поступков. — Карим в больнице. Мы должны донести капитану, или что, будем ждать, пока оно кого-то из наших убьет?

— Харьяна свернет тебе голову, если узнает, что ты ославил его таким образом. Особенно, перед Шосеттом.

— Я вообще, если честно, не понял, кто кого уработал.

— Да пацан, кто. Вишь, за слова отвечает.

— Погоди, Исмаэль, разве ты не был там как второй нападавший? — ядовито спросил его Вайет, сгребая себя в охапке локтями вперед.

— Боже, да какая разница, эта сумеречная дрянь пыталась его застрелить!

 

Это была правда. Что подталкивало его на тропу, на которой рано или поздно, наверное, оказывался любой, у кого были дети. Конечно, будь Николас человеком, у них были бы беды поменьше: сломанная игрушка или драка в песочнице...

Он вздохнул:

— Я прошу прощения за него, — привлекая Николаса к себе, Гастон накрыл рукой его голову, перебрав темные волосы между пальцами.

— В жопу засунь себе свои извинения! Он нацелил оружие на человека!

— Он защищает меня не потому что так хочет. Их инстинкты сложно заткнуть, а у этого еще и своих мозгов пока мало.

— Ты хочешь сказать, что он тебе не подчиняется, Браун? — спросил один из типов, сидящих у телевизора.

Второй подхватил:

— Что будешь делать, если это повторится?

— ... я хочу сказать, что я знаю, что дисциплина хромает, — окинув всех взглядом, особо задерживаясь на Исмаэле, Гастон продолжил: — на самом деле мой сумеречный глухой и ни черта не слышит, что ему говорят. Но я знаю, как донести до него, что нужно. Я ведь его папочка... Он сделает все, чтобы угодить мне.

— Хех, ты это так говоришь, будто...

— Так это не просто треп?

— А че он у тебя узкоглазый-то?

— Приемный, наверное, — не удержавшись от грубости, Гастон нарочито пожал плечами. — Что за тупые вопросы...

— Чувак, ты серьезно сунул в сумеречную телку?

— Даже не один раз, — в его голос замешалась чванливость, и взъерошенный под его рукой Николас задрал кверху нос, жмурясь и морща брови. — Более того! Я кончил в сумеречную телку. А это — мои призовые за точность. Плоть от плоти моей, самое ценное, что я взял от нее, — он вытер ладонь об штанину. — Она могла бы родить мне еще парочку, проживи чуть подольше.

— Ты больной... — лицо Исмаэля подернуло отвращением.

— Не-ет, — и Гастон демонстративно взял Николаса за щеки под подбородком. — Сам видишь, с первого раза получился нормальный, с руками-ногами.

Те, у кого с чувством юмора было получше, начинали посмеиваться, но у большей части присутствующих нейтралитет вновь опал в на всякий случай опошленное осуждение.

— Хочешь сделать хорошо, сделай сам.

— Как там на Северных называют тех, кто грешит пеженьем сумеречных уродок?

— Фельд-ебели.

— Говорят, высокоранговые сумеречные бабы обожают наших парней.

— Кто, кто это говорит? Что за люди это, черт возьми, говорят?...

— Явно не анти-эс, они от одного вида гильдийских под себя ссутся.

— Так те ебут их ботинками в жопы, а следом и мужики их. Это тебе не детишек трехлетних щемить.

Не сводя с него глаз, Исмаэль кинул поверх их чеса:

— Если бы Майк не ушел, они бы с Каримом тебя вдвоем так нагнули...!

В ответ Гастон резко понизил голос:

— Майкл ваш, как я понимаю, не развалился бы подо мной, ноги раздвинув, да?

— Че-ел... — Вайет присвистнул.

— Что ты рассказываешь, фантазер? — осадил Бэнни, сидя и трепыхая ногой, закинутой через колено, — Харьяна давно завязал с анти-эс. И Майка любимого твоего нахер слал еще чаще с тех пор, как тот спутался со спекулянтами в Эргастулуме.

— Пошел ты, Бэнни, — ощерился Исмаэль. Его синяки под глазами стали темнее и он вновь обернулся к Гастону. — Будут другие. Те, кто послушают. И вне очереди прикончат твоего выблядка.

Гастон не хотел оставлять ему последнее слово, но в комнату вошел Алек, затягивая разгрузку на теле:

— Я не пойму, почему не заводимся до сих пор? — спросил он удивленно. — Гюрсой!

Соскочив с места, Надир отсалютовал ему на бегу.

— Исмаэль?

— Отвалите. Не надо со мной разговаривать.

— Иди ляг, дерьмово выглядишь.

Патрульные бодро зашевелились, гремя амуницией и напяливая на головы кепки.

Гастон тоже повернулся на выход, но его одернули снова:

— Йоу, Браун, а что, твоя сумеречная шлюшка померла что ли?

— Да. Держать при себе двоих сумеречных слишком накладно.

Он мог позволить себе бросить им кость напоследок, пожалев разве что о том, что не увидел, кто из присутствующих сказал ему в спину:

«А я согласен с Бонелло... Надо было его пристрелить».

 

Первые дни всегда тяжело, он просто пока что не вошел в ритм, — успокаивал он себя.

Столько надо было уладить...

Дойти до рабочего места. Узнать, где что находится. Оценить положение дел.

 

Когда его осанка слабела, Гастон мысленно себя взбалтывал, как глицериновый шарик со снегом. «Снежинки» взвивались и вновь медленно падали, словно из тучи, пока не оседали на дно.

 

Коротко вскинув взгляд вверх — небо снова затянуло промозглицей, — Гастон громыхнул металлическими дверьми арсенала и запустил Николаса во внутрь.

Войдя, сам он не почувствовал спертого запаха сырости, что было хорошо, только пыль и старое масло. Свет был, в вентиляции никто не сдох — работала исправно, на месте дежурного перед окном выдачи нашлись старые книги учета, которые ему надо было отсмотреть, и радиоточка — переносной древний приемник Блаупанкт. Возможно, решил Гастон, устраиваясь за столом, он даже послушает, что там, но позже. Сперва надо было закинуть еды всем ее страждущим.

 

— На вот, — Гастон взял сверток с верха стопки контейнеров со жратвой, которой успел набрать в местной столовке, и легонько подбросил. — Лови.

Малой вцепился в добычу с двух рук.

— Сейчас дам лекарство еще.

Пока он возился с его увеличившейся дозировкой, Николас подтянулся с ногами на оцинкованный ящик, стоящий у стенки, и зашуршал вощеной бумагой. Облизнул сначала ее, потом свои пальцы.

— На, сразу съешь тоже, только не урони.

Взяв протянутую Целебру, Николас странным жестом переложил целую и половину таблетки себе на высунутый язык, будто что-то изображая.

Кривляка.

 

Не собираясь тревожить его сумеречное величество, Гастон привалился грудью на стол. С тоской оглядел отделяющую его от мира решетку. Что за дерьмо в самом деле...

Зашитая рана ныла, а отек на лице был таким сильным, что не дышала одна из ноздрей.

Хотелось выпить. Нет, даже не так. Страшно хотелось бухать.

Давненько он не испытывал настолько отвратно сильную, скребущую вдоль желваков тягу...

 

— Эй, — обернувшись, Гастон махнул Николасу. Тот поднял взгляд, ловя ртом подтекающий с хлеба яичный желток. — Я буквально на полчаса закрою глаза, иначе у меня голова треснет. Не убейся тут ради бога, потом мы поговорим, как жить дальше.

И, не дожидаясь ответа, опустил лоб на сложенную перед собой здоровую руку.

 

Он вспоминал Йемен. Объедающую кожу пустыню.

То, как они взводом стояли в ожидании штурма. Молчали, прислушиваясь к окружению. Время от времени оборачивались друг на друга, прищуривая глаза от песка. В конце концов Дуглас сдвинул на глаза шляпу.

— Вот есть у тебя мечта, Браун? — как бы между делом усталым тоном подбросил он и потер бритую щеку.

Вопрос отрешенно повис в молчании. Гастон видел, как тот слегка задрал голову — его взгляд был направлен куда-то за лежащие вдалеке гряды, поросшие дикой растительностью. Если бы не колыхающийся брезент и ругань на дозорном посту, было бы совсем тихо. Даже шакалы не выли.

Гастон постарался стряхнуть песок с задней стороны шеи, но она была слишком влажной:

— Да, есть, — без особых раздумий сказал он, подняв взгляд туда же. Только чтоб поддержать разговор, не более.. — я хочу...

 

Пожевав губы и хмыкнув, он медленно сел на корточки. Выдернул какой-то торчащий в песке стебелек, с хрустом песчинок перекатив его между пальцев, и бросил обратно.

— Я просто думаю, неплохо было бы стать капитаном однажды? Собрать свою труппу...

Забавно, что именно это первым пришло ему в голову. Но и разговор этот был не серьезным, а так...

Дуглас повернулся к нему:

— О, Нильс, невысокие у тебя запросы, — хохотнул тот. — Хотя... Не, если под этим ты подразумеваешь стать однажды вторым Денаром... Майком Хоаром или Уилльямсом, м.. — он снял шляпу, обмахнувшись ею как веером, вытер от пота лоб, — как там его звали.. Тэффи! Тэффи Уильямс, да... Но тогда тебе надо менять географию. Говорят, для Денара тут были тусклые годы, ты знаешь?

— Ну, прошлый год мы тут тоже реально не делали ни хрена.

— Денар вот со скуки взял под опеку войско имени их имама.

— Так мы же с ними воюем сейчас.

— Иронично выходит, да?

Гастон усмехнулся, потерев пальцем носок берца. Дуглас продолжил задумчиво:

— А что, покатаешься по Родэзии с местными, я слышал, после Вьетнама янков там отрывают с руками. И вот тебе звание.

— Кто сейчас о Родэзии не говорит...

— Ангола, Катанг...

— Не дай бог.

Съев смешок, Дуглас беззлобно поддел его:

— Побегать каких-то лет десять-пятнадцать, а позже осядешь. Слыхал про Коморские острова?

Гастон обернулся, смотря снизу вверх, и почесал нос:

— Я слышал, что чьи-то люди там основали коммуну.

Дуглас кивнул, подтверждая:

— «Шестое коммандо», денаровцы. Прилетели, вывалили валюту, вскладчину понакупили земли — слышал, все местные на них одних пашут и рады, виданное ли дело, такие вливания в экономику поступают. Настоящая аллея дворцов...

Гастон оперся ладонями на колени и выпрямился, сунул руки в карманы.

— Да не хочется мне оседать, — протянул он, — ну, будет у меня два дворца и три жены, а что дальше? — и снова взглянул на каменную гряду вдалеке. На фоне теплящегося за ее краем рассвета она показалась ему совсем черной.

Затем обернулся, через плечо наблюдая, как Дуглас подошел к фонарям, висевшим позади них, снял один, постучал об ладонь. Следом дунул со свистом в щель в корпусе и протер рукавом цветное стекло.

— Пить, писать книги, — он дунул повторно и повесив фонарь на прежнее место, с щелчком помигал им. — Семью в конце концов завести.

Пошел ко второму.

— Бухать я и в рабочее время могу при желании, скажешь тоже, — зевнув, Гастон скрестил на груди руки. — Смешно...

И задрал голову, смотря в небо, темное, висящее низко, как полог. Тело испытывало его — от зевка стало как будто зябко. Повторно щелчки за спиной — мигающий свет, тяжкий вздох Дугласа. Встряхнувшись, когда он подошел, Гастон вытер потной ладонью лицо, поцарапанное песком, так что кожу кое-где защипало, и вдруг обернулся на сторону.

— Что там?

До них донесло звуки увещеваний кого-то блевавшего рядом с пластиковыми баками, которые были заполнены чистой водой.

— Позавчера Вику голову напекло. Солнечный удар, кажется.

— А с утра Сана, — равнодушно отозвался Гастон.

Сам он тоже уже на протяжение пары недель чувствовал смутную тяжесть в башке, намекавшую на недосып, но вероятно возникшую из-за вновь подскочившей температуры.

«Чел, ну же…» — говорил кто-то тихо.

Он чувствовал, как под формой ему вдоль позвоночника влажно пристало белье.

— Да, — кивнул Дуглас, — Сана.

А утром был штурм...

— Нет, правда, — спокойно сказал Гастон, — я бы хотел оставаться так, как сейчас, так долго, насколько это возможно.

Он засобирался и Дуглас взглянул на него, провожая глазами.

Гастон небрежно махнул ему на прощание. Настоящая дружба в его глазах, как свидание с женщиной, длилась всего одну ночь.

 

— Если я смогу продолжать заниматься своими делами до конца жизни, я буду абсолютно счастлив.

 

Он так и не смог решить, выдрать ему листок с его номером телефона из своей записной книжки или же нет.