Доспехи (II) (джен)

— Гарриет, — шепнула Гермиона.

Гарриет, не открывая глаз, потянулась. Она не знала, сколько так пролежала, уткнувшись в Гермиону, но, слушая ее тихое дыхание, чувствуя, как двигается ее грудная клетка, ощущая знакомый запах кондиционера, которым мама Гермионы постирала ее одежду совсем недавно, Гарриет поняла: тугие лозы огорчения, тревоги и злости разошлись в стороны и увяли.

— Гарриет, — повторила Гермиона, — а помнишь тот набор косметики, который Сириус подарил тебе на Рождество? Может, достанем его?

Гарриет вздохнула. Она так бы и валялась с Гермионой, и никакая косметика ей не была нужна. Но раз уж Гермиона, снисходительно относившаяся ко всем девичьим штучкам вроде косметики и украшений, предложила Гарриет достать ее набор, это значило, что она очень хочет развеселить Гарриет. Как она могла отказать?

— Ладно, — нехотя согласилась Гарриет и отползла от Гермионы ме-едленно — как гусеница от вкусного зеленого листочка. — Он в сундуке.

Она порылась в сундуке, спрятав от взгляда Гермионы дневник Снейпа и бережно уложив его поглубже, и наконец достала большую коробку цвета пыльной розы.

— Вот, — Гарриет вернулась на кровать и положила коробку перед Гермионой. Та уже сидела в позе лотоса. — И что ты хочешь с этим делать?

Гермиона деловито открыла коробку, и брови ее подпрыгнули. От деловитости не осталось и следа — она глядела на содержимое с полной растерянностью.

— Ага, — догадавшись, о чем думает Гермиона, сказала Гарриет, — Сириус уж если дарит, так дарит. Половину всего я и сама не знаю. Подожди… — она забрала коробку из рук Гермионы и принялась вытряхивать оттуда косметику. — Внизу должен быть журнальчик, там есть всякие описания.

На кровати быстро выросла груда из теней, помад, блесков для губ, тушей (зачем целых две?), лаков для ногтей, румян, это… кажется, пудра?.. а еще был тюбик, который вроде назывался тональным кремом (Гарриет искренне не понимала, зачем мазать на лицо крем того же цвета, что и твоя кожа), и всяких других штучек. На дне коробки наконец показался глянцевый журнал в плотной обложке.

— Вот, — торжествующе произнесла Гарриет, достав журнал и вытянув его в руке как победный флаг. — Считай, это наш новый учебник.

Гермиона фыркнула. Конечно, она не признавала за книгу ничего, где было меньше трехсот страниц.

Они склонились над плотными листами, внимательно изучая яркие картинки и обмениваясь комментариями. Вскоре Гарриет теория надоела. Она отодвинулась от журнала и схватила блеск для губ нежно-розового цвета.

— Смотри на меня, — скомандовала Гарриет.

Гермиона удивленно захлопала глазами, а Гарриет открутила колпачок, быстро оглядела кисточку и принялась красить Гермионе губы.

— Ты… фто… делаеф? — спросила Гермиона, стараясь не разжимать губ.

— Подчеркиваю твою естественную красоту! — процитировала Гарриет журнальчик. — Этот оттенок — твой маст-хэв на все случаи жизни!

Шаг за шагом, Гарриет аккуратно нанесла на лицо Гермионы блеск, тушь и немного румян. Она очень боялась переборщить, как случилось с ней еще на рождественских каникулах. Тогда Гарриет намазалась яркой помадой, блестящими тенями и была похожа на… ну, на тех женщин, которым Сириус иногда подмигивал на Карибах, но которых никогда не угощал коктейлями.

— Вот, — Гарриет потянулась за зеркалом, — кажется, неплохо.

Гермиона взяла зеркало, глянула в отражение — и замерла. Она не говорила ни слова — только поднесла пальцы к щеке, будто проверяя, ее ли это лицо. Гарриет задержала дыхание, но через секунду по взгляду Гермионы поняла: нет, она не напортачила.

— Красавица! — прокаркало зеркало, и Гермиона чуть не выронила его. — Ах, какие глазки! Ах, какие щечки! Зубы лучше прячь, а вот губки хороши.

Гермиона уставилась на Гарриет.

— Волшебное зеркало, — она пожала плечами. — Про зубы не слушай, оно мне тоже ерунду говорит. Неровно сделаю хвост, так оно мне: «Ну разве девочка может выйти в таком виде! Как неопрятно!» — Гарриет скорчила рожицу, передразнивая зеркало.

Гермиона снова посмотрела на себя. И снова — долго, не отрываясь, словно видела себя впервые.

— Спасибо, Гарриет.

Гарриет опять пожала плечами.

— Ты правда красивая.

Гермиона залилась румянцем:

— Нет, нет, я… вот ты… ты красивая.

Гарриет смущенно улыбнулась. Чтобы прогнать неловкость, она снова схватила журнальчик и открыла первый разворот с прическами. На картинках мелькали всевозможные хвостики, косички, локоны — все от простых «за пять минут» до сложных укладок.

— Давай сделаем мне прическу. Такую, чтоб Малфой обзавидовался.

Они захихикали, вспомнив зализанную макушку Драко, и стали листать страницы. Наконец они нашли косичку, которая понравилась обеим, и Гермиона с энтузиазмом подхватила расческу.

— …и я говорю: «прямо у тебя на лбу», — с хохотом рассказывала Гарриет, пока пальцы Гермионы аккуратно сплетали ей пряди. — Ты бы видела, как он улепетывал от меня!

Они смеялись и болтали, пока Гермиона плела Гарриет французскую косу, а Гарриет время от времени листала страницы, показывая Гермионе то одну, то другую прическу. Вдруг взгляд ее замер, и она, как зачарованная, уставилась на страницу.

Модель на картинке казалась такой серьезной. Невозмутимой. Не притворялась, не играла — просто стояла и смотрела так, будто весь мир мог рухнуть, а она бы даже не моргнула. «Вот бы и мне так, — мелькнуло у Гарриет. — Чтобы никто не видел, что внутри. Чтобы ничего не ранило». На секунду внутри вдруг стало тихо — ни тепло, ни холодно, просто никак. Она коротко поежилась.

— …выпадает прядь, придется сделать покороче. Ничего же?

Гермиона что-то говорила, но Гарриет уже не слышала. Она снова впилась взглядом в картинку, и в ней словно забурлили горячие источники — она даже почувствовала, как тепло поднимается откуда-то из живота к груди. Вот какой она хотела быть. Вот какой хотела казаться.

Она решила.

* * *

Гарриет никак не удавалось очистить сознание.

— Вы не стараетесь, мисс Поттер, — сказал Снейп с раздражением.

Гарриет старалась. Правда старалась. Она же не виновата, что у нее так много мыслей и все они яркие, как пчелы, и жужжат так же назойливо.

— Я стараюсь! — воскликнула Гарриет. В груди расплескалась обида. Раз он видит ее мысли, почему не видит, что она старается?

— Нет, не стараетесь, — с нажимом повторил Снейп. — Вы витаете в облаках и думаете о чем угодно, кроме задания. Я теряю терпение, мисс Поттер.

Гарриет надулась. «Будто оно у тебя есть, это терпение», — подумала она, взглянув на него исподлобья. Судя по тому, как он посмотрел на нее, эта мысль от него не укрылась. Ой.

Она спрятала глаза и съежилась, обняв себя руками. Как ей надоели эти «Очистите сознание, мисс Поттер»! Почему нельзя было снова устраивать Снейпу ловушки и учиться считать пульс по его запястью — как раньше?

Нет, она, конечно, знала, почему. Он объяснил это еще на прошлом уроке. Все, что он говорил, казалось таким разумным. И все равно… она просто не хотела. Она молчала, подбирая слова. Как объяснить человеку, который ничего не боится, что такое бояться потерять не вещь, не место, а... тепло?

— Я не смогу правильно объяснить, — сказала она извиняющимся тоном. — Просто есть всякое... хорошее. У меня этого раньше не было, а теперь есть, и я...

Она не договорила — горло отчего-то сжалось.

— Как бы, — продолжила Гарриет, сглотнув, — вот это. Все это. Гермиона, Сириус, Ремус, даже просто ветер и трава... Я чувствую их здесь, — сказала она и прижала ладонь к груди, туда, где билось сердце. — Когда я с Гермионой, у меня внутри... тепло. Как будто пьешь горячий чай. Или когда Сириус смеется, а Ремус гладит меня по голове. Или когда я читаю учебник и вдруг понимаю что-то новое, у меня тут, — она снова коснулась груди, — фейерверк. И лес. Лес, трава, по которой проходит рябь от ветра... Я ложусь на траву и закрываю глаза, и лучи солнца согревают мне лицо… и все правильно и хорошо. А если я научусь… если научусь, все это станет... никаким? Вдруг здесь, — она прикоснулась к коже над сердцем в третий раз, — станет пусто?

Она ждала, что он немедленно скажет что-нибудь строгое, как всегда. Но он не сказал ничего. Просто смотрел. И в этом взгляде не было ни холода, ни колкости — только тихое, странное внимание, от которого у нее вдруг защипало в носу.

А потом Снейп моргнул, и что-то в его лице сдвинулось, и он стал таким, как всегда.

— Я уже говорил вам — этого не произойдет, — сухо сказал он. — Бесчувственность — это роскошь, которую никто из нас не может себе позволить, мисс Поттер. Особенно вы. Ваша... эмоциональность — это и ваша слабость, и ваша сила. Вопрос лишь в том, кто будет ею управлять — вы или те, кто хочет вам зла. Вы понимаете?

Он вперился в нее взглядом, словно хотел просветить рентгеном и убедиться, что смысл его слов дошел до каждой ее клеточки. Внутри головы Гарриет задул ветер, покатились шары перекати-поля. У каждого из шаров был свой вопрос: «Моя сила? Он видит во мне силу?», «Слабость? В чем она?», «Никто не может позволить себе бесчувственность? Даже он?», «Он что, правда видит в моей эмоциональности силу?», «Особенно я — это что значит?». И все эти колючие травяные шары катились по ее воображаемому полю и, подгоняемые ветром, сталкивались и перепрыгивали друг друга, а Гарриет не могла вымолвить ни одной толковой мысли.

— А... — наконец выговорила она, — а если у меня не получится? Если я не смогу научиться?

Снейп сжал губы в тонкую нитку — они даже побелели.

— Тогда, мисс Поттер, вы обречете себя на участь открытой книги, которую каждый желающий сможет читать и использовать против вас. И против тех, кого вы так любите.

Гарриет вздрогнула. Он произнес это безжалостно, но в его глазах не было насмешки. Только неумолимая реальность. Она снова сжалась.

— На сегодня хватит, — вдруг сказал Снейп. — Вы как следует подумаете о том, что я вам сказал, и на следующее занятие придете подготовленной. Я буду крайне разочарован, если этого не произойдет.

Все еще обнимая себя, Гарриет покачала головой и крепче сжала пальцы на плечах, будто боялась рассыпаться. Все, все, что угодно, лишь бы не разочаровать его.

По лицу Снейпа будто пробежала маленькая щеточка — разгладила самые сильные морщинки, расправила брови. Его лицо вдруг смягчилось. Снейп оглядел ее с головы до пят и собрался что-то сказать. В Гарриет вспыхнула надежда, что это будет что-нибудь доброе — он ведь на самом деле не хотел ее расстраивать, да?

— Вы опять надели длинную юбку, — сварливо заметил он.

Гарриет опешила. Э-э-э?

— Сэр, сегодня суббота… Это не запрещено.

— Вам — запрещено. В прошлом году вы несколько раз чуть не покалечились на лестницах.

Гарриет вытаращилась на него. Даже для Снейпа было чересчур запрещать ей носить одежду, которая не нарушала школьные правила. Не зная, что на это ответить, она выпалила:

— А вы не съели десерт на пиру.

Они поменялись местами: теперь ей удалось застать Снейпа врасплох. Наконец-то!

— Даже не взяли, — добавила она.

Снейп вдохнул поглубже и уже открыл рот, чтобы разразиться отповедью, так что она снова выпалила:

— Вы правда читали Гоголя?

Снейп замер. Он выглядел так, будто она предложила ему исполнить танец маленьких утят. Без музыки.

— Любой волшебник с претензией на образованность хотя бы раз открывал «Вия», — наконец выдохнул он. — Но вам, мисс Поттер, я советую сосредоточиться на юбке, а не на моих литературных вкусах. Она убьет вас раньше, чем вы доберетесь до второй страницы. Смените ее.

Он отпустил ее жестом, и Гарриет смущенно пробормотала слова прощания. Покидая кабинет, она не удержалась и споткнулась о собственный подол — Снейп не забыл яростно прожечь ее взглядом с безмолвным намеком «Я же говорил».

Оказавшись в коридоре, она ощутила, как краснеет — и в то же время внутри все ликовало. Он читал! Гарриет не знала, что с этим делать, но почему-то это было важно. А еще она подумала о том, что Снейп замечает длину ее платья и беспокоится, как бы она не упала, — и всю дорогу до башни Гарриет шла, улыбаясь.

Ноль ей по самообладанию.

* * *

Гарриет с нетерпением глотала яичницу. Сегодня. Посылка придет сегодня. Сегодня все и произойдет.

В Большом зале царило оживление: ученики давно уже проснулись и с охотой завтракали. Сидни Фоссет развлекала соседей по столу новыми шуточками, из-за которых у Падмы Патил тыквенный сок лился из носа. Энтони Голдштейн ухаживал за Лиззи Турпин: накладывал ей всего и помногу, так что еда уже выглядывала за края тарелки. Лиззи в последнее время была сама не своя: грустила и мало ела, так что Энтони ходил за ней как привязанный и то пытался впихнуть в нее круассан, то завлечь в душевный разговор. Гарриет улыбнулась очередной неприличной шутке Сидни и подумала, что надо бы рассказать ее Джорджу, а Гермиона поджала губы — прямо как профессор Макгонагалл.

Завтрак подходил к концу; кое-кто, проспавший, вбегал в зал и с жадностью хватался за еду, торопясь прикончить ее до того, как та исчезнет. Вдруг в пестром гуле Большого зала что-то блеснуло — в зал вплыло яркое, мерцающее пятно. В первый миг Гарриет показалось, что она увидела большую блестящую стрекозу, — на самом деле это была худая женщина в шали из серебряных блесток. На ней были очки с толстыми стеклами — они увеличивали и без того огромные глаза. С тонкой шеи свисали бесчисленные цепочки и ожерелья, а пальцы и запястья украшали перстни и браслеты.

Гарриет присвистнула. «Вот это вкус», — подумала она.

— Ты ее знаешь? — шепнула Гермиона.

— Ага, — кивнула Гарриет, радуясь возможности рассказать Гермионе что-то, чего та не знала. — Это профессор Трелони, ведет Прорицания. Она обычно тусит в своей башне. Мне Сириус говорил.

Профессор Трелони тем временем приблизилась к их столу и встала прямо напротив них. Когда она заговорила, голос ее полился неземным, хриплым ручьем:

— Ах, деточки… Тьма сгущается над всеми вами...

Гарриет показалось, или от Трелони пахло… как от Сириуса, когда он пил вино?

Лиззи, и без того серая, окончательно спала с лица. Энтони сжал кулаки.

— Это зачарованная туча, профессор, — сказал он и кивнул ей кверху.

Гарриет задрала голову: над ними и правда висела заколдованная тучка. Значит, на улице скоро станет холодно и пойдет дождь. Бр-р-р, опять придется закрывать окна в спальне, чтобы Гермиона не простудилась.

Профессор Трелони загадочно хмыкнула и не спеша поплыла к преподавательскому столу. Гарриет вдруг заинтересовалась содержимым своей тарелки — очень пристально заинтересовалась.

— Гермиона, — вполголоса сказала она через минуту, — а ты не почувствовала… ну, тебе не показалось, что от профессора Трелони пахло алкоголем?

Гермиона скривилась — по ее лицу пробежала тень пренебрежения.

— А кто бы не пил с утра, преподавая Прорицания?

Гарриет вытаращилась на нее. У-ух! Гермиона, конечно, не славилась терпимостью к тому, чего не докажешь формулой, но сейчас она заговорила о преподавателе с беспощадностью, какой Гарриет в ней не подозревала. Она покосилась на гриффиндорский стол — близнецы Уизли как раз шептались. Гарриет покачала головой. Влияние Фреда, не иначе.

Наконец под самым потолком, у дверей, появилась Хедвиг, и Гарриет чуть не подпрыгнула, завидев ее.

— Лети, лети ко мне, лапушка моя, — поторопила ее Гарриет. — Вот так, умница! Как я тебя ждала.

Гарриет высыпала перед Хедвиг целую гору лакомств и сразу потянулась к посылке, привязанной к лапкам.

— Что там? — поинтересовалась Гермиона.

Гарриет не ответила, продолжая отвязывать ленточку, запутавшуюся в когтях Хедвиг. Не то чтобы она скрывала всю эту затею от Гермионы — просто… ну просто не хотела говорить раньше времени и все.

— Это… э-э-э… сама увидишь, — наконец выдала она и запихнула коробку в сумку.

Гермиона пожала плечами. Гарриет знала, что Гермионе любопытно, но та умела слышать «нет». Она уважала подругу за это.

— Гарри, а ты не одолжишь мне косметику? — тихонько спросила Гермиона. — Ну, не всю, конечно, а только ту, что мы с тобой использовали тогда, помнишь?

Гарриет вздохнула. Сегодняшний обед уже был испорчен тем, что после него стоял урок Лохкарта. А у Гермионы напротив его уроков были нарисованы сердечки.

— Одолжу, — обреченно сказала она.

Гермиона просияла.

* * *

Трелони болтала уже битый час.

Снейп не слушал — он научился не слушать ее еще в первый год преподавания, — но отдельные слова все равно долетали, как назойливые мухи. С утра она вещала про тучи и тьму, теперь, за обедом, ее репертуар сменился. Она угнездилась на том же месте, что и за завтраком — слишком близко к нему (и слишком опрометчиво) — и бормотала, кроша хлеб в тарелку:

— Гость в доме. Хозяин спит, гость хозяйничает… Не видно пока. Но видно будет… Гость в доме, хозяин спит…

От нее тянуло хересом. Снейп уловил это еще утром — сладковатый, липкий запах, который она, видимо, считала незаметным. «Пьяна с утра, — констатировал он без интереса. — И снова здесь». Это было странно — обычно она не покидала свою башню, а теперь торчит тут с самого завтрака. Что-то выгнало ее из норы. Может, херес кончился. Может, просто надоело общество собственных бредней.

— …гость в доме, хозяин спит…

Снейп сделал глоток кофе. «Какая же ты дура», — подумал он почти с облегчением.

Он не уходил из Большого зала не потому, что ему нравилось общество Трелони. И не потому, что обед был вкусным. Мисс Поттер еще не появилась, а он помнил ее белоснежную сову, которая спикировала к ней за завтраком, привязанную к лапкам посылку — и то, с каким нетерпением девочка распутывала бечевку. А еще он помнил, как Трелони вдруг вошла и встала напротив когтевранского стола — прямо перед мисс Поттер и ее подругами, — и что-то им говорила. Что именно — он не слышал, но вид у нее был до отвращения пророческий. Если она посмела накаркать девочке какую-нибудь беду, он об этом узнает — и тогда Трелони пожалеет, что вообще покинула свою башню.

Ученики уже вставали из-за столов, расходились по коридорам, гул голосов редел. Трелони бубнила. Кофе давно остыл. А он все сидел.

В дверях мелькнула фигура опоздавшего. Кто-то из студентов — явно торопился, но не хотел привлекать внимания. Снейп скользнул по фигуре взглядом — машинально, как обычно сканировал помещение на предмет нарушителей, — и уже отвернулся.

Но что-то заставило его посмотреть снова.

Он не знал, что именно. Что-то знакомое в посадке головы? В развороте плеч? Он не анализировал. Он просто замер, не донеся чашку до рта.

Это была мисс Поттер.

Волосы — черные. Неровные. Прежде длинные, спадавшие по спине тяжелыми прядями, теперь они были обрезаны чуть ниже плеч, и прядь у левого виска казалась на два дюйма короче остальных. Срез был рваный, будто работу выполняли в темноте тупым ножом для вскрытия посылок — мисс Поттер точно стригла себя сама. Цвет лежал чужеродно и ей не шел. Делал бледной, почти болезненной.

Он заметил, как пальцы сжали чашку. Чашка выдержала — он все еще контролировал себя достаточно, чтобы ее не треснуть, — но кофе пошел мелкой рябью. И что это, черт подери, было? Дань уважения какому-нибудь малограмотному маггловскому музыканту, чьи плакаты она без сомнения развесила в спальне? Новая мода среди двенадцатилеток?

— …гость хозяйничает, — донеслось с соседнего стула. — Не видно пока. Но видно будет…

Он отставил чашку. Поднялся и вышел из Большого зала, не глядя больше ни на Трелони, ни на нее. Только прядь у левого виска — на два дюйма короче — стояла перед глазами, и запах краски, который он не чувствовал, но знал — резкий, химический, маггловский.

Что-то неоформившееся шевельнулось на дне сознания и затихло, оставив после себя тревожные круги — как от камня, брошенного в темную воду. Он не стал всматриваться — закрылся окклюменцией и исчез в темноте коридоров.

* * *

После урока ЗОТИ Гарриет первой вылетела из класса.

Лохкарт — кретин.

Так она думала, бесцельно шагая по школьным коридорам. Ей надо было проветриться. От одного воспоминания о сегодняшней выходке Локхарта кровь приливала к щекам, а уши горели так, будто она слегла с лихорадкой.

— Мисс Поттер, я вижу, вы вновь ищете внимания! — он обвел класс рукой, как бы приглашая полюбоваться на нее. — О, я знаю этот путь! В вашем возрасте я тоже думал, что внешность — это ключ к сердцам. Но поверьте тому, кто прошел через….

Идиот.

Гарриет стиснула зубы. Мало того, что она чувствовала себя униженной, так еще кем!.. «Бездарным нарциссом», — прошелестело в голове. Прошелестело тем самым голосом — презрительным и брезгливым, голосом из их тайного кабинета. Гарриет почти услышала его — и от этого отзвука, от одного эха, плечи сами собой опустились.

Раз уж Локхарт болван — раз уж сам Снейп считал его болваном — значит и Гарриет не стоило переживать из-за него. И все-таки, как же он злил — этот Лохкарт, с его золотой, накудрявленной, напыщенной и совершенно пустой головой…

Ей даже на миг захотелось шлепнуть Гермиону за то, что негодяй ей нравился.

«Глупость, — сказала она себе. — Ничьего внимания я не искала. Я лишь хотела…»

Она вспомнила, как перед сном держала тот журнальчик в руках — каждую ночь, пока не пришла посылка. Разглядывала модель на картинке: та стояла, чуть склонив голову, и смотрела в объектив спокойно, почти холодно. Черные короткие волосы — ровные, жесткие, без единой завитушки. Ничего общего с кудрявой копной Гарриет, которую вечно трепал ветер. Ничего общего с той Гарриет, которая краснела, оправдывалась, суетилась.

Эта женщина на картинке не суетилась. Она казалась невозмутимой. Неуязвимой. Словно все вокруг — под контролем. Словно никто не мог застать ее врасплох или задеть.

И при этом, глядя на картинку, Гарриет чувствовала странное тепло. Не такое, как от объятий Гермионы или трепотни Сириуса. Другое.

Гарриет глядела на фотографию, и сама эта стрижка будто обещала: «Ты больше не будешь уязвимой. Ты больше не будешь для других открытой книгой. Ты больше не будешь бояться или стыдиться. Ты сама станешь той, кого опасаются».

И Гарриет захотела этого так сильно, как не хотела ничего уже давно. Когда посылка наконец пришла, она вытащила краску и села перед зеркалом — с тем же чувством, с каким, наверное, сбрасывают старую кожу. Или меняют имя.

Она все шагала и шагала, пока ноги не загудели, а мысли не утихли. И только тогда заметила: вокруг — ни души. Ни болтовни за углом, ни хлопающих дверей, ни смеха. Воздух стал плотным, недвижным.

Гарриет свернула в следующий коридор. Ее собственные шаги, только что быстрые и гулкие, теперь звучали приглушенно, будто камень под ногами превратился в плотный войлок. Она замедлилась, а потом и вовсе остановилась. Злость на Локхарта, все еще бурлившая в крови, отступила, уступая место странному, холодному чувству. В этой тишине не было покоя. Она была не пустой, а наполненной — как будто сама тишина сжалась в ожидании чего-то. Гарриет вдруг остро ощутила себя одной. Не просто одной в коридоре, а отрезанной от всего остального замка, от его шума, жизни и тепла.

Она огляделась по сторонам. Ни души. Даже портреты на стенах вели себя необычно — одни пустовали, а те, что были, притворялись спящими, демонстративно смежив веки. От этого стало еще более жутко. Все здесь будто знало то, чего не знала она, и пряталось.

Она сделала еще несколько шагов. Тишина давила на барабанные перепонки. Гарриет замерла, обратившись в слух, но звуков не было. Зато появилось чувство. Ощущение того, что она — не одна. Что за ней наблюдают.

Сердце Гарриет пропустило удар. Она стояла, приросшая к месту, и не могла решить, что было бы глупее: идти вперед и проверить или броситься бежать обратно. И в этот миг густая, плотная тишина вокруг нее лопнула, как мыльный пузырь, от громкого и полного ехидства голоса.

— Что, Поттер, ищешь новых фанатов, чтобы раздавать автографы? Или надышалась краской для волос и теперь видишь то, чего нет?

Гарриет шумно выдохнула — без стеснения, без мыслей о том, что подумает Малфой. Или, может, она об этом и подумала, но ей было все равно.

— Драко, — протянула Гарриет, обернувшись. Напряжение сходило по телу волнами. — Мой самый преданный фанат. В прошлый раз тебе так и не достался мой автограф. Подкараулил меня за этим? Не бойся, я никому не расскажу.

Малфой презрительно усмехнулся.

— Еще чего! Это ты будешь однажды стоять в очереди за моим автографом. А я тебе не дам. И вообще, что у тебя на голове, Поттер? Облилась чернилами?

— Облилась, — просто ответила Гарриет. — Была не в силах глядеть на ослепительное сияние Локхарта и решила затемнить себе обзор.

Малфой хмыкнул.

— Да уж, Локхарт тот еще придурок, — согласился он.

Гарриет расслабилась и оперлась спиной о стену. Она была рада пройтись по Лохкарту в компании кого-нибудь — даже если это был Малфой.

— Удивлен, что ты не смотришь на Локхарта с сердечками в глазах, — сказал он. — Все девчонки сходят по нему с ума. — Даже твоя… Грейнджер.

Гарриет еще раз вздохнула. Малфой — и тот заметил.

— Есть такие конфетки, — сказала она, — с очень яркой, многообещающей, шуршащей оберткой. А потом разворачиваешь их, ешь и понимаешь, что лучше бы на обертке все и закончилось. Все, у кого имеется язык, однажды это понимают.

Малфой неопределенно хмыкул.

— Ладно, Поттер, — начал он, — было очень интересно поговорить с тобой про шуршащие обертки, но мне пора идти тренироваться. Я теперь новый ловец Слизерина, знаешь ли, — заявил он, выпятив грудь вперед. — А еще мой отец подарил нашей команде «Нимбусы-2001». О, ты, наверное, не знаешь, что это…

— Знаю, — спокойно ответила Гарриет. — Поздравляю с позицией ловца.

Малфой на секунду завис. Гарриет увидела: он провоцировал ее на какую-то другую реакцию. А получил просто «поздравляю». И теперь не знал, что делать.

Ну, Гарриет ссориться с ним не собиралась — ей хватало напряжения, которое появилось между ними после летней драки Люциуса Малфоя и Артура Уизли. Жизнь с Дадли научила ее тому, что не стоит попусту ссориться с теми, кто мог быть ужасно мерзопакостным. Да и вообще плодить новых врагов она не хотела. Их и так было достаточно: тех, что витали где-то черно-серым дымом и мечтали возвратиться, и тех, что сидели в Азкабане, на это возвращение уже не надеясь.

— Спасибо, Поттер, — наконец вымолвил Малфой и тут же опять заважничал: — Ну, я пошел. Надо объездить новую метлу.

Он развернулся и зашагал прочь. Гарриет отлепилась от стены, собираясь идти в другую сторону, но вдруг замерла — она услышала голос, от которого перехватило дыхание. Холодный. Текучий. Он полз по камню, сочился из стен, из-под пола — не звук, а ледяной яд.

— Иди… иди ко мне… дай мне схватить тебя… разорвать… убить…

Кровь в ней будто исчезла, оставив в теле лишь холод. Гарриет не помнила, как сорвалась с места — она уже бежала. Догнала Малфоя и схватила его за плечо, сама не зная, то ли пыталась спасти его, то ли цеплялась за него как за единственное живое в этом мертвом коридоре.

— Ты слышал?! — выпалила она.

Малфой дернулся, будто на него напала огромная змея с ядовитыми клыками, и вывернул плечо из ее руки.

— Поттер, ты совсем спятила? Слышал что?

— Голос! — Гарриет озиралась, все еще пытаясь понять, откуда он шел. — Кто-то говорил… о тебе… или обо мне. «Убить. Разорвать».

Малфой отступил на шаг и оглядел ее так, будто перед ним была пациентка из отделения Мунго для душевнобольных.

— По-моему, — процедил он, — ты надышалась краской, пока красила голову, Поттер. Я ничего не слышал.

Гарриет смотрела на него. Он не врал. На его лице не было страха — только раздражение и ехидство. Он правда ничего не слышал.

— Никого здесь нет, — добавил Малфой, обводя рукой пустой коридор. — А если и был, то, видно, убежал, испугавшись твоей новой прически.

Она не ответила. Сердце колотилось так, что отдавало в виски. Она все еще слышала этот голос внутри — не ушами, а где-то глубже, в костях.

Малфой вздохнул — деланно, по-взрослому.

— Ладно, Поттер. Тебе, кажется, лучше пойти к себе, пока ты не начала ловить воображаемых преступников.

Они двинулись вместе и прошли до самой лестницы. Там молча разошлись: он — вниз, она — вверх. Пока ее платформа летела к высоким башням, она смотрела на белобрысую макушку Малфоя, и дурное, темное предчувствие скрежетало под самым сердцем.

«Может быть, это чья-то шутка, — думала она. — Дневник, о котором предупреждал Добби, уже нашли. Опасности нет — не может быть».

Но голос был настоящим. И он хотел убить — ее или Малфоя.

«Я расскажу об этом Снейпу, — решила она, и узел в животе, скрученный после шипящего голоса в коридоре, ослаб на пол-оборота. — Он со всем разберется. Вот прямо сейчас доберусь до связного блокнота. Я буду в башне, а Снейп присмотрит за Малфоем. Снейп отлично справился с историей Добби, справится и с этим».

С этими мыслями она зашла в девичью комнату, уже не такая напуганная, но еще очень беспокойная. В спальне она была одна и сразу же этим воспользовалась — написала Снейпу все что хотела и проговорила в кулон — синюю бирюзу на серебристой цепочке — «Посмотрите наш дневник. Сейчас».

— Гарри! Ты тоже тут?

Гермиона влетела в комнату — сияющая и довольная. На ее лице был незаметный макияж, а в руках — какие-то книги про Йоркширских магических существ. Гарриет покачала головой: Локхарт сегодня болтал про свою очередную победу над йоркширскими йети, и Гермиона, видимо, решила углубиться в суть его героизма.

— Гарриет, — начала она, не дожидаясь ответа, — я еще на обеде заметила, но спросить было неудобно. Почему ты не сказала, что собираешься менять прическу?

Гарриет открыла рот, но Гермиона уже шагнула ближе.

— У тебя были такие красивые каштановые волосы. Когда солнце падало, они казались золотистыми... — она запнулась и тут же поправилась: — То есть, сейчас тоже хорошо. По-другому, но... э-э-э… хорошо.

Гарриет невольно улыбнулась. Гермиона, как и она сама, не умела врать — даже из вежливости — и от этого ее неловкий комплимент значил больше, чем все дифирамбы Локхарта самому себе. Гарриет и сама видела, что черный сидит на ней… своеобразно. Ну, может, она просто еще не привыкла.

— В общем, я хотела сказать, что ты их неровно подстригла. Я заметила еще там, в зале. Давай подровняю, пока не поздно?

Гарриет выдохнула. Она помнила, что где-то на поле сейчас летал Малфой, а Снейп, наверное, уже читал ее послание, и где-то в замке двигался этот ужасный, ледяной голос; но здесь, в теплой спальне, перед ней стояла Гермиона и, болтая неловкие комплименты, предлагала подстричь ей волосы. Гарриет почувствовала, как дышит свободнее.

— Давай, — согласилась она.

Гермиона просияла, отложила книги и деловито достала из тумбочки ножницы с блестящими лезвиями. Она усадила Гарриет на стул перед зеркалом и уже занесла руку — как вдруг ножницы вырвались из ее пальцев и перелетели на подоконник — в противоположную сторону.

— Что за... — ахнула Гермиона.

Она нахмурилась и твердым шагом направилась к окну. Гарриет наблюдала с интересом и опасением.

Но стоило Гермионе протянуть руку к ножницам, как те опять взмыли в воздух, пулей просвистели к одной из кроватей и легли на перекладину балдахина. Гермиона открыла рот. Гарриет поднялась и вытащила палочку.

Гермиона медленно прошла к кровати. Гарриет не сводила глаз. Гермиона взяла стул, приставила его к столбику кровати. Забралась на него, потянулась к ножницам, почти достала — но те опять взлетели под потолок и закружились там, блестя лезвиями. Вжикнули — и ринулись вниз.

Гарриет схватила Гермиону за руку, оттащила подальше и начертила круг из Протего. Ножницы пикировали вниз, потом взмывали вверх, как разъяренная оса. Гермиона — глупая, зачем — подпрыгнула, пытаясь их поймать, но они увернулись и описали круг у самого полога кровати.

— Это Пивз! — крикнула Гарриет, хватая со стола учебник. — Пивз, прекрати!

Она хорошенько прицелилась и бросила учебник в ножницы. Мимо. Тогда Гарриет дернула из стопки самый толстый локхартовский том (Гермиона протестующе пискнула) и запустила его, почти не прицеливаясь. В яблочко! — раскрывшись пополам, книга сбила разбушевавшиеся ножницы, и вместе они рухнули на пол.

— Хоть какой-то от его учебников толк, — тоном победителя сказала Гарриет.

Гермиона метнула в нее осуждающий взгляд и бережно, почти благоговейно расправила учебник Локхарта. Затем осторожно подобрала ножницы.

— Пивз не заходит в спальни девочек, — напомнила она, выпрямляясь. — Может, новый полтергейст?

Гарриет закивала.

— Наверное. Пивз даже не прозрачный, а этот — невидимка. А ну убирайся отсюда! — прорычала она невидимому полтергейсту.

Гермиона огляделась, словно ожидая, что призрак выскочит из шкафа, потом решительно вернулась к Гарриет. Та послушно села перед зеркалом. Гермиона зашла сзади, взяла стул, стоящий у соседней кровати, подвинула его поближе... и села — ну почти — стул резво отъехал, и Гермиона с глухим стуком приземлилась на пол.

— Да что ж такое! — она потирала ушибленное место, и вид у нее был настолько ошарашенный, что Гарриет, не выдержав, расхохоталась. Отсмеявшись, она помогла подруге подняться.

— Ладно, — сказала Гермиона, подобравшись. Одернула мантию, раздувая ноздри. — Давай без стула.

Она встала позади Гарриет и принялась за стрижку. Теперь все пошло спокойно. Ножницы больше не летали, стул стоял на месте, и Гарриет чувствовала, как пряди одна за другой падают ей на плечи, а потом на пол. Что бы (или кто бы) это ни было, оно, кажется, угомонилось.

— Вот так, — сказала Гермиона, отступив на шаг. — Теперь ровно.

Гарриет смахнула пряди с лица и посмотрела в зеркало. Из отражения на нее глядела незнакомка. Черные волосы лежали аккуратно и коротко. Никаких кудрявых прядок, выбивающихся из прически. Только черный — глубокий, строгий, чужой и одновременно знакомый.

Она замерла. Что-то шевельнулось внутри — не мысль, а ее предвестник, смутный и тревожный. Живот свело — не больно, но крепко, до короткого спазма.

— Гарри? — голос Гермионы прозвучал откуда-то издалека. — Что-то не так?

Гарриет моргнула.

— Все так, — сказала она, но голос был слишком ободряющим. — Спасибо.

Гермиона, все еще потирая ушибленное место, покосилась на стул, который недавно так коварно отъехал.

— А этому новому полтергейсту надо бы дать имя, — заявила она. — И поймать. И отшлепать.

— Горестриг, — отозвалась Гарриет. — Или Лязг-Лязг.

— Помогад, — с иронией поправила Гермиона. — Он же явно хотел помочь. Только по-своему.

Гарриет усмехнулась. Ей стало легче. Почти хорошо. Почти как раньше.

* * *

— Колеса… Двое, кто носит одно лицо…

Это был слишком длинный день. Фестрал, должно быть, сдох в Запретном лесу, иначе никак нельзя было объяснить, почему Трелони спускалась в Большой зал третью трапезу подряд. Она что, решила тут поселиться?

Мало было самого ее появления. Мало того, что садилась рядом и воняла на него хересом, так она еще и вещала свои пьяные бредни. Каждая трапеза — новая отвратительная бредня. Итого три бесконечных, непрекращающихся цикла тарабарщины. Северусу очень хотелось ее треснуть. Он на миг задумался: достаточно ли Дамблдор ценит его в качестве шпиона, чтобы Северус мог прямо сейчас как следует треснуть Трелони копченой рыбой по ее пустой голове и при этом сохранить свое положение?

После завтрака и обеда, проведенных в пренеприятнейшем обществе Трелони, он бы с радостью пропустил ужин. Хотел бы, но не мог — все из-за сообщения мисс Поттер.

«Посмотрите дневник. Сейчас». Он посмотрел. Прочел про голос в стене. Про мистера Малфоя, который ничего не слышал. И с тех пор это «сейчас» занозой сидело у него под черепом.

Захлопнув дневник, он помчался на квиддичное поле. Малфой, как она и написала, был там: рассекал на метле, выделывая ненужные пируэты. Северус стоял у края поля ровно столько, сколько потребовалось, чтобы убедиться: Малфой жив, здоров, никого не убивал и сам не был убит. Затем он подозвал его к земле, придумал на ходу какой-то предлог — что-то про вопиющие нарушения правил полетов или про неподобающий вид, он не запомнил, — и загнал его обратно в гостиную, не слушая возражений.

Мисс Поттер пообещала через блокнот, что до ужина будет сидеть в башне Когтеврана. Ему не оставалось ничего, кроме как поверить ей. И вот теперь мистер Малфой сидел за слизеринским столом, целый и невредимый, и с аппетитом уплетал ростбиф. А мисс Поттер не было.

Он хотел лишь увидеть ее и убедиться, что она цела. И убраться отсюда. Или досидеть до конца и дождаться, когда она уйдет, а потом незаметной тенью проскользнуть следом, провести ее в подземелья и обо всем расспросить. А ее не было.

Он сказал себе успокоиться. Девчонка завела привычку опаздывать на трапезы. В прошлый раз, когда мисс Поттер опоздала, она была очень занята — уподоблялась маггловской рок-звезде. Что она на этот раз сделает? Ирокез?

Голова начинала болеть. Северус чувствовал это по едва заметному давлению в висках, которое обещало обернуться в полноценный приступ. Он потер виски. Нужно было принять зелье до того, как захочется биться лбом об стену. А он, вопреки здравому смыслу, всегда ждал до самого пика, ждал, что боль можно перетерпеть и она уйдет сама. Но она никогда не уходила сама.

А главная причина головной боли — мисс Поттер… она вошла в зал. Ее окрашенные черные волосы были ровные и короткие. Еще короче. Чуть ниже подбородка. Как у… как…

Да она, блять, издевается.

Северус буквально увидел цепочку событий перед глазами: Грейнджер, зеркало, парикмахерские ножницы. Мордред… Он проигнорировал взгляд Дамблдора, покосившегося на него. Внутри бушевало чувство — злое и отчего-то очень тревожное. Хотелось что-нибудь разорвать или швырнуть.

Сжав чашку, Северус уставился в свой кофе. При вечернем свете он казался совершенно черным. Как волосы мисс Поттер.

— Двое, кто носит одно лицо… но один из них в зеркало еще не заглянул… колеса, колеса…

Челюсть свело. Зубы сжались так, что заломило в висках — или это уже была мигрень, он не различал. Он отставил чашку. Фарфор стукнул о стол.

— Ах, колеса, — выдохнул он тихо и страшно. — Профессор, я как зельевар настоятельно рекомендую вам сменить... вещество. Некоторые летучие экстракты расширяют сознание, но, увы, сокращают словарный запас.

Трелони моргнула, ее огромные очки блеснули. Она то ли не поняла, то ли сделала вид, что не поняла. Дамблдор хмыкнул — не то с осуждением, не то посмеиваясь. Все. Хватит на сегодня. Хватит. Северус встал, перевернув салфетницу, и умчался восвояси.

* * *

Сразу после зелья головная боль не прошла. Требовалось время. И тишина, которой он был лишен из-за собственных мыслей.

Покидая Большой зал, он не обернулся на Дамблдора, но взгляд директора помнил кожей. Жди, говорил этот взгляд. И он ждал — шагая в подземелья, выкручивая пробку из флакона — пока Дамблдор поднимется из-за стола, пока дойдет до своих гаргулий, пока состарится еще на несколько минут.

Он посидел в кресле, сжимая виски. Сквозь смеженные веки ударило яркое серебристое сияние. Северус, щурясь, разлепил глаза. Подождал, пока мерцающий феникс директора растворится в воздухе, осыпавшись белыми искорками, и нехотя поднялся.

Северус шел с прямой спиной, но медленно: каждый шаг отдавался в затылке. Нет, это была просто дурь, думал он. Обыкновенная подростковая дурь. Мисс Поттер — двенадцатилетняя девочка. У девчонки из Хаффлпаффа в том году было то же каре, пусть и на русые волосы, а у мисс Ричардсон с его факультета уже и вовсе пару семестров была такая же короткая темная стрижка. Мода, только и всего. Глупость, скопированная из маггловского журнала.

К тому времени, когда он достиг лестницы, ведущей к кабинету директора, виски сжимало еще сильнее, будто никакого зелья он и не пил. Его тошнило: от мигрени, от этого бесконечного дня — Трелони, мисс Поттер, снова мисс Поттер… Где-то между вторым и третьим пролетом ему послышалось… Он замер. Трелони. Да, это был ее голос. Хоть и звучал как-то иначе.

Ладонь легла на перила. Он не двигался, вслушиваясь. Тишина. Никого. Ничего.

Значит, показалось. Нервы. Мигрень. Выходки мисс Поттер и три трапезы с этой женщиной кого угодно доведут до слуховых галлюцинаций.

Северус двинулся дальше. За дверью кабинета было тихо — никакого пьяного бормотания. Он толкнул дверь.

Дамблдор сидел за столом. Руки сложены перед собой, очки сдвинуты на кончик носа. Он не писал, не читал — просто сидел, ожидая. Перед ним лежало перо — под углом, не параллельно краю стола, как обычно, а наискосок. Наверное, возился со своими директорскими бумажками.

— Вы хотели меня видеть, директор.

— Да, Северус. Присаживайся.

Он сел. Молчание длилось на полтакта дольше обычного — Дамблдор смотрел на него поверх очков — внимательно, изучающе. У Северуса не было сил гадать, что бы это значило, хотя он, наверное, уже и знал ответ.

— Юная мисс Поттер сегодня сменила прическу, — произнес Дамблдор.

Ну конечно. Вот оно. Северус не шевельнулся. Внутри — ничего. Окклюменция.

— Я заметил.

— И цвет, и длина... весьма примечательный выбор.

Дамблдор не спрашивал. Он проговаривал вслух — так перебирают четки, так оглаживают теплое дерево, не ожидая ответа. Северус молчал.

— Она хочет принадлежать, — сказал Дамблдор. — Дети часто хотят этого. Найти кого-то, чьей тенью можно укрыться. Чьи черты можно примерить. — Он сделал паузу. — Она выбрала очень конкретный образ.

Северус почувствовал, как застыла грудная клетка. Он сделал вдох — медленно, словно пробовал воздух на вкус. Затем еще один вдох — и еще один, пока грудная клетка не стала двигаться будто бы естественно. Он ничего не сказал. Окклюменция — это не только щиты. Это еще и умение не произносить вслух оправданий.

Дамблдор откинулся в кресле. Взгляд его стал другим — дальним, как будто он смотрел не на Северуса, а на что-то за его плечом. Он мягко спросил:

— Как ты чувствуешь себя в этих стенах, Северус?

Северус будто врезался в столб.

— Прошу прощения?

— В Хогвартсе. Как ты чувствуешь себя здесь?

Вопрос был настолько неожиданным, что Северус едва не хмыкнул. Он сдержался. Сарказм привычно поднялся изнутри — закипел на языке.

— Как я чувствую себя запертым с кучей невыносимых подростков, у которых пубертат вместо мозгов?

Он ждал, что Дамблдор улыбнется — той самой улыбкой, означавшей «я услышал ровно то, что и рассчитывал услышать». Но Дамблдор не улыбнулся. Он смотрел — серьезно, без искорки, и за этим взглядом стояло что-то тяжелое, чего Северус не мог считать.

Молчание затянулось. Дамблдор моргнул.

— Да, — сказал он наконец, и улыбка все-таки тронула уголки его губ. — Какой еще ответ я мог от тебя ожидать.

Он помолчал и добавил — тише, почти вполголоса:

— Я надеюсь, Северус, очень надеюсь, что ты позволишь себе хоть иногда чувствовать себя чуть более… счастливым.

Фраза повисла в воздухе. Северус замер. Смотрел на Дамблдора и искал слова. Не нашел. Поднялся.

— Мисс Поттер сегодня слышала голос в одном из коридоров, — отрывисто бросил он. — Страшный голос, по ее описанию. Голос хотел убить ее или мистера Малфоя — они были вместе. Мистер Малфой, однако, ничего не слышал. Вам следовало бы найти проклятую книжицу побыстрее.

Почти не чувствуя удовлетворения от того, что застал Дамблдора врасплох, от этого удивленного выражения на старом лице, Северус развернулся и пошел прочь.

Ему требовался второй флакон.