Доспехи (II) (джен)

Лето у Гарриет выдалось пречудесное. Они с Сириусом на несколько недель уехали на Карибские острова (но, признаться, путешествия хуже, чем порталом через всю Атлантику, у нее еще не было). Гарриет впервые в жизни увидела океан и, конечно, первые пару дней на острове только и делала, что сидела на берегу, любуясь волнами, купалась или болталась на веревочных качелях, которые в приливы оказывались у самой воды. Но Сириус не был бы собой, если б не срывал ее с места при любой возможности, так что Гарриет целыми днями глотала новые впечатления, как местные чайки выклевывали куски китовьего мяса.

Они много болтали с Гермионой по телефону. В начале каникул Гарриет написала ей несколько писем, но Гермиона не ответила ни на одно. Гарриет, наполовину обиженная и встревоженная, наполовину — злая и уязвленная, раздобыла через справочник номер Грейнджеров и уговорила Сириуса найти им на острове маггловский телефон. Полная решимости изобличить подругу в том, что та пренебрегала ею, Гарриет набрала номер, и…

— Гарриет! Слава богу! Я писала тебе, а ты ни разу не ответила! Я так переживала! Почему ты молчала?

То, что они обе писали друг другу, но ни одно письмо так и не дошло, было в высшей степени странно. Даже Сириус не нашелся ответить, как такое могло выйти. И Хедвиг, и Либер (сова Гермионы) вернулись к ним целые и невредимые, так что не было похоже, что что-то плохое приключилось с птицами во время полета. Неужели кто-то воровал их письма? Если так, почему с совами все в порядке? Так или иначе, с того дня, как все прояснилось, они договорились больше не писать друг другу, чтобы таинственный похититель (если таковой был) ничего из их писем не узнал, и только созванивались. И это оказалось настолько удобнее, что Сириусу даже приходилось отбирать у нее телефон, потому что они все болтали и болтали, и не было этому «ни конца ни края, Гарри, оторвись ты от своей Гермионы! Идем потанцуем с местными!»

Даже неделя у Дурслей не смогла испортить ей каникулы. За пару дней до прибытия Гарриет на Тисовую Вернон Дурсль заключил какую-то очень крупную сделку, и семейство погрузилось в радостные хлопоты перед поездкой на Майорку (где это вообще?). Под «семейством» Гарриет имела в виду чету Дурслей, конечно: Дадли только и делал, что смотрел телевизор, играл в видеоигры да сметал все съестное, что попадалось ему в поле зрения. В рамках подготовки к пляжному сезону, наверное.

— Сними проклятия, — попросила она Сириуса через три дня на Тисовой. — Я знаю, что это ты.

До того Гарриет с удивлением наблюдала, как Петуния изо дня в день глотает таблетки от головной боли (и в шкафчике у нее было не меньше трех таких баночек про запас). Еще за это время у Дурслей забарахлило радио и дважды сломался холодильник, но Вернон, вопреки ожиданиям Гарриет, не багровел от злости, не костерил производителей на все лады и не обзванивал их компании с яростными жалобами. С несвойственным ему смирением он лишь всякий раз вызывал ремонтника. А Дадли, наконец, за завтраком всегда сидел угрюмый (до того, как лопал тройную порцию бекона, конечно), и Петуния привычным движением гладила его по голове и спокойно спрашивала: «Снова кошмары, милый? Потрошитель опять загнал тебя на дерево?» Дадли кивал, уставившись в тарелку, и Петуния со вздохом продолжала поглаживать такие же светлые, как у нее, волосы.

Спокойствие Петунии, то, какой обыденностью были для нее дурные сны ее сына, потрясало Гарриет больше всего: она ждала, что та начнет охать и ахать, танцевать вокруг Дадли и обрывать телефоны больниц, требуя, чтобы его поскорее записали на прием к лучшему врачу. Как же могло такое случиться? Гарриет видела, что Петуния любит сына не меньше прежнего и до сих пор носится с ним, как с золотым яйцом.

Ответ пришел к Гарриет, когда она вспомнила свой прошлый раз на Тисовой. Тогда она почти не ходила по дому, скрываясь за книгами в своей комнате, и все равно ненароком примечала, как Петуния, даже не осознавая этого, постоянно трет виски, а Вернон, когда бы Гарриет ни столкнулась с ним, тихо ворчит про поломавшиеся вещи. Дадли держался от нее подальше, но если они случайно встречались (и Дадли, округлив глаза, улепетывал от нее, как от адского пламени), для Гарриет не оставались незамеченными темные круги у него под глазами, каких раньше никогда не бывало.

"Весь последний год их мучают кошмары и головные боли, а еще в их доме что-то постоянно ломается", — сказал ей Сириус год назад, когда было пора ехать к Дурслям. И затем улыбнулся улыбкой, какую Гарриет прежде у него не видела: улыбкой, которая не могла значить тепло или доброту. Она до сих пор помнила эту ухмылку и, наконец осознав, что та значила, невольно вздрогнула.

— Я собирался подержать проклятия еще некоторое время, — безо всякого смущения заявил Сириус. — Они это заслужили.

— Сними, — твердо повторила Гарриет, подавляя неоткуда взявшуюся неприязнь. — Эти люди позволяют мне оставаться у них, чтобы мамина защита продолжала действовать. Только благодаря ей я и спаслась от Квирелла. К тому же два года — это вполне достаточный срок для такого наказания, — холодно сказала она. — Наше счастье, что они ни о чем не догадались. Если бы они поняли, то никогда больше бы не приняли меня в своем доме.

— Я бы не позволил им догадаться, — спокойно ответил Сириус.

Гарриет ошарашенно уставилась на него. Такой Сириус пугал ее, пугал так, что ей хотелось немедля встать и уйти от него. Он целых два года заставлял Дурслей мучаться головными болями и кошмарами, даже не упоминая все те вещи, которые сломались из-за его проклятия. Но ужаснее прочего было то, что Сириус лишил их самой возможности понять, что на самом деле с ними происходит. От этого у Гарриет мурашки бежали по коже. Она не могла объяснить, что именно отдавалось в ней таким отвращением, но смутно чувствовала, что поступать так было слишком низко даже с Дурслями. Сириус заставил страдать тех, кто ему не нравился, — это Гарриет могла понять, очень даже. Но отнять у них возможность даже осознать, что происходит — это находилось за какой-то гранью.

Сириус не пощадил даже Дадли, который был ее ровесником, и это ошеломляло Гарриет не меньше прочего. Она жалела двоюродного брата, не понаслышке зная, что значит просыпаться в ужасе посреди ночи: не понимая, сон перед ней или явь, в безопасности она или нет.

— Твоему кузену снятся лишь те вещи, которые он проделывал с тобой, и снятся так часто, как часто он делал тебя несчастной, — пояснял Сириус. — Это справедливо, Гарриет. Глядишь, он чему-то научится.

Такая «справедливость» совсем не радовала ее. Безумство, с которым Сириус защищал ее, шокировало Гарриет и отвращало. Однако, в то время как одна ее часть была напугана и ошеломлена открывшейся стороной Сириуса, другая — и это еще больше вводило ее в смятение — была за это безумство благодарна и горда, даже восхищалась ею. Этой части нравилось, что Сириус готов пойти ради нее на все что угодно, неважно, насколько это было безнравственным или жестоким. Это была странная, извращенная любовь — любовь, которой любил Сириус и которую она сама теперь видела в себе.

В конце концов она убедила Сириуса снять проклятия, и оставшиеся три дня Дурсли провели в тишине и покое. Петуния больше не доставала свои баночки с таблетками, Вернон, которому больше не приходилось ничего ремонтировать, насвистывал себе под усы какие-то старые песни, а Дадли, после того как к нему вернулся его обычный аппетит, в два набега опустошил целый холодильник. За Дадли Гарриет наблюдала с любопытством: возможно, Дурслям стоило пригласить в гости ученых, чтобы те изучали желудок Дадли вместо настоящих черных дыр. Все ближе, чем в космос лететь.

Счастливые Дурсли, чей покой больше ничто не нарушало, вскоре улетели на Майорку, а Гарриет вернулась домой к Сириусу. Первое время она сторонилась его, не в состоянии переварить ни то новое, что увидела в нем, ни то, что открыла в себе. Но Сириус был таким же, как всегда — любящим, ласковым, надежным и веселым; он все так же взлохмачивал кудрявые черные волосы и смеялся своим лающим смехом. Вскоре Гарриет стало попросту одиноко в их большом доме, да еще ей по-прежнему нужен был партнер для дуэлей, так что мало-помалу она вытеснила мысли о темной стороне Сириуса (и своей) и негласно заключила с ним мир.

Кое-что, однако, все же омрачило каникулы Гарриет. По ночам ее преследовали кошмары, которые, она могла поспорить, были хуже Дадлиных. «Это еще не конец», — шипел на нее разгневанный холодный голос, и Волдемортовская морда — большое облако серо-черного дыма — с воплем ярости неслась на нее.

Поначалу она просыпалась в ужасе и бежала в комнату Сириуса. Но даже больше, чем сам кошмар, ее пугала мысль о возвращении Волдеморта, которую эти сны распаляли. Пока крестный обнимал ее, успокаивая, Гарриет думала: сколько теперь времени осталось до того, как Волдеморт снова вернется? Годы? Месяцы? Считанные недели? А что, если он уже нашел новый способ и вернется прямо завтра? Что же тогда будет? Что она может сделать, пока он не вернулся? Что нужно успеть сделать?

Эти кошмары донимали ее постоянно и наконец стали такой обыденностью, что Гарриет открывала глаза с мыслью «о, снова» и просто засыпала обратно. Но тревожные мысли не покидали ее ни ночью, ни даже днем. «Если он вернется и обретет силу, — думала она, глядя, как крестный жарит мясо у них в саду, — как тогда лучше будет Сириусу? Может, ему нужно стать профессором ЗОТИ в Хогвартсе? Будет ли ему в школе безопасней? А что делать с Гермионой? Притвориться, что они больше не подруги? А может, на самом деле рассориться с ней?»

Эти мысли стали мучить ее еще больше после появления загадочного Добби. Несмотря на то, что Добби отрицал, что «кошмарные вещи», которые будут твориться в этом году в Хогвартсе, связаны с Волдемортом, Гарриет теперь думала о возвращении последнего вдвое чаще.

— Добби слыхал, — хрипло произнес эльф в тот вечер, зеленые его глаза горели ярче автомобильных фар, — что Гарриет Поттер снова встретилась с Темным Лордом. Всего несколько недель назад…

«Больше не зовите его Темным Лордом, мисс Поттер, — однажды написал ей профессор Снейп в дневнике. — Только Пожиратели смерти так его зовут». Как и все, что говорил профессор Снейп, эти слова она тоже запомнила.

— Кто твои хозяева? — вскричала Гарриет так громко, как смогла (пусть бы Сириус уже пришел домой, пусть бы он уже был здесь). Она мигом вскочила на ноги и нацелила на эльфа волшебную палочку.

На секунду-другую она представила, что перед ней и есть Пожиратель смерти под оборотным зельем или чем-то таким, но быстро сообразила, что все эти чистокровные снобы скорее бы проглотили живую лягушку, чем влезли в тело домового эльфа.

— До сих пор ты звал его Тем-кого-нельзя-называть, но теперь назвал его Темным Лордом! Кто твои хозяева?! Кто из Пожирателей смерти? Ты пришел, чтобы убить меня?! Чтобы заманить в ловушку?!

Огромные, как теннисные мячи, глаза Добби наполнились слезами:

— Нет, нет, нет! — Эльф так сильно замотал головой, что уши заколыхались. — Добби никогда бы не навредил Гарриет Поттер! Добби пришел, чтобы защитить ее, предупредить об опасности. И пусть потом придется защемить уши печной дверцей…

И тогда этот странный домовой эльф рассказал ей о том, что существует некий заговор, из-за которого Гарриет в Хогвартсе будет грозить страшная опасность, и потому ей нельзя ехать в школу. Но в чем этот заговор состоит и кто его устроил, Гарриет не смогла допытаться, потому что Добби пытался покалечить себя всякий раз, когда она спрашивала об этом. Выяснилось, что это он украл все ее письма (не только от Гермионы, но еще и от Хагрида, и близнецов Уизли, и ребят с курса). О, как она разозлилась, когда Добби вынул из-за пазухи толстую пачку конвертов!

— Гарриет Поттер не должна сердиться на Добби. Добби так поступил с самыми лучшими намерениями…

С грохотом распахнулась дверь: Сириус наконец вернулся домой, услышал из комнаты Гарриет незнакомый голос и с совершенно диким видом ворвался внутрь. Добби тотчас исчез, словно его и не было.

«Кто из Пожирателей смерти, из тех, кто избежал наказания, и тех, кто им сочувствовал, был достаточно богат и родовит, чтобы иметь домовика?», — гадали Гарриет и Сириус в этот вечер (и во многие следующие). Ломая голову над загадкой, они составляли списки и копались в семейной библиотеке Блэков. Среди Пожирателей таких осталось не столь много, но как Сириусу и Гарриет было узнать имена их домовиков? Сириус даже достал Омут памяти, чтобы обратиться за помощью к своей юности, и они проводили целые дни, скрючившись над ним; но ни в одном воспоминании имени «Добби» так и не оказалось.

По крайней мере, Гарриет узнала много интересного о Сириусе: о том, каким проказливым мальчишкой он был и на каких шалостях его ловили родители; какими были его брат Регулус и кузины Нарцисса, Андромеда и Беллатрикс; наконец, что из себя представляла семья Блэков во главе с матушкой и отцом Сириуса. Гарриет даже увидела дядюшку Альфарда, который подарил Сириусу дом, в котором они сейчас жили. За этот подарок матушка Сириуса выжгла Альфарда с семейного дерева.

Гарриет чувствовала, что ее ноги затекали над Омутом, лишь когда почти падала — настолько захватывающе было погружаться в детство и юность Сириуса. Только вот даже его несчастливые воспоминания были словно подернуты темной дымкой — следом прикосновения дементоров, с горьким сожалением отмечала она про себя.

В один погожий августовский день, устав от бесплодных поисков, они выбрались в сад.

— Какая разница: курить сигары за пятьдесят сиклей или за десять галлеонов? Эти что, золотом посыпаны? — искренне недоумевала Гарриет.

Сириус иногда делал странные, очень дорогие покупки, но на самом деле не был бешеным мотом. Однако эту штуку с сигарами за десять галлеонов она понять не могла. Одна пачка стоила больше, чем ее волшебная палочка! Зачем переплачивать за отраву, да еще столько?

Сириус ухмыльнулся. За прошедший год его жидкие усы превратились в густые и блестящие, правда, на них все также, как и на голове, проглядывали седые волоски.

— Это особое удовольствие, Гарри. Вырастешь, попробуешь — поймешь, — лениво ответил крестный, с удовольствием затянулся и зажмурился, как кот.

Гарриет закатила глаза. Пока они были у океана, Сириус затягивался так же: будто кот, который добрался до сметаны. Дамочек (которые вечно ошивались рядом) этот вид курящего Сириуса впечатлял еще больше, чем вид Сириуса обычного. Они слетались на него, как пчелы на мед, а крестный и не думал от них отмахиваться; напротив, он, казалось, наслаждался этим вниманием настолько, насколько мог. Познакомившись с очередной дамочкой, он никогда не бросал Гарриет, чтобы уйти с той… есть мороженое, наверное, или чем там взрослые занимаются на свиданиях. Но частенько, когда Гарриет валялась вечером с книжкой в постели, Сириус говорил ей: «Я на пару часиков, скоро вернусь», — и выскальзывал наружу, а возвращался всегда в хорошем настроении.

— Ты ходил на свидание с той женщиной? — спросила Гарриет в один из таких вечеров.

— Ага, — весело отвечал Сириус. — Ты как тут, не скучала?

Гарриет показала книгу, намекая, что ей некогда было скучать, и ушла в ванную — беситься. Она знала, что не должна ревновать, знала, что Сириус не перестанет любить ее, сколько бы женщин он ни встретил, и что ревновать — это глупо и по-детски. Знала — и все равно не могла избавиться от опаляющей, бешеной ревности, которая растекалась по всему телу злыми языками пламени.

Вспомнив эту ревность, Гарриет вновь ощутила ее вспышку, но быстро подавила. Вспышка легко сдаваться не хотела и не погасла полностью, а осталась тлеть, будто придавленная крышкой. Гарриет снисходительно на нее поглядела и оставила догорать.

Вообще-то Гарриет была уже довольно взрослой и многое знала о… всяких взрослых вещах. Она предполагала, что Сириус занимается как раз такими вещами с этими женщинами, и отчего-то это расстраивало и злило ее еще сильнее. Но Гарриет старалась изгнать любые мысли об этом из своей головы: думать такое было слишком стыдно и неловко, и вообще это было не ее дело.

— Я видел, как Хедвиг улетела сегодня утром. — Сириус отвел руку с сигарой на черный подлокотник лавки. — Ты снова пишешь Гермионе?

— Хочу проверить, попытается ли Добби снова украсть письмо, — кивнула Гарриет.

— Вот как. И что оно тебе даст, если Добби опять его украдет?

— Не знаю, — честно ответила Гарриет, пожав плечами. — Что-нибудь да даст.

Сириус усмехнулся. Гарриет знала, что он поддерживает ее: даже когда точно не знаешь, что происходит, порой лучше сделать хоть что-нибудь, чем осторожничать и не делать совсем ничего.

А иногда наоборот, но эта идея Сириусу уже не нравилась.

— Твоя мама любила писать письма, — вдруг поделился он. — Даже через много лет она не переставала восхищаться тем, что совы всегда находят нужный адрес.

Гарриет с жадностью поглядела на Сириуса: этого он ей еще не рассказывал. Тем ценнее это новое знание было, что Гарриет тоже любила писать письма и тоже беспрестанно удивлялась, как совы всегда знают, куда лететь. В ней поднялось особое теплое чувство общности и близости с мамой, которое было даже сильнее, чем кровная защита, текшая по ее венам.

Писать письма было словно оказаться в эпохе, где все носили длинные платья, а по улицам ездили экипажи, запряженные лошадьми.

— Да. — Сириус стряхнул длинную шапочку пепла прямо на землю и размазал пепел ботинком. На земле осталась серая полоска. — А вот Джеймс, наоборот, не любил. Бывало, мы с Ремусом по несколько недель ждали от него письма на летних каникулах — все впустую. А потом он заявлялся на Кинг-Кросс как ни в чем не бывало и даже не пытался оправдываться: мол, ребята, вы же знаете, как я всю эту писанину не люблю.

Ностальгическая улыбка осветила лицо Сириуса. Гарриет знала эту улыбку: она была светлой, но к ней неизменно примешивалась тоска. Сразу после освобождения это была болезненная, мучительная тоска, но теперь, к радости Гарриет, она была едва заметной и почти такой же светлой, как сама улыбка.

— А кому мама чаще всего писала? — спросила Гарриет, придвинувшись к Сириусу. Дым уже давно стал привычным и не раздражал ей ни нос, ни горло.

— Родителям, наверное. Я их только раз видел, на свадьбе. Но они были очаровательными стариками, клянусь. Лили с ними очень повезло. Даже не представляю, как в семье Эвансов появилась Петуния. Может она приемная, как думаешь?

Гарриет хихикнула. Шутка откликнулась тем сильнее, что Гарриет и была, и чувствовала себя приемной в семье Петунии.

— А еще кому?

Сириус запустил руку в волосы.

— Дай подумать… Когда они уже прятались в Годриковой Впадине — мне и Ремусу. А, еще Мэри Макдональд — это была ее подруга, мы все учились на одном курсе. Сейчас живет где-то на континенте, уехала с семьей еще во время войны. Ее мать была магглорожденной, знаешь.

Гарриет снова кивнула. До чего ее мама была смелой и принципиальной! Гарриет не знала, как сама поступила бы на ее месте. Та ведь не была связана с Волдемортом, как связана Гарриет, так почему маме было не убедить папу уехать и жить спокойно где-нибудь в Австралии? Да, непременно в Австралии — самом спокойном месте на планете. Из опасностей — только ползучие твари, но они явно предпочтительнее, чем невменяемые Пожиратели смерти.

— Только что я понял, что у Лили не было лучшей подруги, — продолжил Сириус, вырывая Гарриет из размышлений, — она была мила почти со всеми, кто ее окружал, но ни с кем не поддерживала особой связи. Макдональд была ей ближе, чем остальные подруги, но, думаю, они не были так близки, как ты и твоя Гермиона.

Гарриет уставилась на Сириуса во все глаза: она была уверена, что у ее мамы был кто-то такой же близкий, как для нее была Гермиона. Ведь Сириус и Ремус всегда описывали маму как доброго и отзывчивого человека, а Гарриет знала, что порой может быть очень даже злой и грубой. Почему же у мамы, которая была добрее ее, не было кого-то столь же близкого?

— Не могу представить, — сказала Гарриет. — Всегда думала, что у мамы был хотя бы один лучший друг.

Сириус замялся тем образом, как всегда с ним случалось, если он ловил себя на мысли, которую не хотел произносить вслух.

— Что? — настойчиво спросила Гарриет. — Скажи.

Крестный сделал затяжку: давал себе отсрочку.

— У Лили был лучший друг… до пятого курса. Потом они рассорились и больше никогда не общались.

Любопытство Гарриет теперь можно было черпать ведрами, как из колодца.

— Кто? Скажи! Она была с вашего курса?

Сириус снова замялся, снова затянулся — отросшая пепельная шапочка упала, и сигара кончилась. Гарриет изводила его вопросами добрых пять минут, пока он не сдался. Наконец, с явным нежеланием, он выдохнул:

— Он, а не она. Нюниус. Северус Снейп.

* * *

Любимая, прости, что отдаляюсь,

Когда отлив мирской меня влечет,

И мрачными желаньями смущаюсь,

Попав в суровый их водоворот.

Надо бы привести дом в порядок, но было лень. И почему школьных эльфов можно использовать только на территории Хогвартса? Северус в раздражении отпихнул ногой упавшую газету с улыбающейся мордой Локхарта — старик совсем выжил из ума, если назначил этого пустоголового нарциссичного болвана на должность учителя ЗОТИ. Даже под его, Северуса, руководством дети страдали бы меньше.

Хотя это он, наверное, перегнул.

Темно. Ведь без тебя не знал я света,

Другая не светила мне звезда.

Вся жизнь моя была твоей согрета,

Но все тепло исчезло навсегда.

Северус планировал пробыть в доме, свободном от напоминаний о всяческих школьных обязанностях, как можно дольше, но скука убивала его. Он уже сполна воспользовался свободным временем, чтобы поработать над своими исследованиями и изучить выпуски научных журналов, на которые не было времени в конце учебного года. Он даже снова взялся за перо, чтобы написать пару стихотворений, которые будут вечно пылиться в его потайных шкафчиках и которые никто другой никогда не прочтет.

Со временем не стало меньше боли,

Но перестал я замечать ее.

Я научился жить усильем воли,

Из праха поднимая бытие. *

Он, конечно, посвятил их Лили. Как и всё, что когда-либо писал.

Сахар в последнее время скакал. Северусу порядком надоело поедать сахарные кубики, словно он был какая-нибудь балованная лошадь. Мало того, мрачные мысли кружили над ним, словно облако тли, и редко Северусу удавалось прогнать их: лишь забыть на короткое время, а потом они снова на него нападали. Порой им овладевала равнодушная вялость, и так безразличен становился мир вокруг, что ничего не хотелось — только лечь в неуютную постель и уснуть до начала семестра. Лишь дисциплина, которую Северус годами воспитывал в себе, удерживала его от того, чтобы превратиться в жалкого слизняка.

В конце концов он признался себе, что соскучился по Хогвартсу. Несмотря на воспоминания юности, которые преследовали его на каждом этаже, в каждом коридоре и каждой классной комнате; несмотря на Дамблдора, которого ему до сих пор хотелось проклясть за то, что тот позволил Квиреллу зайти так далеко; несмотря, наконец, на рабочие задания, которые враз появлялись, едва он переступал порог замка, именно там Северус и чувствовал себя лучше всего. Хогвартс всегда был его настоящим домом.

Он сгреб все пергаменты, которые испортил неудачными, убогими строками, и уничтожил их, взмахнув ладонью. На столе остались перо с чернильницей, еще кое-какие бумаги, слой пыли, который вновь собрался после того, как Северус воспользовался очищающими чарами чуть более недели назад; чашка с остывшим эспрессо и связной дневник, раскрытый на последнем отчете мисс Поттер, нетипично сдержанном.

С начала каникул она писала ему в блокнот пространные письма, в которых подробно описывала не только продвижение по летнему заданию, но и то, как она проводит лето. Он получал эти послания, даже когда девочка жила у Петунии и когда уехала с Блэком на Карибы. Теперь Северус знал, на сколько фунтов поправился кузен мисс Поттер и какой высоты «визгливый голос этой женщины с лошадиным лицом». Мисс Поттер подробно отчиталась ему, насколько белы пески и прозрачны воды того острова, где они с Блэком остановились; каковы на вкус листья пальмовых деревьев и во что одеваются карибские волшебники. Местные женщины — и волшебницы, и магглы — по рассказам мисс Поттер были весьма скупы: они «явно экономили на ткани, которая могла бы прикрыть лишний дюйм их кожи». Помимо того, что мисс Поттер рассказывала о своем времяпрепровождении с обстоятельностью писателя, она выспрашивала Северуса, как проводит время он; из письма в письмо она вызнавала, как у него дела, и то, что всякий раз Северус оставлял эти расспросы без ответа, откликаясь только на сообщения о летнем задании, никак не удерживало ее от того, чтобы устроить ему очередной допрос в следующем послании.

И теперь, когда она лишила его еженедельных объемистых опусов, которые уже стали ему привычны, Северус был сбит с толку. Не то чтобы он скучал по этим письмам — хотя читать их и было увлекательно: мисс Поттер писала о том, что находила любопытным или важным, с присущей ей живостью и юмором, — однако теперь Северус накручивал себя из-за резкой смены их тона.

«Профессор Снейп,

Я освоила чары уменьшения. Прикладываю список идей, как можно использовать их в бою».

Вот и все. Вместо нескольких страниц — две строчки, отозвавшиеся в Северусе тревожным холодком. Он даже думал наведаться в дом Блэка, чтобы убедиться, что с мисс Поттер все хорошо (что ее не похитили, и что письмо написал не Пожиратель, державший ее в тугих оковах холодного грязного подвала), но по здравому рассуждению заключил, что тогда Блэк бы уже поставил на уши всех, включая Дамблдора, а Дамблдор бы непременно сказал ему.

Возможно, девчонка просто обиделась. Ей только исполнилось двенадцать, и тонкая броня, защищавшая мисс Поттер от обиды на то, что Северус пренебрегал всеми ее личными посланиями, могла наконец лопнуть. Он должен был быть довольным этим.

Вместо этого он бросил тревожный взгляд на открытый дневник и уставился на желтоватую страницу, будто ждал, что там появится что-то еще. Пустая надежда: до ближайшего отчета мисс Поттер оставалось еще четыре дня, а она ни разу не нарушала установленный срок. При всей ее непосредственности иногда мисс Поттер была на редкость последовательна.

Северус встал из-за стола (со вспышкой жалкой радости, что не потемнело в глазах и что он не распластался по полу) и отправился собирать пожитки, большую часть которых все равно оставил в Хогвартсе. Дом теперь ни к чему было приводить в порядок. Пусть утопает в пыли до следующего лета, когда Северус вернется сюда. А может, и не вернется.

Собрав все, что было нужно, он вернулся к рабочему столу, где осталась всякая мелочь. Вернулся и замер: на странице парного дневника знакомым почерком оставили новое послание:

«Профессор, нам нужно встретиться. Как насчет завтра в полдень? Сириуса не будет дома, и он не узнает о моем отсутствии.

Это может быть связано с НИМ».

Северус схватил блокнот, ненароком опрокинув чернильницу. Вся квелость вмиг с него слетела. Он перечитал сообщение несколько раз, но сомнений не оставалось: слово «ним» мисс Поттер подчеркнула дважды.

Он торопливо нацарапал ответ.

* * *

По небу плыли ленивые, тупые облака, докучливый ветер плевался в лицо резкими порывами, а визгливые вопли трехлетки, закатившего истерику посреди парка, прогрызали Северусу барабанные перепонки.

Может, ему еще повезло, что он работал в Хогвартсе, а не в детском саду.

Он осмотрелся: вокруг неторопливо гуляли влюбленные парочки и мамаши с детьми. Та, что пыталась успокоить свое трехлетнее чудище, напрасно тратила силы: с таким же успехом можно было уговаривать Темного Лорда раздавать сладости магглам. Неподалеку вылизывалась кошка, напомнившая ему Макгонагалл — не хватало только отметин вокруг глаз для полного сходства. Но Макгонагалл не стала бы слизывать грязь с лап.

Мисс Поттер еще не было.

Северус беспокойно глянул на маггловские наручные часы: был уже полдень, а девочка никогда не опаздывала. Он поднялся с обшарпанной деревянной скамейки и стал расхаживать из стороны в сторону. В маггловских джинсах ходить было непривычно, пусть он и не изменил себе и достал черные. Снова глянул на часы — прошла лишь минута, — заставил себя сесть: ни к чему привлекать внимание беспокойной ходьбой, даже если вокруг были только магглы. Вцепился в шершавый подлокотник лавочки и зашипел, занозив палец.

Трехлетнее чудище все завывало.

Мимо пронеслись двое мальчишек на велосипедах, как раз возраста мисс Поттер; они, кажется, ехали наперегонки. Поганцы едва не сбили сухонькую старушку и умчались дальше, продолжая гонку. Невоспитанные мерзавцы. Северус бы заставил их потрошить дохлых жаб до конца недели.

Чудище наконец стало затихать, и он скорее почувствовал, чем услышал шаги позади себя. Северус обернулся и подавил вздох облегчения: мисс Поттер, целая и невредимая, наконец явилась. Странно, почти комично было видеть, что они оделись одинаково: в черные джинсы и черную футболку.

С ярким румянцем на щеках, чуть запыхавшаяся, она торопливо приблизилась. Едва склонилась к нему и сказала тихо и ровно:

— Простите, профессор. Сириус ушел позже, чем я ждала.

Северус кивнул, поднялся и направился к закоулку, где можно было незаметно исчезнуть. Он приметил его еще вчера вечером, когда ходил сюда на разведку. Мисс Поттер, ни слова больше не говоря, пошла вровень с ним. Он заставил себя идти медленнее, чтобы она смогла отдышаться.

Как он и ожидал, мисс Поттер подросла, но все еще казалась такой маленькой и хрупкой, что Северус невольно содрогнулся, вспомнив, как всего два месяца назад она вышла победительницей из схватки с Квиреллом и Темным Лордом у того на затылке. Кожу ее покрывал карибский бронзовый загар, но она не выглядела здоровой и свежей: веки девочки странно опухли, и под глазами залегли тени. Но больше, чем свидетельства плохого сна, Северуса настораживало ее молчание; настораживало то, как она избегала смотреть на него, сжав зубы; как хмурилась, держа спину до неестественного прямо.

Вскоре показался нужный им закоулок, неприметный и старый. Северус провел ее в самую его глубь и протянул ей руку. Все так же, не глядя на него, а куда-то перед собой, мисс Поттер взяла ее. Он крепко сжал ее ладошку.

Когда железные обручи аппарации наконец рассеялись, Северус вдохнул и открыл глаза. Они были в Паучьем Тупике.

* * *

Стихи — переделка «Воспоминания» Эмили Бронте в переводе Т. Гутиной.

Паучий Тупик распластался перед ними лабиринтом уродливых нежилых домов. Надо всем возвышалась фабричная труба — темная и зловещая, словно Грим. В нос ударил привычный запах грязной реки.

Мисс Поттер быстро пришла в себя от аппарации, отняла у Северуса руку и хмуро огляделась. Вокруг — только кирпичные дома с заколоченными окнами, разбитые фонари да каменная мостовая, испещренная трещинами и мусором. Северусу вдруг стало неловко — такой же липкой, детской неловкостью, как когда он, мальчишкой, пригласил Лили к себе, и она впервые увидела, где он живет.

Пальцы сжались в кулаки. Он резко разжал их и быстро зашагал вперед. Мисс Поттер почти рысила, чтобы поспеть за ним, но так и не произнесла ни слова. Северус не стал сбавлять шага.

Он поглядывал на нее, отрешенную, нервно перескакивающую взглядом с одного на другое, поджимающую губы, то и дело спотыкающуюся о какую-нибудь жестяную банку, и гадал: дело ли в Темном Лорде, или в месте, куда он ее привел, или во всем сразу? Мерлин, как он дожил до того, чтоб водить детей к себе домой? Родители учеников потребовали бы его отставки, если бы узнали. Женщины из старинных родов добивались бы того же, просто увидев Паучий тупик.

Они добрались до последнего на улочке дома, его дома; занавеси на всех окнах он заблаговременно задернул. Северус незаметно махнул палочкой, развеяв защитные чары, распахнул дверь и пустил мисс Поттер внутрь. Девочка шмыгнула в прихожую, а он развернулся и внимательно, напряженно осмотрелся — но вокруг не было ни души.

Мисс Поттер замялась у порога. Северус, не говоря ни слова, провел ее в крошечную темноватую гостиную. Он зачем-то прибрался к приходу девочки, но гостиная все равно выглядела так, будто в доме давно никто не жил. Он вновь подавил неуместное, неуклюжее чувство неловкости. Разве ему было не плевать, что подумает о его логове двенадцатилетняя девчонка? Но мисс Поттер, вопреки своему обычному любопытству, не смотрела по сторонам: топчась на месте, она глядела куда-то себе под ноги.

— Хотите воды? — спросил Северус, чувствуя себя идиотом. Он не вполне понимал, как себя вести: предлагать мисс Поттер чай с печеньем — которого у него все равно не водилось — казалось неуместным, а подать только воду — мелочным.

Мисс Поттер быстро скользнула по нему взглядом и сказала:

— Да, пожалуйста. Сэр.

Северус умчался на старую кухоньку и загремел стаканами в буфете, пытаясь отыскать подходящий — из тех, что были не самыми пыльными. Достал с верхней полки графин, почистил все. Неприятно было осознавать, что детские комплексы еще питались его слабостями: он-то думал, что все это давно кануло в прошлое. Лили была из небогатой, но вполне обеспеченной семьи, и всякий раз, когда Северус замечал разницу между ними, он чувствовал (не зависть, нет, он никогда не завидовал Лили), но незримое расстояние, разделявшее их. И Северус мечтал, как добьется власти, как станет богаче, чем все жители Коукворта вместе взятые, чтобы это расстояние исчезло; чтобы доказать ей, что стоит большего, чем неприглядный, жалкий домик, в который ему приходилось возвращаться. Лили же, выросшая в достатке, о деньгах никогда не беспокоилась. Она никогда не видела пропасти, пролегающей между их семьями, или, во всяком случае, не показывала, что видит ее или считает сколько-нибудь значительной.

И вот теперь ее дочь сидит в его неказистой гостиной с ветхими обоями и старой потертой мебелью, пока он выискивает для нее стакан получше и борется с ожившими демонами. Северус знал: семья Петунии была не беднее, чем та, где выросли она и Лили, но мисс Поттер не доставалось и малой части того, чем Петуния осыпала собственного ребенка. С другой стороны, с тех пор как мисс Поттер переехала к Блэку, тот купал ее в роскоши: платья из дорогих тканей с вычурной вышивкой, в которые девочка наряжалась по выходным, лучшие рестораны и развлечения во время каникул на Карибах — об этом она подробно писала ему через дневник. Северус никогда не видел дом, в котором мисс Поттер жила, но догадывался, что, оставшись единственным наследником древней семьи, Блэк не экономил на жилье.

Размышлять обо всем этом было до крайности странно — до крайности странно, что теперь он, стоя на своей кухне, подсчитывал, сколько у мисс Поттер, двенадцатилетней дочери Лили, было денег. Такие мысли делали его потрясающе жалким.

В конце концов, оставить родительский дом таким, какой тот есть, было его сознательным решением. Он мог купить себе пристанище получше: за одиннадцать лет работы в Хогвартсе Северус накопил достаточно, чтобы продать эту рухлядь, добавить из накопленного и приобрести что-нибудь гораздо пристойнее. Ему почти не было нужды тратиться. Он мог бы — если бы захотел и в самом деле смог — отправиться в кругосветное путешествие и несколько долгих, безмятежных лет не думать, на что прокормиться.

Он почти не видел мир. В молодости Северус был уверен, что к тридцати объездит самое меньшее полсвета. И вот он здесь, в доме покойного отца, в дни законного отдыха должен выслушивать свою двенадцатилетнюю ученицу, которая вот-вот преподнесет ему очередной сюрприз насчет Темного Лорда. Нет, Северусу не следовало перекладывать всю вину на мисс Поттер: годами он мог бы уезжать куда-нибудь на летние каникулы и годами не делал этого из причин, неясных ему самому. Когда наступал долгожданный отпуск, его природное любопытство, с малых лет требовавшее: «Узнай! Исследуй! Увидь, услышь, пощупай, попробуй!», вдруг замолкало, придавленное неведомыми ему, безликими монстрами. И Северус кормил то, что от его любопытства осталось, научными исследованиями — это было привычно и безопасно.

Несколько раз он, разумеется, все-таки сорвался — на континент и в Америку — но то было скорее из чистого упрямства. Из желания не погрязнуть целиком во всей этой омерзительной рутине, не задохнуться, не окоченеть.

Из желания не умереть, не из желания жить.

Так или иначе, он не стал избавляться от дома своих родителей. Менять его не было смысла: большую часть времени он все равно проводил в Хогвартсе. А еще рядом была детская площадка с качелями, где Северус познакомился с Лили; рощица, где они сидели вместе и разговаривали; и ее дом, давно пустовавший…

Он подхватил посуду и вернулся в гостиную. Мисс Поттер, не решаясь сесть, рассматривала рассохшиеся шкафы, сплошь уставленные книгами. Северус указал ей на диван и наколдовал воды. Девочка села и осушила стакан залпом.

Сам он уселся в старое кресло напротив. Будто не удержавшись, мисс Поттер еще раз бросила взгляд на один из его шкафов, тянувшихся от пола до потолка. А затем наконец посмотрела на Северуса — по-настоящему посмотрела, не уклоняясь, не пряча глаза. И заговорила.

— …кучу воспоминаний, но так ничего и не нашли. И я решила рассказать вам, сэр. Вы же… знаете их?

Мисс Поттер заробела: испугалась, что перешла черту. Северуса, однако, теперь не взволновало, что она упомянула его пожирательское прошлое. Прошло всего два месяца с тех пор, как мисс Поттер едва не погибла, — а теперь она снова в опасности. Он вцепился в подлокотники кресла. Северус отравит их, отравит их всех…

— Еще раз: он собирается прищемить себе уши печной дверцей за то, что предупредил вас? — тихо переспросил он; сдерживаемая ярость неровными волнами плескалась в его голосе.

Она кивнула:

— Да, сэр. И мне кажется, это правда… Он как ненормальный кидался себя калечить, когда говорил что-то плохое про хозяев. В самом деле калечился. Не притворялся. Типа... со всей дури бился головой о подоконник... и все такое.

Ярость, которую Северус ощущал, не мешала ему думать. Напротив: она делала его ум ясным, как месяц в безоблачную ночь.

— Вы уверены, что он не пытался навредить вам, мисс Поттер? Домовые эльфы не могут ослушаться хозяина. Вы проверили дом после его прихода? Возможно, он что-то оставил?

Мисс Поттер покачала головой:

— Мы все проверили, ничего не было.

Северус потер занозу, раздумывая.

— Кричер, наш домовой эльф, очень не любит Сириуса, — вдруг сказала мисс Поттер. — Кричер верно служил матери Сириуса, прямо обожал ее, а Сириус, знаете, все делал ей наперекор. И Кричер до сих пор не простил его. Все талдычит, что крестный разбил ей сердце. Кричер часто вредничает. Он может сделать что-нибудь назло, если не было прямого запрета так не делать. Например, недавно Сириус был груб с Кричером, и тот в отместку подсыпал Сириусу в суп жуков. — Она слабо улыбнулась воспоминанию и помолчала. — Они не такие рабы, как все считают, профессор. У них есть чувства.

Северус в неверии откинулся в кресле. Домовики Хогвартса, все как один, были верны школе и послушны профессорам. Заподозрить в своеволии эльфов из семей Пожирателей, Северусу бы и вовсе никогда не пришло в голову. Смесь природной рабской покорности и наказания, которые слуги Темного Лорда всегда были готовы применить, не оставляла для этого никакой возможности. Так он думал раньше.

Но предположим на мгновение: все — правда. Если этот Добби в самом деле пошел наперекор хозяину?..

Он напряженно попытался вспомнить, видел ли он хоть одного домовика у знакомых Пожирателей, но не смог. Эльфам полагалось быть настолько же незаметными, насколько раболепными. И это существенно усложняло задачу.

— Я сделаю то, что нужно, — сказал он наконец. — Сообщу, как только у меня будут новости. А пока, мисс Поттер, держитесь подальше от неприятностей.

Он ждал, что она станет доставать его вопросами и выспрашивать, что именно он собирается делать, но мисс Поттер только взглянула на него и кивнула. Она не выглядела ни успокоенной, ни любопытной, и если первое было вполне ожидаемо, то второе полностью противоречило ее природе и потому всерьез его тревожило.

— Я напишу вам несколько дополнительных заклинаний, чтобы вы их освоили. Вы сможете использовать их для защиты, если потребуется.

Она снова лишь кивнула. Ему начало казаться, будто дело вообще в чем-то другом. Но в чем? Что могло тревожить мисс Поттер больше, чем козни неизвестного Пожирателя, грозившие ей смертью?

— Вы ничего не забыли сказать, мисс Поттер? — спросил он тоном, который наверняка должен был отбить у нее всякое желание когда-либо что-либо ему рассказывать. Девочка смешалась.

— Спасибо за воду, сэр, — проговорила она.

Северус вздохнул.

* * *

Тук-тук-тук. Их шаги отдавались легким эхом на булыжной мостовой. Профессор Снейп, который, конечно же, был совершенно непричастен ко всяким тайным встречам и заговорам, — во всяком случае, крайне правдоподобно притворяющийся таковым, — вел ее по переулкам с осиротевшими домами. Гарриет едва заставляла себя идти. Ее мучала мысль — нет, вовсе не о Добби, и даже не о Пожирателе смерти, задумавшем нечто настолько ужасное, что собственный эльф предал его, — нет, мысль эта была другого свойства. Ей отчаянно хотелось сказать о том, что ее терзало, хоть что-нибудь, хоть одно словечко — но она не могла разомкнуть губы. С каждым футом, что они проходили, возможность заговорить об этом таяла, как весенний снег, и ноги, задеревеневшие, отказывались идти. Гарриет переставляла их лишь одним усилием воли. Но раскрыть рот не могла.

Она разглядывала бедные, невзрачные улочки, вдыхала запах грязной реки, доносившийся до них ветром, и едкий дым, который поднимался из огромной фабричной трубы. Вот где ее мама выросла. Какая же странность: как из улочки, настолько пропитанной унынием, бесцветием и тоской, могла выйти ее солнечная мама? Вот профессору Снейпу со всей его мрачностью этот квартал подходил куда больше — хотя, считала Гарриет, никто не заслуживает жить в таком месте. К тому же за всей его угрюмостью профессор Снейп был сосредоточием яростной, неистовой энергии, и невозможно было вообразить, что он черпал эту силу здесь. Наоборот, он должен был сохранить ее вопреки этому месту. Как и ее мама. По рассказам взрослых, она была совсем другой — яркой, солнечной — но тоже сберегла эту энергию, несмотря на Коукворт. В этом ее мама и профессор Снейп были похожи.

Гарриет обожгла ревность. Нет-нет, она не смеет… Она не может ревновать профессора Снейпа к маме. Ревновать кого-либо к маме было так гадко, так недостойно… Это же ее мама! Она устыдилась саму себя.

Профессор Снейп шел рядом — губы в нитку, брови к переносице; вот он-то точно думал о Добби. Профессор мазнул взглядом куда-то вдаль, но быстро отвернулся, сосредоточенный и напряженный. Гарриет поглядела туда и увидала детскую площадку — запустевшую, как все вокруг. Старые качели едва трепыхало ветром, и те поскрипывали; крохотная каруселька слабо вращалась, словно какой-то ребенок не хотел задерживаться здесь и только ее оставил. Значит, здесь, на той площадке ее мама и профессор Снейп вместе росли. Здесь они говорили о Хогвартсе часами напролет, мечтали о будущем, забирались в заброшенные дома и хихикали над глупыми шутками.

Интересно, в каких проделках ее мама отметила себя? Не могла же она быть идеальным ребенком. Нет, точно нет, раз уж дружила с профе… со Снейпом… невозможно было представить его маленьким. И тем не менее, она вообразила, как рыжеволосая девочка катается на качелях, заливисто смеясь, и визжит, когда мини-Снейп раскачивает ее особенно сильно.

Гарриет с обидой отвернулась. Как назло, ей под ноги попалась обертка от мороженного — эскимо в шоколадной глазури. Как давно стали продавать это мороженое? Может, как раз такое эскимо они ели, гуляя вместе допоздна, до тех пор, пока их мамы, беспокоящиеся и раздраженные, не звали детей домой строгим окриком.

Ее снедало острое, болезненное любопытство. Сириус и Ремус рассказывали ей о маме довольно много, но они не знали ее близко маленькой девочкой. А Снейп знал. И тем сильней была обида оттого, что он ей ничего не сказал: сколько драгоценных воспоминаний она от него не услышала, над сколькими историями не посмеялась! Разве он имел на это право?! У него было так много от мамы, а у Гарриет — почти ничего! Как он мог скрывать от нее такое?!

И почему? Почему он до сих пор молчал? Она опустила голову, размышляя. Неужели… неужели все это было для него слишком личным, чтобы с кем-то делиться? Даже с ней, Гарриет, ее дочерью.

Она с силой прикусила губу. Профессор Снейп все еще шел рядом, но ей показалось, что между ними вдруг выросла невидимая стена. О чем он думал, глядя на нее, Гарриет? О чем вспоминал, разговаривая с ней? Что, наконец, двигало им, когда он уделял ей время и защищал ее? Зачем рисковал собой ради нее?

Вдалеке на детской площадке что-то промелькнуло, но, когда Гарриет туда посмотрела, там никого не было. Профессор Снейп оглянулся следом за ней, и Гарриет отвернулась так резко, что свело шею. Они прошли еще несколько футов в тишине.

— Какие старые качели, — услышала она свой голос так, будто он ей не принадлежал. — Здорово, наверное, было кататься на них с моей мамой?

Черт! ЧЕРТ!

Профессор Снейп остановился как вкопанный.

— Почему вы не сказали, что дружили с моей мамой, профессор? — выпалила Гарриет почти против воли. — Почему не рассказали, что были ее самым близким другом?

Он замер, словно его хватил паралич; уставился на Гарриет, но на самом деле будто ее не видел. Время текло мимо, а профессор Снейп все стоял недвижимый, и с неведомо откуда взявшимся отчаянием, с неуместным горем Гарриет подумала: ему что, больно? До сих пор больно?..

Она отступила от него, споткнувшись; горло так сжалось, так что она едва прохрипела:

— У меня мало времени, Сириус скоро вернется. Надо спешить.

И рванула быстрым шагом по переулку, не останавливаясь и не оглядываясь.

Через некоторое время позади послышалась торопливая поступь — видно, профессор Снейп наконец отмер и стал догонять ее — и она пошла еще быстрее, хоть до этого и не знала, что может.

— Мисс Поттер! Остановитесь! — крикнул он приглушенно, но Гарриет и не подумала. — Мисс Поттер!

Мимо мелькали заколоченные, слепые окна, в которых совсем не осталось жизни; запах грязной реки залезал в нос все глубже. Она споткнулась о бордюр, ужасно больно споткнулась — наверное, зашибла пальцы на ногах до крови — но сжала зубы и помчалась дальше.

Почти рысью она добралась до ржавой ограды, проскользнула через дыру в ней, сделала еще несколько размашистых шагов — и тут ее крепко схватили за плечо. Гарриет ахнула и рывком освободилась из хватки профессора Снейпа.

— Куда вы так летите? — внимательно всматриваясь в Гарриет, спросил он. — Вы пропустили место, куда мы аппарировали, а здесь, — профессор Снейп оглянулся на двух магглов, искоса поглядывающих на них, — как вы понимаете, этого делать нельзя, — закончил он с холодной усмешкой.

Гарриет разозлилась. Ей захотелось, чтобы он проглотил свою усмешку.

— Значит, сделаем это дальше! — вскричала она и тут же стушевалась, потому что те двое теперь открыто на них уставились (и потому что она прокричала это профессору Снейпу в лицо, на самом деле). Он глядел на нее, как никогда не смотрел раньше. Словно не мог понять, что это она такое выделывает, но, вопреки нраву, еще не гневался — только недоумевал и изучал ее.

— Сириус вот-вот вернется, — буркнула Гарриет, опустив голову. — Нужно спешить.

И уже бегом бросилась через дорогу.

Позади профессор Снейп выругался (ой! ого-го), но даже это ее не остановило. Перебежав через дорогу, Гарриет помчалась вниз по полуразвалившейся лестнице, хватаясь за ветхие перила. Здесь воняло грязной водой сильнее всего. Она увидала крутой склон, покрытый зеленью, и побежала по нему, то и дело соскальзывая.

Показалась и сама речка: она вилась между заросшими, замусоренными берегами. В тишине чуть слышно журчала зеленоватая вода. Людей тут не было, только облезлая лисица рыскала по берегу в надежде отыскать среди высокой травы старые обертки от жареной рыбы с картошкой.

— Мисс Поттер, черт вас возьми! — раздалось над самым ее ухом. Снейп снова схватил ее — словно щипцами для моллюсков из его кабинета. — Что на вас нашло?!

Сердце страшно билось: от бега, оттого что профессор Снейп на нее кричал, и от мысли, которая протыкала ее изнутри острыми спицами.

Я думала, что… думала…

Гарриет отвернулась, чтобы он ничего не прочел по ее лицу.

— Здесь никого нет, — сказала она, сжавшись. — Давайте.

Хотелось поскорее избавиться от профессора Снейпа, хотелось, чтобы он ушел, не видеть его, не слышать его. Пусть Гарриет и знала, что, когда он уйдет, ее сердце превратится в такую же пустошь, как весь этот квартал.

Профессор Снейп отпустил ее плечо. Обошел Гарриет, встал напротив. Она заметила, что он снова захромал, и от поразивших ее вины и горечи захотелось скорчиться.

Снейп молчал, выжидая, а она, уставившись себе под ноги, не могла ничего сказать. Гарриет бы не посмела произнести слова, крутившиеся у нее в голове, пусть даже бы ее пытали. Ведь это было правдой, такой ужасной, невыносимой правдой… Так было похоже на правду, что не могло ею не быть.

Наверное, потеряв терпение, он наконец протянул к ней руку, чтобы аппарировать их. И вот теперь, когда она осознала, что это была ее последняя возможность и что она сама сделала все, чтобы ее упустить, к Гарриет вдруг вернулась храбрость; а может, никакая вовсе это была не храбрость, а обыкновенное отчаяние.

— Значит, вы только поэтому… только поэтому… так носитесь со мной? — Гарриет наконец подняла на него глаза. — Только из-за… из-за мамы. В память о ней. А сама я…

Кто-то украл воздух.

— … сама я ничего для вас не значу. Сама по себе я ничего для вас не значу.

Снейп уставился на нее так, будто совершенно не понимал, что происходит и уж точно не знал, что на это полагается отвечать. С ужасом Гарриет ощутила, как из глаз катится по капле. Грубым движением она вытерла лицо и снова отвернулась.

Профессор Снейп все молчал, и каждое мгновение длящейся тишины ею овладевали то слепая надежда, то сокрушительное отчаяние, как если бы она уже знала ответ; и невыносимо было ждать, пока он снова заговорит. Уж лучше бы он сразу все сказал — даже если бы его слова ударили как хлыст.

Сколько так он молча стоял за ее спиной? Гарриет не знала. Вновь услышав его голос, она вздрогнула и сжалась.

— Перестаньте говорить всякую ерунду, мисс Поттер. Вы очень спешили домой, верно? Дайте мне свою руку.

Она задохнулась, словно ее ударили в живот. Значит…

— Значит, это правда? — ей не было сил повернуться к нему, — вы только ради нее все это делаете. Ради моей мамы заботитесь обо мне, учите, защищаете, даже рискуете собой. Все только ради нее. А я просто… ничто. Сама по себе я — ничто.

Она не увидела, но почувствовала, как Снейп уставился на нее, сбитый с толку и растерянный, а она разрыдалась и осела прямо на землю. Плакать при других всегда было стыдно. И сейчас было стыдно. Ну и пусть, все равно… Пусть он смотрит, пусть слушает; пусть думает, какая она дура, и закатывает глаза. Может, глядя на нее, он ощутит себя немного виноватым? Гарриет бы этого хотела. Пусть он почувствует хоть что-нибудь только из-за нее, не из-за ее мамы, только из-за нее самой…

Невыносимо, нестерпимо больно.

Кто она? Безликая ноша? После всего, что было, после всего…

Снейп опустился рядом.

— Мисс Поттер… чего вы хотите от меня, мисс Поттер?

— Чтобы я не была для вас всего лишь каким-то… надгробием!.. — крикнула она и всхлипнула. — …за которым ухаживают только в память о ком-то, а само по себе оно ничего не значит!

Снейп помолчал, глядя на нее. Внутри Гарриет вновь стала прорастать тоненькая, сумасбродная, отчаянная веточка надежды. Пожалуйста, не ломайте ее, взмолилась она про себя. Пожалуйста, только не ломайте…

— Вы не надгробие, — сказал он серьезно.

Гарриет вскинулась; с пронзительной, жаждущей надеждой впилась взглядом в его лицо:

— Правда? Я не надгробие?

Снейп поглядел на нее, словно оценивая ее физические свойства, и ответил:

— С совершенной уверенностью я могу сказать, что вы не надгробие, мисс Поттер.

Гарриет не сдержала улыбку.

Он говорил правду. Правду.

Пусть, пусть пока он заботился о ней большей частью в память о ее маме, пусть так было с самого начала. Но ведь теперь, когда профессор Снейп целый год учил Гарриет защищаться, и постоянно носился за ней по замку, чтобы уберечь от Квирелла с Волдемортом в затылке, и бегал за ней в Запретный лес посреди ночи, он не мог не… не мог, ну, просто относиться к ней, как чему-то, что на самом деле его не касается.

А это ведь только начало, подумала Гарриет с внезапным, предприимчивым воодушевлением.

— Ладно, — сказала она и вытерла слезы.

* * *

Сириус плелся домой в полном опустошении. Доктор Лектор, который целил его душу после Азкабана, оказался оборотнем. Сириусу было на это наплевать, конечно. Однако на прошлой неделе случилась трагедия, из-за которой обо всем и стало известно: доктор Лектор допустил оплошность, запираясь в полнолуние, и, обернувшись, вырвался из собственного укрытия и сожрал троих волшебников. Авроры прикончили его на месте.

Со вздохом Сириус свернул на тропу, ведущую к дому. По крайней мере, сейчас он окажется в своей гостиной, где сможет упасть на диван и закрыть глаза. Под бок юркнет Гарри, ненавязчиво предлагая молчаливую поддержку, и так и останется у него в объятиях. Затем он улыбнется улыбкой, которая ее не обманет, и отправит ее кататься на новой метле. Воображаемая Гарри кивнет неуверенно и сделает как он сказал, но, кружась неподалеку, то и дело будет подлетать к окнам, чтобы подглядеть за ним и убедиться, что он не упился или не убился с расстройства. Притворяясь, что она просто так летает возле дома на высоте шести футов, конечно.

Реальная Гарри вдруг оказалась напротив него, прикрытая тенями плакучих ив; она отчего-то застыла, глядя на Сириуса. Ее глаза округлились в ужасе. Он встрепенулся, дернулся к ней, готовый защитить ее от чего бы то ни было и… заметил Снейпа позади нее.

Проклятущего Снейпа, рядом с Гарри, на расстоянии всего одной руки. Тот мог бы протянуть ее, чтобы схватить Гарри и сделать с его девочкой все что угодно — все, чего бы ни пожелала его черная извращенная душа.

— Снейп! — заорал Сириус. — Отойди от нее, живо, ты, кусок слизнячьего помета!

Прыгнув, как какая-нибудь антилопа, он вмиг оказался рядом с Гарриет и затолкал ее к себе за спину. Затем с ненавистью уставился на Снейпа:

— Какого хрена ты делаешь рядом с моей крестницей?!

Снейп явно не ожидал встретить Сириуса, но растерянность гада тотчас сошла. Знакомая со школы презрительная ухмылка растянула узкие губы.

— Блэк. Как приятно видеть тебя на свободе. Жаль, однако, что последствия заточения так очевидны.

Сириусу было плевать на любую поддевку, которую Снейп мог под этим подразумевать. Гарриет все еще смотрела на него, Сириуса, в ужасе, и он был готов прикончить Снейпа за это.

— Что ты делал с Гарриет?! Какого черта она выглядит такой напуганной?!

Снейп, лишь мгновение помедлив, оскалился:

— А что, Блэк, мисс Поттер не сказала тебе? Печально, должно быть, не находить доверия от собственной крестницы.

Кулак Сириуса уже взметнулся вверх, когда Гарриет закричала:

— Прекратите немедленно, вы оба!

Сириус повернулся к ней, но она больше не смотрела на него, а смотрела на Снейпа. Казалось, слова негодяя всерьез расстроили ее, и это разозлило его еще больше.

— Сириус… — произнесла Гарриет, наконец отвернувшись от Снейпа, — это… у нас дополнительные занятия по Зельям. Я не хотела тебе говорить, ты же не любишь профессора.

Он ни на мгновение ей не поверил. Гарриет всегда плохо врала: краснела, отводила глаза, прятала их в пол, едва не заикалась. И это уже не говоря о том, что такой мерзавец, как Снейп, скорее удавится своими пробирками, чем станет помогать кому-то, тем более, если этот кто-то — дочь Джеймса.

Сириус одновременно ощутил новый прилив бешенства и грусть оттого, что Гарриет соврала ему — соврала не из-за кого-нибудь, а из-за Снейпа.

— Я не верю тебе, Гарриет, — спокойно сказал он, и она опустила голову, еще больше покраснела и сжалась. — Снейп, что ты делал с ней? — прорычал Сириус.

Тот, в свою очередь, странно глядел на Гарриет, но, когда тот повернулся к Сириусу, то глаза его были холодными и ничего не выражали.

— Ну? — поторопил его Сириус после нескольких секунд молчания. — Язык проглотил?

— Хорошо, — вдруг тихо проговорил Снейп. — Я скажу тебе. Но не здесь.

Сириус просверлил его взглядом, решая, стоит ли эта информация того, чтобы осквернять свой дом присутствием Нюниуса. В конце концов, заключил он, их дом был совсем рядом, а не знать, что делал Снейп с Гарриет — невыносимо и совершенно немыслимо.

— Нет! — воскликнула Гарриет. — Профессор Снейп, нет! Никому нельзя об этом говорить! Мы обсуждали это в последний день в Хогвартсе, помните?

— Гарриет… — начал было Сириус.

— Сириус, ты даже не представляешь, насколько это важно! — с необъяснимым отчаянием продолжала она. — Ты не должен знать. Никто не должен.

Сириус растерялся. Снейп неотрывно смотрел на Гарриет — на его холодном лице проблескивало изумление. Однако когда он понял, что Сириус наблюдает за ним, то обратил к нему взгляд, полный превосходства. «Ты проиграл битву за собственную крестницу», — вот что читалось в его глазах. Сириусу снова захотелось как следует врезать гаду.

— Гарриет, иди в дом, — наконец сказал Сириус, все еще буравя Снейпа взглядом.

Она потопталась.

— Нет.

Только этого ему не хватало…

— Гарриет, — сказал Сириус гораздо строже, — иди в дом.

Она заколебалась, сбитая с толку переменой его тона. Он никогда раньше не говорил с ней так строго. Она не заслуживала этого.

— Нет, — повторила она взволнованно, но упрямо. — Не пойду. Вы тут друг друга поубиваете, я знаю.

Сириус глубоко вдохнул, пытаясь не сорваться на Гарриет. Она не виновата… это Снейп, проклятущий Снейп задурил ей голову.

— Интересно, — рыкнул Сириус, обращаясь к тому. — Что скажет Дамблдор, когда узнает об этом?

Нисколько не смутившийся, с той же смесью высокомерия и превосходства Снейп заявил ему:

— Так сходи к нему и узнай.

Все. Они в тупике. Морду набить ему нельзя — Гарриет смотрит. Проклясть Нюниуса хорошенько — тоже нельзя. И тоже из-за Гарриет.

— Иди за мной, — процедил он наконец и, схватив Гарриет за предплечье, помчался в дом.

Сириус не видел — он мчался вперед — но почувствовал, как Гарри в смятении обернулась к Снейпу, выворачивая собственную руку. Слышал за своей спиной тихие шаги Снейпа, который, к его удивлению, последовал за ним, а не вернулся, откуда пришел — просто из упрямства и гордыни. А потом Гарриет снова и снова оборачивалась к Снейпу и шла так задом наперед, с вывернутой рукой, не произнося ни звука. И снова он скорее чувствовал, чем видел, ее страх — ожидание чего-то неотвратимого. Чувство, которое было ему невыносимо — потому что принадлежало Гарриет.

— Ну? — рявкнул он, уставившись на Снейпа, когда они все оказались в гостиной. Они со Снейпом стояли напротив друг друга, по разные стороны длинного стола, а Гарриет, настороженная и напряженная, замерла посередине между ними.

— Даже чаем не угостишь, Блэк? — ухмыльнулся Снейп. — Где твое высокородное воспитание?

— СНЕЙП! — взревел Сириус и выбросил вперед руку с волшебной палочкой. Ее кончик глядел Снейпу прямо в лицо. — Либо ты сейчас же говоришь, какого черта тебе понадобилось от Гарри, либо…

— Либо что? — вкрадчиво поинтересовался Снейп, вмиг направив на него свою палочку. — Покажешь мне, как опорожнять ведро скверны? У тебя же в этом большой опыт…

Сириус взмахнул палочкой.

— ПРОТЕГО! — пронзительно вскрикнула Гарриет. Красный луч его заклинания врезался в невидимый барьер над столом и разлетелся снопом ярких искр. — Перестаньте немедленно! Прекратите!

Ни Сириус, ни Снейп не пошевелились, их палочки застыли, направленные друг на друга. Ни один не собирался уступать другому.

— Меня тошнит, — вдруг тихо сказала Гарриет.

Сириус повернулся к ней, как раз когда она приложила руку ко лбу и пошатнулась. Через миг она потеряла сознание и упала. Ее палочка покатилась по полу.

— ГАРРИ!

Он кинулся к ней и едва не столкнулся лбом со Снейпом.

— Это ты, придурок, виноват, — прорычал Сириус, бережно поднимая Гарри и укладывая ее на диван. — Что ты с ней сделал?

— Ничего, — огрызнулся Снейп, следуя за ним, — дай посмотреть.

— Только попробуй! — он отпихнул Снейпа, нацелившего палочку на Гарриет, — только попробуй, и я…

— И что? — У Снейпа, в отличие от него самого, еще оставалось какое-то самообладание, но и тот теперь явно терял терпение. — Знаешь хоть одно диагностическое заклинание, умник?

Сириус яростно уставился на него. Снейп был прав: ни черта Сириус не знал, а приводить Гарриет в чувство «Ренервейтом», не понимая, что с ней, боялся.

— Я отнесу ее в Мунго. — Сириус снова взял Гарриет на руки; в них толчками бился пульс.

— И потеряешь драгоценное время, — прошипел Снейп. — Дай мне осмотреть ее.

— Ни за что, — повторил Сириус упрямо.

— Я был ее учителем целый год, — резко сказал Снейп и преградил ему путь. — В огромном замке с неисчислимыми местами для случайных встреч и совершенно без твоей рыцарской защиты. Если бы я хотел навредить мисс Поттер, я бы это давно сделал, не находишь? Дай. Мне. Осмотреть ее.

Сириус заколебался. Что, если с Гарри что-то серьезное?.. Что, если помощь нужна ей прямо сейчас?.. Что, если это связано с проклятым Добби?.. Снейп, как чертов зельевар, должен был достаточно знать о колдомедицине, но чтобы Сириус позволил ему нацелить палочку на Гарри?..

— Я убью тебя, если ты…

Он не успел закончить: Снейп уже наложил на Гарриет какое-то заклинание, и оно раскинулось над ней россыпью зеленых огоньков. Снейп смотрел на них с недоумением.

Гарри открыла глаза.

— Слава Мерлину! — воскликнул Сириус; облегчение пронизало его. Он осторожно уложил ее обратно на диван. — Гарри, как ты?

— Слабость какая-то, — медленно проговорила она и взглянула на Снейпа. Тот смотрел на нее нечитаемым взглядом.

— Я дам тебе воды, — сказал Сириус и потянулся к кофейному столику. Пульс все еще колотился в руках. — Попей, вот так.

— Пожалуйста, не ссорьтесь больше, — попросила Гарриет, и голос у нее был удивительно жалкий. — Мне страшно, когда вы ссоритесь.

Сириус сжал челюсти и мрачно вперился в Снейпа. Тот неподвижно, как гадюка, все смотрел на Гарриет.

— Не будем, Гарри, — сказал Сириус примирительно, и она слабо улыбнулась.

* * *

— Мисс Поттер попросила меня найти эльфа по имени Добби, — сказал Северус, не отрывая от девочки взгляда.

— Что? — Блэк от удивления раскрыл рот.

Стоило произнести это лишь для того, чтобы увидеть ошарашенное лицо Блэка. Мисс Поттер притворилась, что ее тут нет.

— Такие маленькие человечки с большими ушами, носят наволочки, выполняют…

— Снейп! — Блэк покосился на мисс Поттер и сказал спокойнее: — Кончай уже. Гарри, милая, почему ты попросила об этом Н… профессора Снейпа?

Перемена тона, когда Блэк обратился к своей крестнице, оказалась разительной. Так странно было видеть Блэка в этом его проявлении. Таким снисходительным, таким мягким.

Девочка, казалось, хотела провалиться под землю. Наверное, Северусу стало жаль ее, так как он сказал:

— Потому что от тебя, очевидно, никакой пользы. Даже ребенку стало ясно, что у Пожирателя смерти больше возможностей выяснить это, чем у оправданного на всю страну фениксовца.

Блэк вытаращился:

— А, так ты даже не отрицаешь?

Через мгновение тот снова покосился на крестницу, и глаза его сверкнули чем-то вроде торжества.

Северус взглянул на мисс Поттер, которая встревоженно наблюдала за ними. Она легонько покачала головой.

— Твоя крестница удивительно пронырлива. Она раскопала «Пророк» десятилетней давности и теперь свято уверена, что помочь ей в этом деле — моя первая шпионская обязанность.

— Не суй свой нос, Снейп. Разберемся без тебя.

— Сириус, — тихо сказала мисс Поттер и села на диване. — Я действительно попросила профессора Снейпа помочь. Пожалуйста, пусть он разузнает, что сможет. У него ведь на самом деле больше знакомых… из тех кругов.

Северуса охватило непреодолимое желание плюнуть и уйти отсюда. Выслушивать все это от Блэка он был не обязан. Однако больше, чем все высказывания Блэка его, по какой-то причине, уязвило последнее замечание мисс Поттер. И не потому, что она фактически назвала его Пожирателем смерти, пусть он и сам сделал то же самое чуть раньше (хотя это в определенной степени все же задело его), но по какой-то еще причине, которую он не смог мгновенно распознать. Будто ее последние слова звучали для него как-то совершенно иначе; будто она произнесла совсем не то, что отразили ее губы.

«Пусть он разберется, это ведь его работа». Вот так.

Чувство использованности. Да, это оно. Чувство, которое поселилось в нем после исчезновения Темного Лорда. До того он выполнял любые поручения Дамблдора, не заботясь, не думая о себе — все, только бы спасти Лили. Но после ее смерти все потеряло смысл — зато появилась глухая горечь. Северус знал, что Дамблдор манипулирует его чувством вины, чтобы удержать его при себе, и позволял это; знал, что, когда Темный Лорд вернется, Дамблдор снова завалит его трудновыполнимыми, смертельно опасными поручениями — и Северус снова позволит. Все это он заслужил. На все подписался добровольно.

Но как иногда хотелось, чтобы… что? Дамблдор относился к нему мягче? Требовал от него меньше? Ценил его больше как Северуса, как его самого, а не как своего единственного шпиона?

Северус сжал зубы и отбросил эти мысли: они воняли жалостью к себе.

Он разберется. Это ведь действительно его работа.

Снейп оскалился:

— Каково это, Блэк? Когда двенадцатилетняя крестница разумнее тебя.

Тот, кажется, всерьез вознамерился быть хоть самим ангелом, лишь бы не спровоцировать у мисс Поттер очередной приступ.

— Я поставлю Дамблдора в известность, — ответил Блэк с напускным спокойствием.

— Давно следовало. Раз уж ты бесполезен.

Блэк стиснул кулаки (что, опять?), но холодно-нейтральное выражение его лица не поменялось.

— Где дверь, знаешь сам.

Северус развернулся, чтобы уйти, но цепкая ручка ухватила его за предплечье — то самое, на котором виднелась бы татуировка, не скрой он ее сегодня утром.

— Профессор, пожалуйста, подождите!

Мисс Поттер резво вскочила на ноги — прокололась — и ухватила его за вторую руку, будто боялась, что не держи она его, и он тотчас сгинет из этого дома.

И оснований на то было слишком много.

— Профессор, если узнаете, кто его хозяин… Есть ли хоть малейший шанс вытащить Добби из его дома?

— Вам организовать личную встречу, мисс Поттер? — едко спросил он.

— Нет, профессор. Навсегда. Я хочу вытащить его оттуда навсегда.

Северусу показалось, что он ослышался. Чего она хочет?

— Сэр, я же рассказала вам, как над ним издеваются, какие ужасные наказания ему придумывают. Если это все правда и если он действительно хотел предупредить меня, то и я хочу помочь ему. К тому же, — она на мгновение задумалась, — он поразительный, разве нет? В смысле, всю жизнь его наказывали, обижали и ломали, а он все равно поступил по-своему. Он удивительно храбрый. И сильный. Если я получу его преданность, он будет охранять меня так же яростно, как… как Сириус.

Мисс Поттер уже отпустила его руки, но Северус все стоял неподвижно и глядел на нее, словно вмерз в землю.

— Волшебники просто так не разбрасываются домовыми эльфами, мисс Поттер, — наконец сказал он. — Но я попробую.

Она вздохнула и легонько кивнула.

Северус смотрел на домового эльфа. Домовой эльф смотрел на Северуса.

Первый, кого заподозрил Северус, был Люциус Малфой. Пусть мисс Поттер и удалось наладить нейтральные отношения с Драко, Люциус всегда представлял из себя человека гораздо более предприимчивого, чем следовало бы для блага окружающих. Одолжить эльфа у Люциуса под невинным предлогом оказалось довольно просто. Теперь Северус, разумеется, должен был ему ответную услугу и знал наверняка, что этот должок ничем приятным или легким не будет.

Ему было плевать, однако. Безопасность мисс Поттер стоила несопоставимо дороже.

Одна загвоздка: Люциус дал ему не того эльфа.

— Этот самый адекватный из тех, что у меня есть, друг мой, — протянул Малфой с усмешкой. — Он сделает все, что тебе нужно.

Именно тогда, когда Северусу нужно было от Люциуса самое подонковское поведение, на которое тот был способен — например, одолжить сумасшедшего эльфа, который измучил бы его своими выходками, — Люциус решил изобразить из себя доброго друга.

Чему удивляться, однако? Малфой всегда умел поставить в положение должника — особенно когда оказываемая услуга ему ничего не стоила.

Скрыв от Люциуса разочарование, Северус решил: если Малфой виновен, он, Северус, все равно об этом узнает. Не может быть, чтобы один эльф ведал о планах своего хозяина все, а другой — ничего.

Легилименция сослужила ему половинчатую службу. Северусу открылось, что Добби действительно принадлежал Люциусу, заговорщиком в самом деле был Малфой, а его замысел был связан с неким темным предметом в поместье Малфоев; но что это был за предмет и как именно Люциус собирается его использовать — домовик понятия не имел. Северус, разумеется, выудил несколько грязных секретов Люциуса (для шантажа), и еще парочку невинных, но компрометирующих мелочей о Драко (для контроля в школе). Но все это было так — приятная отдушина, не более того. Цели своей он не достиг, и это крайне ему досаждало.

Северус думал, как использовать эльфа: например, приложить домовика Империусом, заставить его все разнюхать и доложить Северусу. Но можно ли надеяться, что ни Нарцисса, ни уж тем более Люциус не заметят, что их эльф находится под третьим Непростительным?

Нет, лимит полезности домовика был исчерпан — и это ужасно, чудовищно раздражало.

Он вспомнил их последнюю встречу с мисс Поттер.

— А сама я… сама я ничего для вас не значу. Сама по себе я ничего для вас не значу.

Северус тряхнул головой, но следующее воспоминание уже завладело его сознанием — яркое, как наяву. Девочка, еще более хрупкая, чем обычно, с таким видом, будто от его ответа зависел целый мир — ее маленький мир.

— Правда? Я не надгробие?

Это стало неожиданностью. Разумеется, он мог предположить, что в какой-то момент мисс Поттер, ведомая благодарностью, станет искать его расположения, но он и вообразить не мог, как сильно она будет этого жаждать. Жажда — вот наиболее подходящее слово, да; жажда признания, одобрения… жажда привязанности поглотила девочку в тот день. Это было неестественно. Неправильно. У нее имелись Блэк и мисс Грейнджер, чтобы питать к ним свою привязанность, но мисс Поттер зачем-то выбрала еще и его, Северуса. Это искренне не умещалось в голове. Для начала, идея, что кто-то может так отчаянно жаждать его расположения, была немыслима: он не был для этого достаточно… он не был тем, чьей привязанности можно так хотеть. И потом, зачем было девочке впускать в свое сердце еще и его, когда у нее была своя семья? Северус был посторонним, чужаком; и в этом свете притязания мисс Поттер казались нелепыми, а их сила — еще более нелепой. Как, зачем у нее хватило сердца, чтобы позволить там прорасти привязанности не только к Блэку и мисс Грейнджер, но и к нему?

Она даже противостояла Блэку из-за него, Северуса. Врала крестному отцу прямо в лицо. Дополнительные занятия по зельям… да, это было настолько неправдоподобно, что почти забавно. И все же то, как отчаянно она защищала их секрет, — он смотрел на нее и не мог поверить — привело его в смятение.

В контексте отношений мисс Поттер и Блэка это казалось неправильным, было неправильным.

Но Северус не мог отрицать: ему это нравилось.

Он был удивлен, что мисс Поттер до сих пор хранила их тайну и что не раскрыла ее просто случайно. С самого начала он был уверен, что девочка проболтается Блэку и уж если не сразу, так до Рождества. Впрочем, только это и объясняло, почему Блэк не ворвался к нему, требуя оставить мисс Поттер в покое и обещая натравить на него Дамблдора.

Блэк, если бы ты знал.

Он погонял эти мысли еще несколько раз и уж собрался было совсем отложить их, как вспомнил, до чего изящно мисс Поттер изобразила обморок, чтобы остановить их с Блэком. На мгновение ему стало смешно. А затем — стыдно.

Пожалуйста, не ссорьтесь больше. Мне страшно, когда вы ссоритесь.

В этом она не врала. Он видел, он слышал это в ее голосе.

Она звучно шлепнулась на пол. Она точно что-то ушибла. Все ради чертовой правдоподобности. Только чтобы заставить их прекратить.

Меня тошнит. Слабость какая-то.

Разве не он ее этому научил? Не он вложил ей в руки книгу о первой помощи со всеми этими симптомами?

Непривычно было разрываться между чем-то похожим на гордость и негодованием.

Однако… а тогда, когда он встретил мисс Поттер в Лютном переулке, в самый первый раз?.. Когда он стал ее ругать, и она так же приложила руку ко лбу и пошатнулась... только от падения воздержалась.

Драматичная засранка.

Северус задумчиво поглядел на эльфа Малфоев. Тот уже пришел в себя после основательного Обливиэйта и надраивал до блеска то скопление пыли, что Северус звал своим домом. Теперь казалось странным, с какой легкостью Люциус одолжил ему домовика, который знал так много. И еще страннее — что не приказал эльфу хранить семейные тайны со всей возможной свирепостью, пока тот будет находиться у Северуса.

И одновременно — нет. Совершенно, ни капли не странно. Люциус Малфой не мог представить, что такое ничтожное существо осмелится его подвести. Северус полагал, что в некотором смысле Малфой относился и к нему самому как к существу низшего порядка — и потому не ждал от него предательства. Несмотря на слизеринскую осторожность — не столько воспитанную окружением, сколько проистекающую из того факта, что ему самому доверять не стоило — Люциус чересчур доверял Северусу.

Снейп улыбнулся, вспомнив выведанные грязные секреты.

Ну а Добби? Все то же. В какой вселенной Люциус Малфой мог вообразить, что его раб, его собственность, самовольно пойдет и выложит его секреты? Люциус Малфой, как настоящий тиран, забыл, что власти и страха недостаточно, чтобы внушать верность. Для этого нужно нечто большее. То, чем владел Дамблдор.

…он поразительный, разве нет? В смысле, всю жизнь его наказывали, обижали и ломали, а он все равно поступил по-своему. Он удивительно храбрый. И сильный.

То, чем владела мисс Поттер.

Так же ясно, как то, что когда-нибудь умрет, Северус знал: мисс Поттер получит эту абсолютную преданность.

Он будет охранять меня так же яростно, как… как Сириус.

Добби ничуть не преувеличивал, когда говорил о суровых наказаниях в доме Малфоев — Северус сам в этом убедился. И тем не менее, Добби был готов на такие жертвы, чтобы сберечь девочку.

Раз так, мисс Поттер должна получить Добби.

* * *

— Так его, отец! Врежь ему хорошенько! — кричали Фред и Джордж.

Гарриет испуганно прижималась к Сириусу. Она еще никогда не видела, чтобы двое взрослых мужчин дрались врукопашную (Дадлины боевики не в счет). То, что едва не случилось между Сириусом и Снейпом, ее напугало, но по-другому — ведь магические дуэли ей были привычны, близки и понятны. Но в том, с каким неистовством мистер Уизли и мистер Малфой применяли свою физическую силу, руки и ноги, данные им самой природой, — не палочки Олливандера — чувствовалось нечто более глубокое. Будто первобытная ярость вырвалась наружу в том диком, исконном виде, в каком родилась, и теперь взметалась с каждым ударом кулака или ноги.

Громыхнул чей-то мощный, зычный голос. Это был Хагрид — он пробрался сквозь книжные завалы и растащил в стороны сцепившихся драчунов. У мистера Уизли была рассечена губа, а у мистера Малфоя красовался под глазом здоровенный фингал — след от удара большущей «Энциклопедией поганок». В руках старшего Малфоя все еще был старый, потрепанный учебник Джинни, который он вытащил из ее котла, чтобы унизить мистера Уизли. Люциус Малфой сунул учебник обратно в котел, глаза у него при этом недобро блеснули.

— Вот твоя книжка, девочка. Получше твой отец не в состоянии купить.

С этими словами он высвободился из рук Хагрида, выразительно посмотрел на сына, и оба поспешили убраться восвояси.

Гарриет задумчиво смотрела вслед Малфоям. Как бы ни был зол Люциус Малфой, было странно видеть его дерущимся, словно обыкновенный маггл. Куда же делся его непреклонный снобизм, его бескомпромиссное отвращение ко всему маггловскому? Драко напоследок бросил на нее взгляд, который трудно было вполне расшифровать, а Гарриет в ответ поджала губы. Казалось, что хрупкий мир, который она едва выстроила с Драко, теперь должен был разрушиться. Ее вдруг пронизало острое чувство несправедливости: почему это они обязаны невзлюбить друг друга или даже стать врагами только потому, что отец Драко — ужасный засранец?!

Да, год будет тяжелым.

Бедняжка Джинни до сих пор стояла красная, не в силах поднять на кого-нибудь глаза. Гарриет невольно почувствовала жалость. Сама она сейчас держала все до единой новые книжки, а одета была в платье, сшитое на заказ как раз к ее именинам. Гарриет ужасно его любила: длинное, из яркого желтого шелка с прозрачными шифоновыми рукавами, оно было одним из ее любимых «принцессных» платьев. Но стоило глянуть на Джинни, и она сразу вспомнила, как донашивала огромные вещи Дадли, как с завистью и сожалением — странно похожим на разочарование в себе — смотрела на одноклассниц в их новой, красивой одежде. Как шла домой после уроков, понурив голову, чувствуя, что по телу расползается некая горечь, отрава; и горечь эта была гораздо более глубокой, чем обычная зависть. Гарриет никак не могла взять в толк, что же это была за отрава такая, но теперь, глядя на Джинни, наконец поняла.

Чувство, что она недостойна хорошей одежды.

Гарриет вдруг страстно захотелось утешить, подбодрить Джинни, но она не знала как. Что тут скажешь, когда ее родители рядом? «Мне жаль, что твои мама и папа не могут купить тебе новые книги»? Или, может быть: «Да, у тебя ношеная одежда, но это неважно, ведь ты чудесная, говорю это, хоть и первый раз тебя вижу»? «Слушай, ну, твои братья через пару-тройку лет выпустятся, станут взрослыми, и у твоих родителей станет больше денег, так что они купят тебе…»

Гарриет споткнулась о собственную мысль. Вовсе не так все было плохо, как Гарриет немедленно вообразила. Совсем нет. Семья Дурслей была обеспеченной, и Гарриет носила плохую одежду не потому, что Дурсли не могли ее купить, а потому что не хотели. А семья Уизли со всеми их детьми в самом деле была бедной, и Джинни доставалось старье не потому, что ее родителям было жалко денег на дочку, а потому что этих денег не было. И соответственно, вряд ли у Джинни выросло это мерзкое, разрушающее чувство, что она чего-то там недостойна из-за каких-то тряпок.

В определенном смысле одиннадцатилетняя Джинни Уизли была гораздо богаче, чем девятилетняя Гарриет Поттер.

«Переживет», — подумала Гарриет, у которой отлегло от сердца, и она со всеми пошла на выход из магазина.

Косой Переулок гудел от оживления. Знакомые лица мелькали тут и там: кто пришел подготовиться к школе, кто просто по своим делам; иные волшебники, точнее, волшебницы протискивались мимо них в магазин, надеясь получить автограф Гилдероя Лохкарта.

— Я много раз писал тебе, — сказал Джордж почти ровно — в его голосе невольно расплескалась обида.

— Прости, я даже не получала твоих писем, — с искренним сожалением ответила Гарриет. Ей было невтерпеж узнать, что он ей писал. Это наверняка было что-то чертовски смешное и потрясающе остроумное. Какие-нибудь новые изобретения, которые они придумали на пару с Фредом...

И она коротко рассказала Джорджу о Добби.

— Ну и ну, — протянул Джордж. — Но, если честно, больше похоже на какую-то западню. Домовики же не действуют без ведома хозяев.

Гарриет оглянулась на Сириуса: он разговаривал с мистером Уизли, и весь их разговор кипел, но говорили они, тем не менее, негромко. До Гарриет доносилось: «Рейды… Малфой… что-то незаконное…»

— Сами ищем ответы, — сдержанно ответила она.

Раздался взрыв смеха: Гермиона, схватившись за живот, ухохатывалась над очередной уморительной шуткой Фреда. В руках у него была необычного вида хлопушка, которую он пытался спрятать в рукав — подальше от глаз матери.

Гарриет улыбнулась.

Кто бы и какое бы злодейство ни задумал, она вернется в Хогвартс.

* * *

— А-а-а! — простонала Гарриет, потирая ушибленный нос. Наверное, останется синяк.

— Гарриет?

Джордж спешно приблизился к ней, бросив тележку с багажом; ее собственный сундук унес Сириус, который уже прошел на платформу 9¾.

— Что-то случилось со стеной, — сказала Гарриет, осторожно ощупывая нос. Нет, кровь не шла.

Джордж с сомнением поглядел на нее.

— Может, ты переволновалась?

— Серьезно? — она почти оскорбилась. — Ну иди, попробуй сам.

Джордж попробовал. От ушибленного носа его самого спасла только тележка, которую он предусмотрительно толкал впереди себя.

— Уже одиннадцать, — неверяще произнес Джордж, собирая свалившийся с тележки багаж. — Поезд ушел. Гарриет, я еще никогда не опаздывал на Хогвартс-экспресс.

Нет, Джордж совсем не был расстроен и вовсе не волновался. Напротив, в нем разгоралось то самое пламя приключений, что всегда тлело озорными огоньками где-то в глубине зрачков — его и Фреда. Гарриет закатила глаза.

— Чертов Добби, — пробубнила она, насилу воздерживаясь от того, чтобы пнуть барьер. Одной ушибленной части тела ей на сегодня уже хватило, спасибо большое.

Джордж замер над перевернувшимся сундуком:

— Добби? Почему ты думаешь, что это он?

— А кто ж еще? — сказала Гарриет так, будто это была самая очевидная вещь на свете.

Паршивец. Ей было так жалко его, и так благодарна она была за эту непонятную, но подлинную самоотверженность. А в то же время захотелось пнуть его вместо барьера. Тут же стало стыдно. Все равно ведь что пнуть щенка, который умоляюще заглядывает в глаза и бежит за тобой до самого дома.

«Добби принадлежит семье Малфоев. Люциус Малфой действительно что-то замышляет. Будьте осторожны».

Гарриет отчего-то даже не сильно удивилась, прочитав эти строки в дневнике. И все равно ощущение было паршивое, словно Люциус Малфой ее предал. Ну, не то чтобы предал — разочаровал.

Как будто бы то, что Гарриет и Драко иногда перебрасывались парой слов, должно было сделать из Люциуса Малфоя, истинного Пожирателя смерти, доброго пушистого хоречка.

— Фордик! — вскрикнул Джордж. Его лицо загорелось энтузиазмом. — Мы можем полететь в Хогвартс на нашем автомобиле!

Гарриет ощутила прилив сил. Тот самый Фордик, о котором близнецы рассказывали, едва не лопаясь, как воздушные шарики, от желания опробовать его в деле. Отправиться в Хогвартс на летающей машине, с Джорджем — только они двое — вот оно, настоящее приключение! Какая свобода захватит их, какие просторы раскроются под ними!

— Нет, — сказала она с сожалением. — Сириус и твои родители сейчас вернутся. Они придумают что-нибудь получше.

Держитесь подальше от неприятностей, мисс Поттер.

Джордж хмыкнул.

— Что угодно готов поставить, мама с папой даже не заметили, что я не сел на поезд: слишком уж нас много. А еще прощание с Джинни, вот это все... Да и Сириуса что-то не видно.

Нет. Нет. Снейп ее попросту убьет. Она на такое не подпишется. Она не самоубийца.

— А что, если этот твой Добби сейчас объявится и натворит что похуже?

Гарриет поняла: Джордж говорил так не потому, что видел реальную опасность, а потому, что хотел полететь на Фордике. Он просто подзуживал её. Но трудно было злиться на Джорджа за это — ведь она и сама хотела полететь.

Но это было неправильно.

С другой стороны, разве Гарриет не собиралась заставить профессора Снейпа хорошенько поволноваться за нее?.. Она вообразила, как он ходит из стороны в сторону, заламывает худые пальцы, на лице — страшная тревога...

Гарриет воодушевленно улыбнулась.

* * *

Северус ходил по кабинету Дамблдора из стороны в сторону. Хотел перестать гнуть себе пальцы, да не мог: едва мыслями отвлекался на мисс Поттер и тут же обнаруживал, как те принимались за старое.

Что там Дамблдор видел на его лице, он даже знать не хотел.

— Они опаздывают, — процедил Северус сквозь зубы.

— Учитывая, что в этом году ученики добираются до Большого зала несколько иначе, чем обычно, Гарриет и мистер Уизли будут как раз вовремя, — добродушно ответил Дамблдор.

— Неудивительно, что дети не попадут в школу к означенному времени, — проскрежетал Северус, игнорируя слова директора. — С таким-то присмотрщиком, как Блэк.

Дамблдор улыбнулся.

— Ты слишком суров к нему, Северус, — произнес он. Северус было вспыхнул, но старик продолжал: — Равно как и он к тебе. Однако мне кажется, что вам обоим стоит присмотреться друг к другу с иной стороны.

Северус был не в настроении для проповедей директора. Он вспомнил, как Дамблдор навестил его в тот самый день встречи с мисс Поттер и Блэком — Северус как раз собирался к Люциусу. Дамблдор пришел, чтобы расспросить его обо всем и заодно поведать, что к нему собственной персоной явился Блэк (нажаловаться на него, Северуса) — и, рассказывая об этом, глядел Дамблдор на него одновременно странно и весело.

Хоть Дамблдор и слова не проронил об их с Блэком взаимной ненависти, к Северусу еще тогда прокралось чувство, что Дамблдор желает примирить их. Он и Блэк — только они от школьного противостояния и остались. Еще был Люпин, но после того, как война закончилась, Северус никогда не встречал его, что позволяло ему забыть о том, что Люпин вообще существует. От Блэка так избавиться не получалось. Он постоянно был где-то на фоне.

— Как объяснить Сириусу, что мне нужно продолжать тренировки на каникулах? Не рассказывая, что этого хочет один загадочный профессор?

— Проявите фантазию, мисс Поттер.

Нет, он даже не подумает слушать старика.

— Камин…

— С камином все в порядке, Северус, — мягко, но настойчиво повторил (в который раз?) Дамблдор.

"С переходом на платформу тоже все было в порядке, пока сумасшедший эльф не заколдовал его", — подумал Северус, но не сказал, потому что это было бессмысленно. Он заставил себя не думать, какие увечья получит мисс Поттер, если начнет путешествие с помощью Летучего пороха, и бесноватый эльф заблокирует камин прямо во время ее передвижения. Но все равно перебрал в памяти все зелья и заклинания, которые исцеляют такие увечья.

Камин вспыхнул зеленым.

Объятая волшебным пламенем, появилась мисс Поттер. Пламя вмиг исчезло, и она, невредимая, пошатнулась и вышла из камина, неловко приняв руку Дамблдора. С сияющим любопытством мисс Поттер взглянула на Северуса и, будто в чем-то убедившись, отвернулась обратно к Дамблдору.

— Ой, давайте отойдем, сэр, сейчас Джордж появится.

Уизли выбрался из камина, едва не распластавшись на директорском ковре. Пока он отряхивался от золы, Дамблдор приставал к девочке:

— …надеюсь, что происшествие не сильно расстроило тебя, Гарриет. Полагаю, вы хорошо провели время с твоим крестным отцом.

— Да, мы играли в волшебного дурака, летали на метлах, еще попробовали новое мороженое от Фортескью… и все такое, — она умолкла, догадавшись, что Дамблдору все эти подробности без необходимости, хотя тот и слушал ее с таким видом, будто во всем свете не было ничего интереснее.

Помяни черта, из камина явился Блэк. Вышел с напыщенной грацией — словно индюк на смотринах — увидел его, Северуса, и тут же схватил мисс Поттер за руку.

— Милая, вот твой сундук, — сказал Блэк в этой своей противоестественной, неблэковской манере нежности и любви. Он достал из кармана сюртука уменьшенный багаж девочки, и отправил его на пол. Тот, прямо в воздухе, из размера спичечного коробка превратился в свой обычный. — Джордж, вот твой.

— Спасибо, Сириус, — произнес Дамблдор, — домовые эльфы отправят сундуки Гарриет и мистера Уизли в их комнаты.

При упоминании эльфов воцарилась тишина. Мисс Поттер посмотрела на Северуса. Блэк — тоже, только совершенно иначе. Уизли уставился на мисс Поттер, и только Дамблдор безмятежно улыбался всем.

— Идите за мной, — сказал детям Северус (резче, чем намеревался), — я провожу вас в Большой зал.

— Постой-ка, Снейп, — вскинулся Блэк. — Мы тут не закончили.

Блэк повернулся к нему спиной, загораживая мисс Поттер. Он долго что-то шептал крестнице на ухо, а когда закончил, крепко прижал ее к себе, и ручки в широких рукавах ученической мантии оплели его спину.

— Будь умницей, ладно? — послышались слова Блэка, и он в последний раз наклонился, чтобы поцеловать девочку в лоб. Мисс Поттер зажмурилась и улыбнулась.

Сердце Северуса странно сжалось.

Дверь директорского кабинета с шумом распахнулась. Влетел Филч — яростно-возбужденный, с маниакальной радостью, его глаза почти светились счастьем. За шиворот он держал маленькую девочку, которую Северус не знал — первокурсница, значит. У нее были огненно-рыжие волосы — как у всех Уизли, мгновенно понял Северус — и карие заплаканные глаза. Девочка боролась с собой, но тихие всхлипы то и дело вырывались из ее груди. В свободной руке Филч сжимал тонкий черный дневник.

— Попалась! — триумфально возвестил Филч. — Директор Дамблдор, ваш приборчик едва не сломался, когда я исследовал им багаж этой девчонки! Открыли сундук, нашли этот дневник — приборчик так заверещал — я чуть не оглох! Он из рук едва не выпрыгнул! Я ее за шиворот, и сразу к вам, господин директор!

Уизли подскочил к сестре, выдернул ее из руки Филча с яростью, которой Северус у него прежде не видел, и прижал к себе.

— Джинни ни в чем не виновата! Это какая-то ошибка, что бы вы там не нашли!

Филч брызнул слюной, готовясь разбранить мальчишку, но тут послышался мягкий голос директора:

— Благодарю вас за помощь, мистер Филч. Вы не могли бы положить эту вещицу мне на стол?

— Конечно-конечно, — залебезил Филч.

— Я очень ценю ваше содействие, — произнес Дамблдор, когда дневник оказался у него на столе. — Пожалуйста, возвращайтесь к досмотру, вы нужны мне там.

Филч угодливо склонил голову и с несвойственной ему живостью прошаркал вон из кабинета.

Мисс Поттер тем временем освободилась из объятий Блэка и тихонько приблизилась к столу директора. Дамблдор завороженно глядел на дневник. Мисс Поттер заглянула ему из-за плеча и громко задохнулась.

— Джинни! — воскликнула мисс Поттер, ее глаза распахнулись в ужасе. — Как эта вещь оказалась у тебя?

Мисс Уизли вновь зашмыгала носом, переводя потерянный, ищущий взгляд с мисс Поттер на директора, а затем на брата.

— Мне тоже хотелось бы это знать, — сказал Дамблдор мягко, но весомо.

Мисс Уизли обхватила себя руками, не решаясь произнести ни слова. Блэк тем временем тоже сунул свой нос за директорское плечо. Северус бы обрадовался выражению страха на его лице, если б только Блэк не оттащил крестницу подальше от стола — будто боялся, что книжка на них набросится — и не держал мисс Поттер вот так, обхватив ее рукой поперек груди, а в свободном, напряженном кулаке сжимая палочку.

Теперь только Северус и дети Уизли ничего не понимали. Это раздражило его самолюбие и усилило нетерпение. Северус приблизился к директорскому столу, вгляделся в дневник.

Лучше бы он сделал это наедине с Дамблдором, конечно: тут же, пусть и на миг, он потерял над собой контроль и схватился за метку. Блэк это увидел. И мисс Поттер — тоже. Проклятье. Если Блэка он мог игнорировать, то взгляд девочки застрял под кожей.

На выяснение всех обстоятельств ушло еще порядка четверти часа.

Повисшую тишину нарушали только тихие перешептывания любопытных портретов. Девочка Уизли жалась к брату. Тот держал ее почти так же, как Блэк — мисс Поттер — в выразительном, защитном жесте. Где-то за тысячи миль отсюда чета Уизли спешно собирались в замок.

— Спасибо, директор Дамблдор, что организовали этот досмотр. Не дали беде случиться, — сказал Блэк.

И тут Дамблдор улыбнулся так, что Северус понял: ничего хорошего его не ждет.

— О, не стоит благодарить меня, Сириус. Это была идея нашего неповторимого профессора Снейпа.

Блэк смешался. Северус получил бы от этого удовольствие, если бы не Дамблдор, глядевший на них так, будто ждал, что два его любимых, но рассорившихся сына сейчас пожмут друг другу руки и со слезами на глазах заключат друг друга в братские объятия.

— Вот как, — протянул Блэк и помолчал. — Благодарю вас, профессор Снейп, — сказал он спокойно и ровно, прямо глядя Северусу в глаза.

Северус вылупился на него. Он был уверен, что Блэк скорее проглотит собственную палочку, чем скажет ему спасибо, да еще при свидетелях. Не имея других разумных объяснений, Северус решил, что это какая-то насмешка. Нет, Блэк не мог говорить без притворства. А если это было и так, то зря. Привычные, едкие слова завертелись на языке.

Но тут он случайно посмотрел на мисс Поттер, а она глядела на него своими большими зелеными глазами с такой искренней, наивной надеждой, что его желание плеваться ядом вдруг споткнулось и замерло, не находя выхода. Он остался стоять перед Блэком без своей брони, чувствуя себя странно, зябко, будто его вышвырнули на мороз в одной рубашке.

Северус кивнул — странно, рвано, словно его голова держалась на веревочке, и тут за нее кто-то дернул.

— Пора отправляться на Распределение, — сказал он. — Мисс Уизли еще окажется на Гриффиндоре, если поспешит.

Дамблдор улыбнулся так лучисто, словно все невзгоды остались в далеком прошлом.

* * *

Гарриет боролась с зудящим желанием подергать Снейпа за рукав.

Он шел впереди, подол его черной мантии привычно летел над полом, а широкие рукава колыхались при каждом шаге. Ей так хотелось дернуть его за рукав — хоть за какой! Зачем ей это? Она не знала. Но хотелось так сильно, что она раздражилась на Джорджа и Джинни — ну зачем они тут, когда ей нужно дернуть Снейпа за рукав?

Ей хотелось спросить у Снейпа, как у него дела, как он провел остаток лета, почему он такой бледный — он что, не ездил никуда отдыхать? Хотелось узнать, что он думает о ее последнем домашнем задании, и хотелось, чтобы он увидел, какой большой огонь она теперь может наколдовать. Хотелось рассказать о том, как они с Джорджем застряли на платформе и Гарриет сразу сообразила, что это дело рук Добби (профессор бы отметил, хоть про себя, какая она догадливая?). И еще рассказать ему, как они растерялись, когда за ними никто не возвращался с волшебной платформы, а они даже письмо отправить не могли! Хедвиг и в этом году отправилась своим ходом, а у Джорджа совы вообще не было. Хотелось рассказать Снейпу, наконец, как они думали, что делать, и как самоотверженно Гарриет отвергала самые безумные безответственные затеи.

Об этом, кстати. Джордж ведь и в самом деле уговорил ее лететь на Фордике. И Гарриет тогда развернулась, чтобы отправиться с ним к машине… и встала столбом. Ей стало совестно. Профессор Снейп и так снова принялся хромать, после того как побегал за ней по той унылой улочке Коукворта, а теперь она добавит ему еще забот. Сколько часов они будут лететь? Когда профессор Снейп узнает, что они летят на Фордике? Сколько будет волноваться до того, как они прибудут? А если с ними что-то все-таки случится и профессор будет переживать еще и из-за этого?

А когда Гарриет наконец окажется в его руках и он убедится, что она цела, как сильно он разозлится? Стоит ли игра свеч? А что, если поволнуется он несколько часов, а злиться будет месяц? Или еще дольше, уж он-то может.

Какая-то это будет неэффективная победа. Пиррова победа, — вспомнила Гарриет.

И это не говоря о том, что Сириус будет переживать, и Ремус тоже, и Гермиона…

— Дождемся Сириуса, — тогда сказала Гарриет. — Он придет.

И он пришел.

Гарриет вернулась в настоящее, где профессор Снейп шел впереди и прихрамывал так незаметно, что Гарриет увидала это лишь потому, что знала, что эта хромота должна быть. Ей снова стало совестно. С другой стороны, он выглядел таким же сильным и уверенным, как и всегда, и к Гарриет вернулось чувство теплоты и радости. Вновь захотелось дернуть его за рукав.

А ну перестань!

Она снова стала воображать, о чем заговорила бы с ним, будь они одни. Хотелось еще много чего обсудить! Например, как удачно все сегодня случилось и какая потрясающая идея пришла профессору в голову, и как вообще эта ужасная вещь оказалась у Джинни? То есть понятно, что это Люциус Малфой, тем более он был в тот день во Флориш и Боттс…

Пораженная догадкой, она задохнулась (очень громко, слишком громко). Во всяком случае, профессор Снейп, видимо, подумал именно так, потому что он обернулся к ней так быстро, словно ей грозила опасность.

Ну вот, теперь профессор Снейп понял, что никакой опасности не было, и медленно — так, что Гарриет могла разглядеть отдельные движения мускулов на его лице — рассердился.

Ну нет. Гарриет не для этого столько всякого пережила, чтобы теперь потерять завоеванное расположение.

— Мне нужно вам кое-что сказать, профессор, — быстро выговорила она.

Они стояли почти перед самим Большим залом; он был уже заполнен, оттуда доносились оживленные голоса и смех. Вдруг голоса смолкли, и профессор Макгонагалл громко назвала фамилию, незнакомую Гарриет. Распределение началось.

— Мистер Уизли, отведите сестру на церемонию, — сказал Снейп.

Они ушли (Джинни — почти вприпрыжку: боялась опоздать, хотя ее фамилию должны были назвать одной из последних).

— Люциус Малфой сделал это во Флориш и Боттс, — прошептала Гарриет, приблизившись, насколько могла, к уху Снейпа. Хм, а он теперь казался чуть менее высоким, чем раньше. — Перед тем как подраться с мистером Уизли, он вытащил из котла Джинни старый учебник, а потом положил его обратно. Я уверена, он спрятал в том учебнике этот ужасный дневник.

Профессор Снейп задумчиво кивнул, а потом вдруг переменился — все-таки рассердился — и прошипел:

— Почему вы сразу не рассказали мне об этом?

Гарриет растерялась. Только что все было так хорошо, так прекрасно, они избавились от этой страшной угрозы, а теперь Снейп снова злился…

— Я не подумала, что это важно… — тихо сказала она.

Его шипение почти перешло в парселтанг:

— Не подумали, что важно рассказывать мне о любом действии Люциуса Малфоя после того, как я сообщил вам, что Добби — его эльф?

Гарриет почувствовала себя идиоткой. Теперь это казалось таким очевидным. Ей стало так стыдно и так грустно. Радость и облегчение улетучились, сердце затянули черные тучи. Пристыженная, вмиг лишившаяся своего счастья, Гарриет не знала, что ответить, и глядела в пол, на холодные мраморные плиты.

Профессор Снейп открыл рот и тут же его захлопнул. Казалось, он сдерживался, чтобы не разбранить Гарриет в пух и прах, но уж точно не потому, что решил, что с нее хватит, а потому, что посреди церемонии Распределения ругаться во весь голос было бы неудобно.

— Идите в зал. И перестаньте так делать, ­— раздраженно бросил он.

— Как?

­— Перестаньте шумно вдыхать, когда удивляетесь.

Гарриет была расстроена, и смысл его слов плохо доходил до нее. Она, наверное, уставилась на Снейпа тупым взглядом, потому что он вдруг вдруг взял и показал (но тихо).

­— Вот так.

Теперь Гарриет и в самом деле тупо уставилась на него. Через миг ее это развеселило.

— Вот так? — повторила она и сделала этот самый звук, но громко. Снейп поморщился.

— Да, так.

— Я не могу, я же не специально.

Снейп, кажется, опять рассердился — но уже без души.

— Можете. Начните себя контролировать.

— Как будто это так легко, — вызывающе сказала Гарриет, но тут же осеклась под его взглядом.

«ГРИФФИНДОР!» прогремело из Большого зала, и там, едва сорвав с себя старинную шляпу, девочка с копной огненно-рыжих волос подбежала к своим братьям и уселась рядом с ними.

— Джинни в Гриффиндоре, как вы и сказали, профессор! Вы прорицатель!

Снейп явно боролся с желанием закатить глаза.

— Ладно, сэр, пойдемте есть! И в этот раз я буду внимательно смотреть, съедите ли вы свой десерт, — весело сказала Гарриет и, не оставляя ему возможности съязвить, сбежала в Большой зал.

* * *

Впервые за последние недели Северус выспался.

Перед сном он, разумеется, долго, в подробных, красочных картинах воображал, что сделает с Люциусом, когда тот попадется ему. Потирал предплечье с контуром метки. Она не изменилась.

— Хорошо, хорошо, — улыбнулся Дамблдор, увидев уродливую отметину собственными глазами. Дети уже разошлись по гостиным после пира, и родители Уизли успели покинуть директорский кабинет. — Но мне нужно, чтобы ты внимательно наблюдал за меткой, Северус, — и глаза его были самые серьезные.

Это было лишним. Как бы Северус пренебрег этим, когда Люциус Малфой подбросил вещь Темного Лорда в школу? Раз, два, три, четыре, пять, Северус не станет слать подонку отравленный подарок прямо сейчас…

У Дамблдора наверняка имелись мысли насчет того, что мисс Уизли, маленькая дура, натворила бы с этим дневником, но делиться ими он не спешил. Это злило, конечно, но было настолько ожидаемым и привычным, что Северус даже попытался затушить гнев. Никому не навредив, проклятая книжица теперь была у Дамблдора. И зная это, Северус наконец выспался.

— Профессор Снейп, сэр, — пропищал эльф. Северус как раз застегивал пуговицы рубашки.

— Да? — миролюбиво сказал он.

— Профессор Снейп, сэр, директор Дамблдор просил передать, что после завтрака будет внеплановое собрание. Однако вас, профессор Снейп, сэр, директор Дамблдор просил прийти прямо сейчас.

Северус кивком отпустил эльфа. Дурное предчувствие острым когтем царапнуло изнутри. Быть не может, чтобы это было что-то хорошее или хотя бы безвредное. Не после вчерашнего. Не после того, как он увидел имя Темного Лорда на обложке того дневника. Не после того, как Северус наконец поверил — и вздохнул с облегчением, — что мисс Поттер и остальные дети теперь в безопасности.

— Спасибо, что так быстро пришел, Северус, — тихо сказал Дамблдор, но на него не смотрел. Директор выглядел странно, каким Северус его еще никогда не видел: беспокойным и… что это? Растерянность? Вина? Не может быть…

— Сегодня ночью, — продолжил Дамблдор, — кто-то похитил дневник Тома Риддла прямо у меня из покоев. И мне трудно представить, кто бы мог это сделать, не потревожив ни одного охранного заклинания.

Пламя ревело. Гарриет сжимала кулаки, чувствуя, как огонь лижет воздух. Скорее…

Стоя в центре огненного круга, она ощущала, как магия пульсировала на кончиках пальцев. Пламя дрогнуло, и Гарриет спешно взмахнула палочкой, чтобы удержать его. Нет-нет-нет… Оно продержится столько, сколько ей нужно.

Кто-то бы подумал, что она собирается провести темномагический ритуал или, наоборот, защищается от нечисти — прямо как в той русской повести.

Дверь аккуратно открылась, и там, за бушующей стеной пламени, появилась ее панночка: с кожей мертвенно-бледной, горящими глазами и спутанными черными волосами.

— Мисс Поттер… что это? — спросила панночка. Голос был тихим, но прорезал гул огня как лезвие.

— Домашнее задание, — с удовольствием ответила Гарриет. Только не показывай, не показывай, как гордишься…

Панночка произнесла заклинание, и пламенный круг Гарриет задрожал, стал прозрачным, словно тающий лед.

— А ну нет! — выкрикнула Гарриет, посылая в палочку всю силу. Огонь рванулся вверх с новым яростным гулом, отбрасывая на стены багровые пляшущие тени. — Вы еще даже ничего не сказали!

Стоя по ту сторону огненной стены, Снейп уставился на нее. Воздух трепетал между ними, гудел от жара. Гарриет никогда не видела его так — искаженным жарким маревом, будто сквозь слепящую воду. Его лицо, обычно бледное и резкое, теперь было соткано из дрожащего воздуха и света. Черные глаза, всегда такие острые и пронзительные, отражали всполохи пламени. Он был не человеком, а видением — пугающим и завораживающим. Гарриет не могла отвести глаз — и не хотела. Ей казалось: если она разглядит это видение как следует, если сейчас выдержит этот взгляд, то станет кем-то, кто уже не боится смотреть. И что-то внутри нее станет на место.

Он заговорил — и навождение схлынуло. Гарриет почувствовала, как жар от костра снова стал просто жаром, а в висках застучала кровь. Она стояла в круге огня, а напротив был Снейп — ее язвительный профессор зельеварения и тайный наставник.

— По поводу вашей неудачной попытки самосожжения?

Гарриет улыбнулась. Снейп, видимо, по привычке разволновался за нее, но теперь, увидев, что Гарриет всем довольна (и ничегошеньки ей не угрожает), опять включил язву. Это было забавно и... почти мило.

— Вы видите, что я все контролирую. Иначе я бы уже бегала от вас, как муха от мухобойки.

— Летали, — поправил Снейп.

— Это только панночки умеют летать, а я не умею, — снова улыбнулась Гарриет.

Он глянул на нее с вопросом, а Гарриет только пожала плечами и взмахнула палочкой. Пламя погасло с недовольным шипением. Гарриет вытерла лицо ладонью: она даже не заметила, как вспотела от жаркого огня. Профессор Снейп постоял молча, а затем приблизился.

Может, ее воображение не так уж и разошлось, когда она представляла на его месте панночку: Снейп действительно был бледнее обычного — почти сероватым, а под глазами залегли круги, будто он плохо спал несколько ночей.

Ей уже стоило начать переживать или пока подождать?

— Ваши новые учебники, — сказал профессор, и крошечная стопка вылетела из кармана его мантии. Гарриет подставила ладошку под книги и ойкнула, когда они приземлились и с шумом приняли настоящий размер; ей пришлось ловить стопку второй рукой.

Так-так… «Первая помощь», но гораздо толще, чем в том году; учебник по защите от темных искусств в старом, потрепанном издании; «Тактики магической дуэли»; «Основы окклюменции», по которым явно кто-то уже учился, — это та самая штука против чтения мыслей? Интересно, а то, что она в прошлый раз сделала со Снейпом и с воспоминанием о ванной комнате — это тоже окклюменция?

— А книги Локхарта мы будем разбирать? Сэр.

У Снейпа стал такой вид, будто он съел живого слизня.

— Вам... хочется разбирать Локхарта?

Его лицо так однозначно выражало смесь отвращения, высокомерия и презрения к этой идее (или к самому Локхарту), что Гарриет состорожничала:

— Ну… — Гарриет покрутила в руках потрепанные «Основы окклюменции». — От него и его книг такое странное впечатление.

На каникулах Гарриет проглотила книги Локхарта одну за другой. Какие невероятные приключения! Сколько знал и умел этот человек! Гарриет была ужасно рада тому, что Локхарт станет их профессором защиты. Но ее восторг поубавился, когда во время их встречи во Флориш и Боттс он смутил ее своим поведением, а потом, уже в школе, появившееся в магазине странное впечатление усилилось. Локхарт всю неделю приставал к ней в коридорах, поучая лекциями о яде тщеславия, раздавая советы, которые она не то что не просила — в которых даже не знала, что нуждается. Все эти разговоры о славе и тщеславии так сильно раздражали Гарриет, что она стискивала зубы, чтобы не сказать ему чего-нибудь эдакого.

И откуда такой гнев в ней брался? Да, он вел себя как кретин, но почему она так сильно злилась? А в довершение ко всему Локхарт устроил тест, после которого у Гарриет не осталось никакого сомнения в том, у кого тут на самом деле проблемы с тщеславием. А потом еще случилась история с пикси, и, что бы там ни говорила Гермиона, у Гарриет было ощущение, что он просто сбежал, потому что не справился.

— Фазан он надутый, — спокойно заявляла Сидни, надувая пузырь из жвачки. — Ни за что не поверю, что Локхарт способен на большее, чем завивать волосы. Хотя он красавчик, не спорю.

Гермиона краснела и доказывала свое.

Но у Гарриет все равно не укладывалось в голове, что кто-то мог просто взять и наврать такое, да еще и принять за это орден Мерлина. К тому же обо всех этих случаях писали в газетах. И сохраняя колеблющуюся надежду, что Локхарт все-таки не обманщик и что описанное в его книгах — правда, Гарриет собиралась столькому научиться из этих книг, сколько было можно. Она надеялась, что самое интересное и полезное из книг Локхарта они разберут с профессором Снейпом.

— Он правда все это совершил? — спросила наконец Гарриет.

Снейп долго смотрел на нее с прищуром, что-то взвешивая. И наконец сказал:

— На вашем месте я бы не принимал всерьез ничего из того, что он говорит.

Гарриет потрясенно раскрыла рот.

Вот так… И все? Он в самом деле сказал ей это? Даже не промолчал красноречиво, не съязвил, не обошелся туманным намеком? Все-таки Локхарт был профессором, как и Снейп…

Наверное, Снейп настолько презирал Локхарта. В ментальном архиве, что она вела на профессора, прибавилась еще одна важная запись.

— Значит, он врет? — глупо спросила она.

— Значит, — он выпрямился, — я не стану тратить время на разбор фантазий бездарного нарцисса. А вы — не станете тратить мое.

Гарриет прямо-таки выдохнула. Минутка Снейповой шокирующей откровенности привела ее в замешательство, и его возвращение к привычной едкости стало облегчением. С другой стороны, слова про «бездарного нарцисса» продолжали звучать в её сознании с оглушительной ясностью. Ого. Прямо так и сказал. При ней. Ого.

Пытаясь сделать вид, будто слова «бездарный нарцисс» не висят в воздухе густыми розовыми, как мантия Локхарта, облаками, Гарриет набрала в легкие побольше обыкновенности и спросила:

— А окклюменция мне зачем?

Снейп помолчал, и в его молчании вдруг возникла новая глубина — словно он перешёл от раздражения к чему-то настоящему, куда более важному, чем Локхарт и его фальшивый орден Мерлина.

— Во-первых, — начал он, — чтобы противник не считывал ваши намерения раньше, чем вы поднимаете палочку. Если, разумеется, вы имеете дело с легиллиментом.

Это имело смысл. Теперь было понятно, почему даже самые смелые и изобретательные ее уловки не были для Снейпа чем-то удивительным: он просто читал ее мысли. Гарриет немного разозлилась. Она, конечно, подозревала это, но убедиться было неприятно. Вот негодяй…

Ой.

Она вытянулась, но Снейп никак не изменился в лице.

Ее что, пронесло? Да быть не может. Он сейчас специально не читал ее мысли? Или он может читать не все мысли?

— А во-вторых? — спросила она голосом, более высоким, чем обычно. Успокойся. Не думай об этом, и он сам сменит тему…

— А во-вторых, — начал Снейп, внимательно глядя на нее (ну конечно он заметил, что она занервничала, как же он мог не заметить, это ведь Снейп), — во-вторых, — он выдержал паузу, за которую сердце успело выбить две громкие, отчетливые дроби, — вы ранимы, импульсивны и слишком эмоциональны. Вы должны научиться держать эмоции под контролем.

Гарриет так обрадовалась, что он отвлекся и не стал приставать к ней по поводу ее мыслей, что она не сразу…

— В смысле?! — вырвалось у Гарриет, когда запоздалое понимание наконец догнало ее. — Я не импульсивная! И совсем не ранимая!

Где-то под грудной клеткой закопошился целый рой противных, беспокойных муравьев. Неужели это всё, что он о ней думал? Просто плаксивая размазня, маленькая глупая обуза, с которой приходится возиться?

В горле встал горячий, несправедливый ком. Гарриет не могла поверить, что он даже не заметил, как она старалась. Как пыталась быть рациональной и думать, прежде чем делать. Как избегала приключений, потому что могла в них пострадать и потому что Снейп бы на нее разозлился. Как изо всех сил не смотрела на него прилюдно, а если и смотрела, то делала это совершенно равнодушно, будто он значил для нее не больше, чем стеклянные колбы в его кабинете. Как пыталась казаться такой же невозмутимой, как он сам.

Снейп ничего не отвечал, а только буравил ее черными бездонными глазами. Его молчание становилось невыносимым. Оно висело между ними тяжелой бархатной завесой, и Гарриет казалось, что сквозь эту завесу проступало его разочарование. Словно он ждал от нее чего-то большего, а получил... получил ее, обычную Гарриет, которая не умеет прятать чувства в красивые футляры.

Неужели она и правда так его разочаровала?

— Ну, может, немножко, — начала торговаться Гарриет, голос дрогнул предательски, — но не настолько, чтобы это было плохо! И вообще, зачем мне уменьшать эмоции? Я не хочу быть роботом без чувств!

— Никто и не говорит об их уменьшении, мисс Поттер, — отрезал Снейп; в его тоне вдруг прозвучало терпение, давшее трещину. — Речь идет о контроле. О том, чтобы ваши чувства не управляли вами в тот момент, когда вам потребуется принять решение, а не просто отреагировать. Разницу улавливаете?

Он откинул со лба прядь черных волос, и его пальцы на мгновение задержались на виске.

— Эмоции — это топливо. Неконтролируемое пламя сжигает того, кто его разжег, а не врага. Окклюменция учит не тушить пламя. Она учит направлять его жар точно в цель.

Слова заставили Гарриет замереть. Она еще почти чувствовала, как языки пламени, предсказуемого, послушного ей, лизали воздух вокруг нее. И тут Гарриет представила себя в центре пожара, в центре неконтролируемой, дикой стихии, которая готова была пожрать ее одежду, ее кожу, ее тело… Ей стало не по себе.

Снейп продолжал:

— Окклюменция также учит не давать другим заглядывать в ваш очаг. Мысли, чувства, воспоминания… вы просто научитесь прятать их, убирать их с дороги, когда по ней едет колесница.

Гарриет задумалась.

— А если я буду прятать чувства и мысли слишком часто и долго, разве я не привыкну к этому? — спросила она тихо. — Разве я не... не потеряю их где-то внутри?

Снейп замер. Его пронзительный взгляд внезапно ушел куда-то вглубь себя, будто он наткнулся на собственное давно забытое отражение. На секунду его каменная маска дрогнула, обнажив что-то усталое и старое.

— Вы, мисс Поттер… не потеряете, — сказал он серьезно и твердо.

И потом он учил ее, как очищать сознание — у нее не получалось — и ни о чем не думать — вообще в минус. К концу урока, кажется, выжаты были оба. Он дал ей задание из той новой-старой книжки и развернулся, чтобы уйти, но вдруг остановился в дверях и произнес:

— Еще раз увижу вас в огненном кругу без надзора — будете переводить «Магические теории» Гриндельвальда... на русский. Времен Гоголя.

Дверь захлопнулась, а Гарриет осталась стоять с раскрытым ртом.

* * *

Колин Криви. Мальчик с фотоаппаратом. Когда Гарриет умрет, он не оставит ее. Он спустится за ней в ад, чтобы сделать посмертный снимок.

— Привет, Гарриет! Как дела? — спросил Колин в семидесятый за неделю раз.

Он подбежал к ней вприпрыжку и протянул ей колдографию:

— Смотри, как ты круто здесь вышла!

Гарриет машинально взяла снимок. На карточке она сидела в библиотеке, за столом, заваленным книгами о мандрагорах. Гарриет помнила этот момент: она делала домашнее задание по Травологии и устала, просто на секунду подняла голову, чтобы размять шею. Но на фотографии это выглядело... не так.

Солнце из окна падало прямо на нее, подсвечивая кожу и отливая золотом пряди в волосах. Они лежали ровными, блестящими волнами. А выражение лица... не просто задумчивое, а какое-то возвышенное, будто она не о мандрагорах думала, а о чем-то прекрасном и печальном. На мгновение ее плечи сами собой расправились, когда она разглядывала свое отражение — такое красивое, такое... значительное.

Прямо как у Локхарта на портретах, где он «размышляет о великом».

Ей стало горячо и неловко, по шее склизким змеем расползся стыд. Словно она выставляла себя напоказ, а не просто делала уроки.

Колин завел старую шарманку:

— Гарриет, а может, все-таки подпишешь фото?

— Подписать фото? Ты, Поттер, раздаешь свои фотографии с автографом?

Насмешливый голос Драко Малфоя гулко разнесся по коридору. Он остановился позади Колина в сопровождении Крэбба и Гойла.

Гарриет почувствовала, что краснеет. Мало было Колина с этим дурацким снимком, так еще и Малфой… Она заставила себя успокоиться, подняла голову и натянуто улыбнулась:

— Ага, раздаю, — сказала она. — Давай и тебе дам. Бесплатно.

Малфой фыркнул:

— Вот уже обойдусь.

Внезапно развеселившись, Гарриет потянулась в карман за шариковой ручкой — блестящая идея Гермионы: «Никогда не знаешь, когда придется что-нибудь записать».

— Да ну же, Малфой! — она сделала шаг к нему, щелкая колпачком. — Ты заслуживаешь мой великий автограф... Прямо на лбу!

Она дернулась вперед. Малфой отпрыгнул, как испуганный кот, его надменная маска поплыла, сменяясь чистой паникой.

— Нет, Поттер! Не смей!

— Отчего же, Драко? — воскликнула Гарриет ласково. — Я же вижу, что ты хочешь!

Она легко проскользнула между его «телохранителями» и бросилась за ним. Малфой обежал вокруг Колина и своих приятелей, а затем стал отступать к лестнице.

— Ты ненормальная, Поттер! — бросил он через плечо.

— Только для особо ценных поклонников! — крикнула ему вдогонку Гарриет, и ей показалось, что его уши покраснели.

Малфой исчез, его дружки скрылись следом. Гарриет облегченно вздохнула.

Зря.

— Что, что тут происходит? — Локхарт летел точно синяя птица, бирюзовая мантия развевалась за спиной, как сохнущее на ветру белье. — Кто тут раздает фотографии с автографом?

Его взгляд скользнул по фотографии в руке Гарриет, и на его лице появилась такая глубокая, такая искренняя скорбь, будто она держала не собственный снимок, а окровавленный кинжал.

— О, нет-нет-нет, моя дорогая девочка! Это моя вина! Я не могу себе этого простить!

Он воздел руки к небу, словно в мольбе.

— Я своим примером ввел тебя в искушение! Но ты ещё так юна, — он покачал головой, укоризненно поджав тонкие губы, — твоя душа чиста, она не должна быть отягощена бременем славы! Раздавать автографы в твоем возрасте... это, прости меня, чистейшее тщеславие!

«Бездарный нарцисс», — прожгло в висках у Гарриет.

— Позволь тому, кто прошел этот путь, наставить тебя, — продолжал он, снисходительно улыбаясь и делая шаг ближе. — Сначала — книги. Потом — скромное, но достойное признание. И лишь затем, — он сделал паузу для значимости, глядя куда-то в пространство над ее головой, — лишь затем, когда ты достигнешь определенного уровня, как, например, я... вот тогда, быть может, ты будешь готова подписывать фотографии, не рискуя погубить свою хрупкую душу! Взгляни на меня! В твоем возрасте я и помыслить не смел о подобном! Я скромно трудился в тиши своей комнатушки, оттачивая мастерство, которое позже...

Он говорил. Голос его лился, как тягучий, приторный сироп, заполняя все вокруг. Он говорил о первых подвигах, о том, как «смиренно» отвергал первые просьбы об автографах, о «тяжком бремени известности». Несмолкающий поток слов — о встречах с вампирами, дорогах с духами и Йоркшире, наводненном йети; о том, как он всячески отказывался от ордена Мерлина первой степени, и лишь после долгих уговоров согласился принять орден «поскромнее» — все это было пропитано какой-то сладкой, удушающей липкостью, от которой у Гарриет сводило желудок.

«На вашем месте я бы не принимал всерьез ничего из того, что он говорит».

Локхарт, увлёкшись, взял ее за плечо, словно для задушевной беседы.

— ...и потому, моя дорогая, я просто обязан избавить тебя от этой пагубной страсти! Я сохраню твою невинность! Я возьму эту фотографию и...

Рука Локхарта в накрахмаленной манжете потянулась к снимку, но Гарриет молниеносно отдернула ладонь. Сердце бешено колотилось в груди. Она чувствовала жгучую злость — и на него, и на Колина, и на себя, и на весь этот нелепый день.

— Как много слов, — сказала она тихо, но с такой четкостью, что поток его болтовни наконец захлебнулся.

Локхарт замер, его рука все еще лежала на ее плече.

— Прости, моя дорогая?

Она посмотрела прямо на него. Все ее тело напряглось, как струна.

— Как много слов, — повторила Гарриет, — для человека, который не смог справиться с корнуэльскими пикси.

Воздух, только что наполненный его трескотней, вдруг стал густым и неподвижным. Улыбка на лице Локхарта застыла, как треснувший фарфор, а затем дрогнула и медленно поползла вниз, обнажив ошеломленное, пустое лицо.

Не глядя на Колина, она грубо сунула ему фотографию и быстро ушла прочь.

* * *

Гарриет так топала, что ее, должно быть, слышал весь замок.

Чертов Локхарт! Чертов Колин Криви! Чертов Малфой!

Божечки-кошечки, что же она натворила в прошлой жизни, что в этой каждый день случается полный Христофор Колумб?

Гарриет уже пожалела о том, что сказала Локхарту: нельзя так говорить с преподавателями. Если бы она посмела выдать что-нибудь такое профессору Макгонагалл, ее ждали бы отработки до самого Рождества. С другой стороны, она никогда бы не сказала такое профессору Макгонагалл. Не потому, что боялась наказания, а потому, что каждый взгляд профессора Трансфигурации, каждое ее слово и движение палочкой были пропитаны умением и силой. Она не притворялась. Она ничего из себя не строила.

А Локхарт… Локхарт не справился с пикси. Локхарт врал. Локхарт вывел ее из себя. Он заслужил это.

В памяти всплыло его лицо, такое ошеломленное и пустое: будто с него сорвали обертку, а под ней — ничего, абсолютное, полное ничто. Она и была довольна этим, и нет.

Какой-то части Гарриет стало почти жаль его.

Бам!

— О, кхм! Прости! Прости, Гарриет.

Гарриет потерла нос, в который так некстати врезался лоб Джинни Уизли.

— Ты в порядке? Прости, — вновь повторила Джинни, покраснев. Странное это было сочетание: рыжие волосы, веснушки и красные щеки, но Джинни была настолько миленькой, что даже смущение не портило ее.

— Э-э, да, — сказала Гарриет, хотя на самом деле ей бы сейчас очень пригодился лед или какое-нибудь зелье мадам Помфри. — А что ты тут делаешь одна? Ты не потеряешься?

— Н-нет, — пробормотала Джинни, потупившись. — Я уже выучила дорогу до башни.

Гарриет кивнула. Джинни помялась на месте.

— Ну, я тогда... — начала Джинни.

— Да, конечно, — тут же согласилась Гарриет.

Джинни пошла в сторону гриффиндорской башни, длинные рыжие волосы подпрыгивали с каждым ее шагом. Она не горбилась, но было в ее удаляющейся фигуре что-то такое уязвимое и хрупкое, отчего Гарриет воскликнула: «Джинни!»

Та повернулась, удивленная и немного растерянная. Выражение ее лица напомнило Гарриет завтрак после Распределения. Только в тот день это была не мимолетная растерянность; казалось, что Джинни полностью потерялась и ушла в себя. Перед ней стояла еда, и Джинни даже ковыряла ее ложкой, но по-настоящему тарелку не видела. Ее однокурсники уже перезнакомились между собой, болтали и смеялись, но это никак не касалось Джинни: она сидела рядом с ними, но выглядела жалкой и одинокой, как маленький птенчик, выпавший из гнезда.

И Гарриет повернулась к Гермионе, губы сами собой приоткрылись, но через миг она резко сомкнула их. Ночью после пира у них было так много всего рассказать друг другу, что про тот дневник она забыла, будто его и не было. Но в эту секунду, глядя на Джинни, Гарриет с внезапной ясностью осознала, что не расскажет об этом ни Гермионе, ни кому-либо другому.

— Я никому не сказала, — произнесла Гарриет.

Сначала Джинни не поняла, и на ее лице застыло милое, глуповатое недоумение. А потом — будто кто-то щелкнул выключателем — в ее глазах вспыхнуло осознание. И смущение вернулось, но не такое, как когда чуть не разобьешь кому-нибудь нос головой — не суетливое и виноватое — а тихое и бездонное.

— Спасибо, — выдохнула Джинни так тихо, что слово едва долетело.

И посреди всей этой кипящей внутри каши из злости на Локхарта, на себя и на весь этот чертов день у Гарриет появилось одно прочное, незыблемое чувство — тихая, твердая уверенность в том, что она поступила правильно. Она нашла в себе улыбку — именно для Джинни, — а затем развернулась и ушла, неся в себе это новое, непоколебимое знание.

* * *

Девичья спальня была пуста. Отлично.

Гарриет бросилась на кровать, залезла под одеяло и свернулась в клубок.

Как он посмел? Как он посмел с ней так разговаривать? «…это, прости меня, чистейшее тщеславие!» Какой кретин! Это у него тщеславие льется из ушей, она-то тут при чем?!

Гарриет злобно ударила по стене, а потом спрятала занывшую ладошку под грудь.

Она даже не раздавала автографы! А ведь это был не первый раз, когда Колин попросил ее об этом, но она ни разу не согласилась!

Гарриет вспомнила, как впервые увидела Колина. Он смотрел на нее как завороженный, а когда поймал ее взгляд, его лицо залилось таким ярким румянцем, что, казалось, вот-вот высечет искру. Когда Колин попросил сделать совместную фотографию и подписать ее, Гарриет искренне смутилась:

— Колин, я не уверена, что это… хорошая идея. Э-э, ну это как-то…

И ушла, чувствуя, как ее собственные щеки горят румянцем. Однако стоило ей немного пройтись, и в груди вспыхнуло новое чувство — гордость. Ей было приятно, что кто-то хотел сделать с ней фотографию «в знак того, что они знакомы». Приятно, что кто-то хотел ее автограф. Это делало ее… более значительной.

Шокированная озарением, Гарриет выпучила глаза.

Быть не может… Значит… значит… ей действительно это нравится.

Нет, нет, нет! Она попыталась вспомнить что-нибудь, что опровергло бы эту новую неприятную истину, но вместо этого в голове всплыл день ее Распределения:

— Рейвенкло — лучший вариант для меня. Там я..

— Будешь чувствовать себя умной? — с безжалостной проницательностью хмыкнула Шляпа.

— Если я когда-нибудь захочу величия, я достигну его и без Слизерина.

— Ты уже его хочешь, — спокойно сообщила Шляпа.

Гарриет тогда растерялась, подумав, что просто хочет любви и успехов, вот и все. Это же нормально, правда?

Но теперь она знала.

«Ты такая же, как и Локхарт», — сказал ей внутренний голос, и Гарриет с силой вдавила лицо в подушку. Она застонала обреченно и яростно. Все вмиг перевернулось с ног на голову: она злилась на нарциссизм Локхарта, а оказалось, что ничем от него не отличается.

Перед глазами всплыло лицо Снейпа, когда она упомянула про Локхарта: смесь отвращения, высокомерия и презрения. «Бездарный нарцисс», — прогрохотало в ушах его голосом. Гарриет схватилась за голову. Она не перенесет этого. Не перенесет, если Снейп посмотрит так на нее. Она распадется на тысячи мелких кусочков там же, на месте.

— Гарриет?

Гермиона неслышно вошла в спальню, в руках у нее были библиотечные книги. Когда Гарриет повернулась к ней, Гермиона нахмурилась.

— Гарриет, — Гермиона положила книги на тумбочку и подошла, аккуратно села на край кровати, — что случилось?

Гарриет нерешительно помолчала.

— Он правда тебе нравится? — наконец жалобно спросила она. — Локхарт?

Даже в приглушенном свете вечерней спальни Гарриет разглядела, как та покраснела. Гермиона отвела взгляд.

— Н-н-не в том смысле! — фыркнула Гермиона, но её голос, вместо того чтобы звучать возмущённо, сорвался на смущённое визжание. — Просто... подумай сама, Гарриет! Он столько всего совершил! Он объездил весь мир, он победил вендиго в Альпах и вампиров в Трансильвании! И его книги…

Гарриет скорчилась и еще туже свернулась в комочек. Господи… Гермиона не только была очарована этим мошенником, она была в него влюблена.

— Гарриет? — прозвучал голос Гермионы над ухом — еще более обеспокоенный, чем раньше.

Гарриет высунулась из-под одеяла, мельком глянула на подругу и тупо уставилась в стену напротив. Если бы это был обычный день, она бы попыталась переубедить Гермиону. Она бы напомнила ей про урок с пикси и про этот дурацкий тест, и придумала бы что-нибудь еще, и усилия ее, конечно, ушли бы впустую: ведь Гермиона была не менее упрямой, чем сама Гарриет, и каждая все равно бы осталась при своем мнении, и они бы даже немножко поссорились и надулись друг на друга. Однако Гарриет бы попыталась, потому что не попытаться было неправильно. Но только сейчас она не могла. Только не сегодня. Она не выдержит еще и ссоры с Гермионой.

Гарриет посмотрела на подругу и тихо сказала:

— Мне грустно.

— Ох, Гарри.

Гермиона залезла к ней под одеяло и обняла ее. Гарриет уткнулась головой в плечо Гермионы.

— Гарри, что случилось? — снова спросила Гермиона, но теперь так мягко, будто ее слова были перьевой подушкой.

Гарриет, не выныривая из-под ее руки, покачала головой. Гермиона вздохнула и притянула Гарриет еще крепче, и Гарриет, позволив себе забыть о Локхарте, Снейпе и обо всем, просто растворялась в тепле, которое ей подарила лучшая подруга.

— Гарриет, — шепнула Гермиона.

Гарриет, не открывая глаз, потянулась. Она не знала, сколько так пролежала, уткнувшись в Гермиону, но, слушая ее тихое дыхание, чувствуя, как двигается ее грудная клетка, ощущая знакомый запах кондиционера, которым мама Гермионы постирала ее одежду совсем недавно, Гарриет поняла: тугие лозы огорчения, тревоги и злости разошлись в стороны и увяли.

— Гарриет, — повторила Гермиона, — а помнишь тот набор косметики, который Сириус подарил тебе на Рождество? Может, достанем его?

Гарриет вздохнула. Она так бы и валялась с Гермионой, и никакая косметика ей не была нужна. Но раз уж Гермиона, снисходительная ко всем девичьим штучкам вроде косметики и украшений, предложила Гарриет достать набор, это значило, что она очень хочет развеселить Гарриет. Как она могла отказать?

— Ладно, — нехотя согласилась Гарриет и отползла от Гермионы ме-едленно — как гусеница от вкусного зеленого листочка.

Она порылась в сундуке, спрятав от взгляда Гермионы дневник Снейпа и бережно уложив его поглубже, и наконец достала большую коробку цвета пыльной розы.

— Вот, — Гарриет вернулась на кровать и положила коробку перед Гермионой. Та уже сидела в позе лотоса. — И что ты хочешь с этим делать?

Гермиона деловито открыла коробку, и брови ее подпрыгнули. От деловитости ничего не осталось — она глядела внутрь, полностью растерявшись.

— Ага, — догадавшись, о чем думает Гермиона, сказала Гарриет, — Сириус уж если дарит, так дарит. Половину всего я и сама не знаю. Подожди… — она забрала коробку из рук Гермионы и принялась вытряхивать оттуда косметику. — Внизу должен быть журнальчик, там есть всякие описания.

На кровати быстро выросла груда из теней, помад, блесков для губ, тушей (зачем целых две?), лаков для ногтей, румян, это… кажется, пудра?.. а еще был тюбик, который вроде назывался тональным кремом (Гарриет искренне не понимала, зачем мазать на лицо крем того же цвета, что и твоя кожа), и всяких других штучек. На дне коробки наконец показался глянцевый журнал в плотной обложке.

— Вот, — торжествующе произнесла Гарриет, достав журнал и вытянув его в руке как победный флаг. — Считай, это наш новый учебник.

Гермиона фыркнула. Конечно, она не признавала за книгу ничего, где было меньше трехсот страниц.

Они склонились над плотными листами, внимательно изучая яркие картинки и обмениваясь комментариями. Вскоре Гарриет теория надоела. Она отодвинулась от журнала и схватила блеск для губ нежно-розового цвета.

— Смотри на меня, — скомандовала Гарриет.

Гермиона удивленно захлопала глазами, а Гарриет открутила колпачок, быстро оглядела кисточку и принялась красить Гермионе губы.

— Ты… фто… делаеф? — спросила Гермиона, стараясь не разжимать губ.

— Подчеркиваю твою естественную красоту! — процитировала Гарриет журнальчик. — Этот оттенок — твой маст-хэв на все случаи жизни!

Шаг за шагом, Гарриет аккуратно нанесла на лицо Гермионы блеск, тушь и немного румян. Она очень боялась переборщить, как случилось с ней еще на рождественских каникулах. Тогда Гарриет намазалась яркой помадой, блестящими тенями и была похожа на… ну, на тех женщин, которым Сириус иногда подмигивал на Карибах, но которых никогда не угощал коктейлями.

— Вот, — Гарриет потянулась за зеркалом, — кажется, неплохо.

Гермиона взяла зеркало, глянула в отражение — и замерла. Она не говорила ни слова — только поднесла пальцы к щеке, будто проверяя, ее ли это лицо. Гарриет задержала дыхание, но через секунду по взгляду Гермионы поняла: нет, она не напортачила.

— Красавица! — прокаркало зеркало, и Гермиона чуть не выронила его. — Ах, какие глазки! Ах, какие щечки! А зубы лучше прячь.

Гермиона уставилась на Гарриет.

— Волшебное зеркало, — она пожала плечами. — Про зубы не слушай, оно мне тоже ерунду говорит. Неровно сделаю хвост, так оно мне: «Ну разве девочка может выйти в таком виде! Как неопрятно!» — Гарриет скорчила рожицу, передразнивая зеркало.

Гермиона снова посмотрела на себя. И снова — долго, не отрываясь, словно видела себя впервые.

— Спасибо, Гарриет.

Гарриет опять пожала плечами.

— Ты правда красивая.

Гермиона залилась румянцем:

— Нет, нет, я… вот ты… ты красивая.

Гарриет смущенно улыбнулась. Чтобы прогнать неловкость, она снова схватила журнальчик и открыла первый разворот с прическами. На картинках мелькали всевозможные хвостики, косички, локоны — все от простых «за пять минут» до сложных укладок.

— Давай сделаем мне прическу. Такую, чтоб Малфой обзавидовался.

Они захихикали, вспомнив зализанную макушку Драко, и стали листать страницы. Наконец они нашли косичку, которая понравилась обеим, и Гермиона с энтузиазмом подхватила расческу.

— …и я говорю: «прямо у тебя на лбу», — с хохотом рассказывала Гарриет, пока пальцы Гермионы аккуратно сплетали ей пряди. — Ты бы видела, как он улепетывал от меня!

Они смеялись и болтали, пока Гермиона плела Гарриет французскую косу, а Гарриет время от времени листала страницы, показывая Гермионе то одну, то другую прическу. Вдруг взгляд ее замер, и она, как зачарованная, уставилась на страницу.

Женщина на картинке казалась такой серьезной. Невозмутимой. Не притворялась, не играла — просто стояла и смотрела так, будто весь мир мог рухнуть, а она бы даже не моргнула. «Вот бы и мне так, — мелькнуло у Гарриет. — Чтобы никто не видел, что внутри. Чтобы ничего не ранило». На секунду внутри вдруг стало тихо — ни тепло, ни холодно, просто никак. Она коротко поежилась.

— …выпадает прядь, придется сделать покороче. Ничего же?

Гермиона что-то говорила, но Гарриет уже не слышала. Она снова впилась взглядом в картинку, и в ней словно забурлили горячие источники — она даже почувствовала, как тепло поднимается откуда-то из живота к груди. Вот какой она хотела быть. Вот какой хотела казаться.

Она решила.

* * *

Гарриет никак не удавалось очистить сознание.

— Вы не стараетесь, мисс Поттер, — сказал Снейп с раздражением.

Гарриет старалась. Правда старалась. Она же не виновата, что у нее так много мыслей и все они яркие, как пчелы, и жужжат так же назойливо.

— Я стараюсь! — воскликнула Гарриет. В груди расплескалась обида. Раз он видит ее мысли, почему не видит, что она старается?

— Нет, не стараетесь, — с нажимом повторил Снейп. — Вы витаете в облаках и думаете о чем угодно, кроме задания. Я теряю терпение, мисс Поттер.

Гарриет надулась. «Будто оно у тебя есть, это терпение», — подумала она, взглянув на него исподлобья. Судя по тому, как он посмотрел на нее, эта мысль от него не укрылась. Ой.

Она спрятала глаза и съежилась, обняв себя руками. Как ей надоели эти «Очистите сознание, мисс Поттер»! Почему нельзя было снова устраивать Снейпу ловушки и учиться считать пульс по его запястью — как раньше?

Нет, она, конечно, знала, почему. Он объяснил это еще на прошлом уроке. Все, что он говорил, казалось таким разумным. И все равно… она просто не хотела. Она молчала, подбирая слова. Как объяснить человеку, который ничего не боится, что такое бояться потерять не вещь, не место, а... тепло?

— Я не смогу правильно объяснить, — сказала она извиняющимся тоном. — Просто есть всякое... хорошее. У меня этого раньше не было, а теперь есть, и я...

Она не договорила — горло отчего-то сжалось.

— Как бы, — продолжила Гарриет, сглотнув, — вот это. Все это. Гермиона, Сириус, Ремус, даже просто ветер и трава... Я чувствую их здесь, — сказала она и прижала ладонь к груди, туда, где билось сердце. — Когда я с Гермионой, у меня внутри... тепло. Как будто пьешь горячий чай. Или когда Сириус смеется, а Ремус гладит меня по голове. Или когда я читаю учебник и вдруг понимаю что-то новое, у меня тут, — она снова коснулась груди, — фейерверк. И лес. Лес, трава, по которой проходит рябь от ветра... Я ложусь на траву и закрываю глаза, и лучи солнца согревают мне лицо… и все правильно и хорошо. А если я научусь… если научусь, все это станет... никаким? Вдруг здесь, — она прикоснулась к коже над сердцем в третий раз, — станет пусто?

Она ждала, что он немедленно скажет что-нибудь строгое, как всегда. Но он не сказал ничего. Просто смотрел. И в этом взгляде не было ни холода, ни колкости — только тихое, странное внимание, от которого у нее вдруг защипало в носу.

А потом Снейп моргнул, и что-то в его лице сдвинулось, и он стал таким, как всегда.

— Я уже говорил вам — этого не произойдет, — сухо сказал он. — Бесчувственность — это роскошь, которую никто из нас не может себе позволить, мисс Поттер. Особенно вы. Ваша... эмоциональность — это и ваша слабость, и ваша сила. Вопрос лишь в том, кто будет ею управлять — вы или те, кто хочет вам зла. Вы понимаете?

Он вперился в нее взглядом, словно хотел просветить рентгеном и убедиться, что смысл его слов дошел до каждой ее клеточки. Внутри головы Гарриет задул ветер, покатились шары перекати-поля. У каждого шара был свой вопрос: «Моя сила? Он видит во мне силу?», «Слабость? В чем она?», «Никто не может позволить себе бесчувственность? Даже он?», «Он что, правда видит в моей эмоциональности силу?», «Особенно я — это что значит?». И все эти колючие шары катились по ее воображаемому полю и, подгоняемые ветром, сталкивались и перепрыгивали друг друга, а Гарриет не могла вымолвить ни одной толковой мысли.

— А... — наконец выговорила она, — а если у меня не получится? Если я не смогу научиться?

Снейп сжал губы в тонкую нитку — они даже побелели.

— Тогда, мисс Поттер, вы обречете себя на участь открытой книги, которую каждый желающий сможет читать и использовать против вас. И против тех, кого вы так любите.

Гарриет вздрогнула. Он произнес это безжалостно, но в его глазах не было насмешки. Только неумолимая реальность. Она снова сжалась.

— На сегодня хватит, — вдруг сказал Снейп. — Вы как следует подумаете о том, что я вам сказал, и на следующее занятие придете подготовленной. Я буду крайне разочарован, если этого не произойдет.

Все еще обнимая себя, Гарриет покачала головой и крепче сжала пальцы на плечах, будто боялась рассыпаться. Все, все, что угодно, лишь бы не разочаровать его.

По лицу Снейпа будто пробежала маленькая щеточка — разгладила самые сильные морщинки, расправила брови. Его лицо вдруг смягчилось. Снейп оглядел ее с головы до пят и собрался что-то сказать. В Гарриет вспыхнула надежда, что это будет что-нибудь доброе — он ведь на самом деле не хотел ее расстраивать, да?

— Вы опять надели длинную юбку, — сварливо заметил он.

Гарриет опешила. Э-э-э?

— Сэр, сегодня суббота… Это не запрещено.

— Вам — запрещено. В прошлом году вы несколько раз чуть не покалечились на лестницах.

Гарриет вытаращилась на него. Даже для Снейпа было чересчур запрещать ей носить одежду, которая не нарушала школьные правила. Не зная, что на это ответить, она выпалила:

— А вы не съели десерт на пиру.

Они поменялись местами: теперь ей удалось застать Снейпа врасплох. Наконец-то!

— Даже не взяли, — добавила она.

Снейп вдохнул поглубже и уже открыл рот, чтобы разразиться отповедью, так что она снова выпалила:

— Вы правда читали Гоголя?

Снейп замер. Он выглядел так, будто она предложила ему исполнить танец маленьких утят. Без музыки.

— Любой волшебник с претензией на образованность хотя бы раз открывал «Вия», — наконец выдохнул он. — Но вам, мисс Поттер, я советую сосредоточиться на юбке, а не на моих литературных вкусах. Она убьет вас раньше, чем вы доберетесь до второй страницы. Смените ее.

Он отпустил ее жестом, и Гарриет смущенно пробормотала слова прощания. Покидая кабинет, она не удержалась и споткнулась о собственный подол — Снейп не забыл яростно прожечь ее взглядом с безмолвным намеком «Я же говорил».

Оказавшись в коридоре, она ощутила, как краснеет — и в то же время внутри все ликовало. Он читал! Гарриет не знала, что с этим делать, но почему-то это было важно. А еще она подумала о том, что Снейп замечает длину ее платья и беспокоится, как бы она не упала, — и всю дорогу до башни Гарриет шла, улыбаясь.

Ноль ей по самообладанию.

* * *

Гарриет с нетерпением глотала яичницу. Сегодня. Посылка придет сегодня. Сегодня все и произойдет.

В Большом зале царило оживление: ученики давно уже проснулись и с охотой завтракали. Сидни Фоссет развлекала соседей по столу новыми шуточками, из-за которых у Падмы Патил тыквенный сок лился из носа. Энтони Голдштейн ухаживал за Лиззи Турпин: накладывал ей всего и помногу, так что еда уже выглядывала за края тарелки. Лиззи в последнее время была сама не своя: грустила и мало ела, так что Энтони ходил за ней как привязанный и то пытался впихнуть в нее круассан, то завлечь в душевный разговор. Гарриет улыбнулась очередной неприличной шутке Сидни и подумала, что надо бы рассказать ее Джорджу, а Гермиона поджала губы — прямо как профессор Макгонагалл.

Завтрак подходил к концу; кое-кто, проспавший, вбегал в зал и с жадностью хватался за еду, торопясь прикончить ее до того, как та исчезнет. Вдруг в пестром гуле Большого зала что-то блеснуло — в зал вплыло яркое, мерцающее пятно. В первый миг Гарриет показалось, что она увидела большую блестящую стрекозу, — на самом деле это была худая женщина в шали из серебряных блесток. На ней были очки с толстыми стеклами — они увеличивали и без того огромные глаза. С тонкой шеи свисали бесчисленные цепочки и ожерелья, а пальцы и запястья украшали перстни и браслеты.

Гарриет присвистнула. «Вот это вкус», — подумала она.

— Ты ее знаешь? — шепнула Гермиона.

— Ага, — кивнула Гарриет, радуясь возможности рассказать Гермионе что-то, чего та не знала. — Это профессор Трелони, ведет Прорицания. Она обычно тусит в своей башне. Мне Сириус говорил.

Профессор Трелони тем временем приблизилась к их столу и встала прямо напротив них. Когда она заговорила, голос ее полился неземным, хриплым ручьем:

— Ах, деточки… Тьма сгущается над всеми вами...

Гарриет показалось, или от Трелони пахло… как от Сириуса, когда он пил вино?

Лиззи, и без того серая, окончательно спала с лица. Энтони сжал кулаки.

— Это зачарованная туча, профессор, — сказал он и кивнул ей кверху.

Гарриет задрала голову: над ними и правда висела заколдованная тучка. Значит, на улице скоро станет холодно и пойдет дождь. Бр-р-р, опять придется закрывать окна в спальне, чтобы Гермиона не простудилась.

Профессор Трелони загадочно хмыкнула и не спеша поплыла к преподавательскому столу. Гарриет вдруг заинтересовалась содержимым тарелки — очень пристально заинтересовалась.

— Гермиона, — вполголоса сказала она через минуту, — а ты не почувствовала… ну, тебе не показалось, что от профессора Трелони пахло алкоголем?

Гермиона скривилась — по ее лицу пробежала тень пренебрежения.

— А кто бы не пил с утра, преподавая Прорицания?

Гарриет вытаращилась на нее. У-ух! Гермиона не славилась терпимостью к тому, чего не докажешь формулой, но сейчас она заговорила о преподавателе с беспощадностью, какой Гарриет в ней не подозревала. Она покосилась на гриффиндорский стол — близнецы Уизли как раз шептались. Гарриет покачала головой. Влияние Фреда, не иначе.

Наконец под самым потолком, у дверей, появилась Хедвиг, и Гарриет чуть не подпрыгнула, завидев ее.

— Лети, лети ко мне, лапушка моя, — поторопила ее Гарриет. — Вот так, умница! Как я тебя ждала.

Гарриет высыпала перед Хедвиг целую гору лакомств и сразу потянулась к посылке, привязанной к лапкам.

— Что там? — поинтересовалась Гермиона.

Гарриет не ответила, продолжая отвязывать ленточку, запутавшуюся в когтях Хедвиг. Не то чтобы она скрывала всю эту затею от Гермионы — просто… ну просто не хотела говорить раньше времени и все.

— Это… э-э-э… сама увидишь, — наконец выдала она и запихнула коробку в сумку.

Гермиона пожала плечами. Гарриет знала, что Гермионе любопытно, но та умела слышать «нет». Она уважала подругу за это.

— Гарри, а ты не одолжишь мне косметику? — тихонько спросила Гермиона. — Ну, не всю, конечно, а только ту, что мы с тобой использовали тогда, помнишь?

Гарриет вздохнула. Сегодняшний обед уже был испорчен тем, что после него стоял урок Лохкарта. А в расписании Гермионы напротив его уроков были нарисованы сердечки.

— Одолжу, — обреченно сказала она.

Гермиона просияла.

* * *

Трелони болтала уже битый час.

Снейп не слушал — он научился не слушать ее еще в первый год преподавания, — но отдельные слова все равно долетали, как назойливые мухи. С утра она вещала про тучи и тьму, теперь, за обедом, ее репертуар сменился. Она угнездилась на том же месте, что и за завтраком — слишком близко к нему (и слишком опрометчиво) — и бормотала, кроша хлеб в тарелку:

— Гость в доме. Хозяин спит, гость хозяйничает… Не видно пока. Но видно будет… Гость в доме, хозяин спит…

От нее тянуло хересом. Снейп уловил это еще утром — сладковатый, липкий запах, который она, видимо, считала незаметным. «Пьяна с утра, — констатировал он без интереса. — И снова здесь». Это было странно — обычно она не покидала свою башню, а теперь торчит тут с самого завтрака. Что-то выгнало ее из норы. Может, херес кончился. Может, просто надоело общество собственных бредней.

— …гость в доме, хозяин спит…

Снейп сделал глоток кофе. «Какая же ты дура», — подумал он почти с облегчением.

Он не уходил из Большого зала не потому, что ему нравилось общество Трелони. И не потому, что обед был вкусным. Мисс Поттер еще не появилась, а он помнил ее белоснежную сову, которая спикировала к ней за завтраком, привязанную к лапкам посылку — и то, с каким нетерпением девочка распутывала бечевку. А еще он помнил, как Трелони вдруг вошла и встала напротив когтевранского стола — прямо перед мисс Поттер и ее подругами, — и что-то им говорила. Что именно — он не слышал, но вид у нее был до отвращения пророческий. Если она посмела накаркать девочке какую-нибудь беду, он об этом узнает — и тогда Трелони пожалеет, что вообще покинула свою башню.

Ученики уже вставали из-за столов, расходились по коридорам, гул голосов редел. Трелони бубнила. Кофе давно остыл. А он все сидел.

В дверях мелькнула фигура опоздавшего. Кто-то из студентов — явно торопился, но не хотел привлекать внимания. Снейп скользнул по фигуре взглядом — машинально, как обычно сканировал помещение на предмет нарушителей, — и уже отвернулся.

Но что-то заставило его посмотреть снова.

Он не знал, что именно. Что-то знакомое в посадке головы? В развороте плеч? Он не анализировал. Он просто замер, не донеся чашку до рта.

Это была мисс Поттер.

Волосы — черные. Неровные. Прежде длинные, спадавшие по спине тяжелыми прядями, теперь они были обрезаны чуть ниже плеч, и прядь у левого виска казалась на два дюйма короче остальных. Срез был рваный, будто работу выполняли в темноте тупым ножом для вскрытия посылок — мисс Поттер точно стригла себя сама. Цвет лежал чужеродно и ей не шел. Делал бледной, почти болезненной.

Он заметил, как пальцы сжали чашку. Чашка выдержала — он бы не выдал себя, треснув ее, — но кофе пошел мелкой рябью. И что это, черт подери, было? Дань уважения какому-нибудь малограмотному маггловскому музыканту, чьи плакаты она без сомнения развесила в спальне? Новая мода среди двенадцатилеток?

— …гость хозяйничает, — донеслось с соседнего стула. — Не видно пока. Но видно будет…

Он отставил чашку. Поднялся и вышел из Большого зала, не глядя больше ни на Трелони, ни на нее. Только прядь у левого виска — на два дюйма короче — стояла перед глазами, и запах краски, который он не чувствовал, но знал — резкий, химический, маггловский.

Что-то неоформившееся шевельнулось на дне сознания и затихло, оставив после себя тревожные круги — как от камня, брошенного в темную воду. Он не стал всматриваться — закрылся окклюменцией и исчез в темноте коридоров.

* * *

После урока ЗОТИ Гарриет первой вылетела из класса.

Лохкарт — кретин.

Так она думала, бесцельно шагая по школьным коридорам. Ей надо было проветриться. От одного воспоминания о сегодняшней выходке Локхарта кровь приливала к щекам, а уши горели так, будто она слегла с лихорадкой.

— Мисс Поттер, я вижу, вы вновь ищете внимания! — он обвел класс рукой, как бы приглашая полюбоваться на нее. — О, я знаю этот путь! В вашем возрасте я тоже думал, что внешность — это ключ к сердцам. Но поверьте тому, кто прошел через….

Идиот.

Гарриет стиснула зубы. Мало того, что она чувствовала себя униженной, так еще кем!.. «Бездарным нарциссом», — прошелестело в голове. Прошелестело тем самым голосом — презрительным и брезгливым, голосом из их тайного кабинета. Гарриет почти услышала его — и от этого отзвука, от одного эха, плечи сами собой опустились.

Раз уж Локхарт болван — раз уж сам Снейп считал его болваном — значит и Гарриет не стоило переживать из-за него. И все-таки, как же он злил — этот Лохкарт, с его золотой, накудрявленной, напыщенной и совершенно пустой головой…

Ей даже на миг захотелось шлепнуть Гермиону за то, что негодяй ей нравился.

«Глупость, — сказала она себе. — Ничьего внимания я не искала. Я лишь хотела…»

Она вспомнила, как перед сном держала тот журнальчик в руках — каждую ночь, пока не пришла посылка. Разглядывала модель на картинке: та стояла, чуть склонив голову, и смотрела в объектив спокойно, почти холодно. Черные короткие волосы — ровные, жесткие, без единой завитушки. Ничего общего с кудрявой копной Гарриет, которую вечно трепал ветер. Ничего общего с той Гарриет, которая краснела, оправдывалась, суетилась.

Эта женщина на картинке не суетилась. Она казалась невозмутимой. Неуязвимой. Словно все вокруг — под контролем. Словно никто не мог застать ее врасплох или задеть.

И при этом, глядя на картинку, Гарриет чувствовала странное тепло. Не такое, как от объятий Гермионы или трепотни Сириуса. Другое.

Гарриет глядела на фотографию, и сама эта стрижка будто обещала: «Ты больше не будешь уязвимой. Ты больше не будешь для других открытой книгой. Ты больше не будешь бояться или стыдиться. Ты сама станешь той, кого опасаются».

И Гарриет захотела этого так сильно, как не хотела ничего уже давно. Когда посылка наконец пришла, она вытащила краску и села перед зеркалом — с тем же чувством, с каким, наверное, сбрасывают старую кожу. Или меняют имя.

Она все шагала и шагала, пока ноги не загудели, а мысли не утихли. И только тогда заметила: вокруг — ни души. Ни болтовни за углом, ни хлопающих дверей, ни смеха. Воздух стал плотным, недвижным.

Гарриет свернула в следующий коридор. Ее собственные шаги, только что быстрые и гулкие, теперь звучали приглушенно, будто камень под ногами превратился в плотный войлок. Она замедлилась, а потом и вовсе остановилась. Злость на Локхарта, все еще бурлившая в крови, отступила, уступая место странному, холодному чувству. В этой тишине не было покоя. Она была не пустой, а наполненной — как будто сама тишина сжалась в ожидании чего-то. Гарриет вдруг остро ощутила себя одной. Не просто одной в коридоре, а отрезанной от всего остального замка, от его шума, жизни и тепла.

Она огляделась по сторонам. Ни души. Даже портреты на стенах вели себя необычно — одни пустовали, а те, что были, притворялись спящими, демонстративно смежив веки. От этого стало еще более жутко. Все здесь будто знало то, чего не знала она, и пряталось.

Она сделала еще несколько шагов. Тишина давила на барабанные перепонки. Гарриет замерла, обратившись в слух, но звуков не было. Зато появилось чувство. Ощущение того, что она — не одна. Что за ней наблюдают.

Сердце Гарриет пропустило удар. Она стояла, приросшая к месту, и не могла решить, что было бы глупее: идти вперед и проверить или броситься бежать обратно. И в этот миг густая, плотная тишина вокруг нее лопнула, как мыльный пузырь, от громкого и полного ехидства голоса.

— Что, Поттер, ищешь новых фанатов, чтобы раздавать автографы? Или надышалась краской для волос и теперь видишь то, чего нет?

Гарриет шумно выдохнула — без стеснения, без мыслей о том, что подумает Малфой. Или, может, она об этом и подумала, но ей было все равно.

— Драко, — протянула Гарриет, обернувшись. Напряжение сходило по телу волнами. — Мой самый преданный фанат. В прошлый раз тебе так и не достался мой автограф. Подкараулил меня за этим? Не бойся, я никому не расскажу.

Малфой презрительно усмехнулся.

— Еще чего! Это ты будешь однажды стоять в очереди за моим автографом. А я тебе не дам. И вообще, что у тебя на голове, Поттер? Облилась чернилами?

— Облилась, — просто ответила Гарриет. — Была не в силах глядеть на ослепительное сияние Локхарта и решила затемнить себе обзор.

Малфой хмыкнул.

— Да уж, Локхарт тот еще придурок, — согласился он.

Гарриет расслабилась и оперлась спиной о стену. Она была рада пройтись по Лохкарту в компании кого-нибудь — даже если это был Малфой.

— Удивлен, что ты не смотришь на Локхарта с сердечками в глазах, — сказал он. — Все девчонки сходят по нему с ума. — Даже твоя… Грейнджер.

Гарриет еще раз вздохнула. Малфой — и тот заметил.

— Есть такие конфетки, — сказала она, — с очень яркой, многообещающей, шуршащей оберткой. А потом разворачиваешь их, ешь и понимаешь, что лучше бы на обертке все и закончилось. Все, у кого имеется язык, однажды это понимают.

Малфой неопределенно хмыкул.

— Ладно, Поттер, — начал он, — было очень интересно поговорить с тобой про шуршащие обертки, но мне пора идти тренироваться. Я теперь новый ловец Слизерина, знаешь ли, — заявил он, выпятив грудь вперед. — А еще мой отец подарил нашей команде «Нимбусы-2001». О, ты, наверное, не знаешь, что это…

— Знаю, — спокойно ответила Гарриет. — Поздравляю с позицией ловца.

Малфой на секунду завис. Гарриет увидела: он провоцировал ее на какую-то другую реакцию. А получил просто «поздравляю». И теперь не знал, что делать.

Ну, Гарриет ссориться с ним не собиралась — ей хватало напряжения, которое появилось между ними после летней драки Люциуса Малфоя и Артура Уизли. Жизнь с Дадли научила ее тому, что не стоит попусту ссориться с теми, кто мог быть ужасно мерзопакостным. Да и вообще плодить новых врагов она не хотела. Их и так было достаточно: тех, что витали где-то черно-серым дымом и мечтали возвратиться, и тех, что сидели в Азкабане, на это возвращение уже не надеясь.

— Спасибо, Поттер, — наконец вымолвил Малфой и тут же опять заважничал: — Ну, я пошел. Надо объездить новую метлу.

Он развернулся и зашагал прочь. Гарриет отлепилась от стены, собираясь идти в другую сторону, но вдруг замерла — она услышала голос, от которого перехватило дыхание. Холодный. Текучий. Он полз по камню, сочился из стен, из-под пола — не звук, а ледяной яд.

— Иди… иди ко мне… дай мне схватить тебя… разорвать… убить…

Кровь в ней будто исчезла, оставив в теле лишь холод. Гарриет не помнила, как сорвалась с места — она уже бежала. Догнала Малфоя и схватила его за плечо, сама не зная, то ли пыталась спасти его, то ли цеплялась за него как за единственное живое в этом мертвом коридоре.

— Ты слышал?! — выпалила она.

Малфой дернулся, будто на него напала огромная змея с ядовитыми клыками, и вывернул плечо из ее руки.

— Поттер, ты совсем спятила? Слышал что?

— Голос! — Гарриет озиралась, все еще пытаясь понять, откуда он шел. — Кто-то говорил… о тебе… или обо мне. «Убить. Разорвать».

Малфой отступил на шаг и оглядел ее так, будто перед ним была пациентка из отделения Мунго для душевнобольных.

— По-моему, — процедил он, — ты надышалась краской, пока красила голову, Поттер. Я ничего не слышал.

Гарриет смотрела на него. Он не врал. На его лице не было страха — только раздражение и ехидство. Он правда ничего не слышал.

— Никого здесь нет, — добавил Малфой, обводя рукой пустой коридор. — А если и был, то, видно, убежал, испугавшись твоей новой прически.

Она не ответила. Сердце колотилось так, что отдавало в виски. Она все еще слышала этот голос внутри — не ушами, а где-то глубже, в костях.

Малфой вздохнул — деланно, по-взрослому.

— Ладно, Поттер. Тебе, кажется, лучше пойти к себе, пока ты не начала ловить воображаемых преступников.

Они двинулись вместе и прошли до самой лестницы. Там молча разошлись: он — вниз, она — вверх. Пока ее платформа летела к высоким башням, она смотрела на белобрысую макушку Малфоя, и дурное, темное предчувствие скрежетало под самым сердцем.

«Может быть, это чья-то шутка, — думала она. — Дневник, о котором предупреждал Добби, уже нашли. Опасности нет — не может быть».

Но голос был настоящим. И он хотел убить — ее или Малфоя.

«Я расскажу об этом Снейпу, — решила она, и узел в животе, скрученный после шипящего голоса в коридоре, ослаб на пол-оборота. — Он со всем разберется. Вот прямо сейчас доберусь до связного блокнота. Я буду в башне, а Снейп присмотрит за Малфоем. Снейп отлично справился с историей Добби, справится и с этим».

С этими мыслями она зашла в девичью комнату, уже не такая напуганная, но еще очень беспокойная. В спальне она была одна и сразу же этим воспользовалась — написала Снейпу все что хотела и проговорила в кулон — синюю бирюзу на серебристой цепочке — «Посмотрите наш дневник. Сейчас».

— Гарри! Ты тоже тут?

Гермиона влетела в комнату — сияющая и довольная. На ее лице был незаметный макияж, а в руках — какие-то книги про Йоркширских магических существ. Гарриет покачала головой: Локхарт сегодня болтал про свою очередную победу над йоркширскими йети, и Гермиона, видимо, решила углубиться в суть его героизма.

— Гарриет, — начала она, не дожидаясь ответа, — я еще на обеде заметила, но спросить было неудобно. Почему ты не сказала, что собираешься менять прическу?

Гарриет открыла рот, но Гермиона уже шагнула ближе.

— У тебя были такие красивые каштановые волосы. Когда солнце падало, они казались золотистыми... — она запнулась и тут же поправилась: — То есть, сейчас тоже хорошо. По-другому, но... э-э-э… хорошо.

Гарриет невольно улыбнулась. Гермиона, как и она сама, не умела врать — даже из вежливости — и от этого ее неловкий комплимент значил больше, чем все дифирамбы Локхарта самому себе. Гарриет и сама видела, что черный сидит на ней… своеобразно. Ну, может, она просто еще не привыкла.

— В общем, я хотела сказать, что ты их неровно подстригла. Я заметила еще там, в зале. Давай подровняю, пока не поздно?

Гарриет выдохнула. Она помнила, что где-то на поле сейчас летал Малфой, а Снейп, наверное, уже читал ее послание, и где-то в замке двигался этот ужасный, ледяной голос; но здесь, в теплой спальне, перед ней стояла Гермиона и, болтая неловкие комплименты, предлагала подстричь ей волосы. Гарриет почувствовала, как дышит свободнее.

— Давай, — согласилась она.

Гермиона просияла, отложила книги и деловито достала из тумбочки ножницы с блестящими лезвиями. Она усадила Гарриет на стул перед зеркалом и уже занесла руку — как вдруг ножницы вырвались из ее пальцев и перелетели на подоконник — в противоположную сторону.

— Что за... — ахнула Гермиона.

Она нахмурилась и твердым шагом направилась к окну. Гарриет наблюдала с интересом и опасением.

Но стоило Гермионе протянуть руку к ножницам, как те опять взмыли в воздух, пулей просвистели к одной из кроватей и легли на перекладину балдахина. Гермиона открыла рот. Гарриет поднялась и вытащила палочку.

Гермиона медленно прошла к кровати. Гарриет не сводила глаз. Гермиона взяла стул, приставила его к столбику кровати. Забралась на него, потянулась к ножницам, почти достала — но те опять взлетели под потолок и закружились там, блестя лезвиями. Вжикнули — и ринулись вниз.

Гарриет схватила Гермиону за руку, оттащила подальше и начертила круг из Протего. Ножницы пикировали вниз, потом взмывали вверх, как разъяренная оса. Гермиона — глупая, зачем — подпрыгнула, пытаясь их поймать, но они увернулись и описали круг у самого полога кровати.

— Это Пивз! — крикнула Гарриет, хватая со стола учебник. — Пивз, прекрати!

Она хорошенько прицелилась и бросила учебник в ножницы. Мимо. Тогда Гарриет дернула из стопки самый толстый локхартовский том (Гермиона протестующе пискнула) и запустила его, почти не целясь. В яблочко! — раскрывшись пополам, книга сбила разбушевавшиеся ножницы, и вместе они рухнули на пол.

— Хоть какой-то от его учебников толк, — тоном победителя сказала Гарриет.

Гермиона метнула в нее осуждающий взгляд и бережно, почти благоговейно расправила учебник Локхарта. Затем осторожно подобрала ножницы.

— Пивз не заходит в спальни девочек, — напомнила она, выпрямляясь. — Может, новый полтергейст?

Гарриет закивала.

— Наверное. Пивз даже не прозрачный, а этот — невидимка. А ну убирайся отсюда! — прорычала она невидимому полтергейсту.

Гермиона огляделась, словно ожидая, что призрак выскочит из шкафа, потом решительно вернулась к Гарриет. Та послушно села перед зеркалом. Гермиона зашла сзади, взяла стул, стоящий у соседней кровати, подвинула его поближе... и села — ну почти — стул резво отъехал, и Гермиона с глухим стуком приземлилась на пол.

— Да что ж такое! — она потирала ушибленное место, и вид у нее был настолько ошарашенный, что Гарриет, не выдержав, расхохоталась. Отсмеявшись, она помогла подруге подняться.

— Ладно, — сказала Гермиона, подобравшись. Одернула мантию, раздувая ноздри. — Давай без стула.

Она встала позади Гарриет и принялась за стрижку. Теперь все пошло спокойно. Ножницы больше не летали, стул стоял на месте, и Гарриет чувствовала, как пряди одна за другой падают ей на плечи, а потом на пол. Что бы (или кто бы) это ни было, оно, кажется, угомонилось.

— Вот так, — сказала Гермиона, отступив на шаг. — Теперь ровно.

Гарриет смахнула пряди с лица и посмотрела в зеркало. Из отражения на нее глядела незнакомка. Черные волосы лежали аккуратно и коротко. Никаких кудрявых прядок, выбивающихся из прически. Только черный — глубокий, строгий, чужой и одновременно знакомый.

Она замерла. Что-то шевельнулось внутри — не мысль, а ее предвестник, смутный и тревожный. Живот свело — не больно, но крепко, до короткого спазма.

— Гарри? — голос Гермионы прозвучал откуда-то издалека. — Что-то не так?

Гарриет моргнула.

— Все так, — сказала она, но голос был слишком ободряющим. — Спасибо.

Гермиона, все еще потирая ушибленное место, покосилась на стул, который недавно так коварно отъехал.

— А этому новому полтергейсту надо бы дать имя, — заявила она. — И поймать. И отшлепать.

— Горестриг, — отозвалась Гарриет. — Или Лязг-Лязг.

— Помогад, — с иронией поправила Гермиона. — Он же явно хотел помочь. Только по-своему.

Гарриет усмехнулась. Ей стало легче. Почти хорошо. Почти как раньше.

* * *

— Колеса… Двое, кто носит одно лицо…

Это был слишком длинный день. Фестрал, должно быть, сдох в Запретном лесу, иначе никак нельзя было объяснить, почему Трелони спускалась в Большой зал третью трапезу подряд. Она что, решила тут поселиться?

Мало было самого ее появления. Мало того, что садилась рядом и воняла на него хересом, так она еще и вещала свои пьяные бредни. Каждая трапеза — новая отвратительная бредня. Итого три бесконечных, непрекращающихся цикла тарабарщины. Северусу очень хотелось ее треснуть. Он на миг задумался: достаточно ли Дамблдор ценит его в качестве шпиона, чтобы Северус мог прямо сейчас как следует треснуть Трелони копченой рыбой по ее пустой голове и при этом сохранить свое положение?

После завтрака и обеда, проведенных в пренеприятнейшем обществе Трелони, он бы с радостью пропустил ужин. Хотел бы, но не мог — все из-за сообщения мисс Поттер.

«Посмотрите дневник. Сейчас». Он посмотрел. Прочел про голос в стене. Про мистера Малфоя, который ничего не слышал. И с тех пор это «сейчас» занозой сидело у него под черепом.

Захлопнув дневник, он помчался на квиддичное поле. Малфой, как она и написала, был там: рассекал на метле, выделывая ненужные пируэты. Северус стоял у края поля ровно столько, сколько потребовалось, чтобы убедиться: Малфой жив, здоров, никого не убивал и сам не был убит. Затем он подозвал его к земле, придумал на ходу какой-то предлог — что-то про вопиющие нарушения правил полетов или про неподобающий вид, он не запомнил, — и загнал его обратно в гостиную, не слушая возражений.

Мисс Поттер пообещала через блокнот, что до ужина будет сидеть в башне Когтеврана. Ему не оставалось ничего, кроме как поверить ей. И вот теперь мистер Малфой сидел за слизеринским столом, целый и невредимый, и с аппетитом уплетал ростбиф. А мисс Поттер не было.

Он хотел лишь увидеть ее и убедиться, что она цела. И убраться отсюда. Или досидеть до конца и дождаться, когда она уйдет, а потом незаметной тенью проскользнуть следом, провести ее в подземелья и обо всем расспросить. А ее не было.

Он сказал себе успокоиться. Девчонка завела привычку опаздывать на трапезы. В прошлый раз, когда мисс Поттер опоздала, она была очень занята — уподоблялась маггловской рок-звезде. Что она на этот раз сделает? Ирокез?

Голова начинала болеть. Северус чувствовал это по едва заметному давлению в висках, которое обещало обернуться в полноценный приступ. Он потер виски. Нужно было принять зелье до того, как захочется биться лбом об стену. А он, вопреки здравому смыслу, всегда ждал до самого пика, ждал, что боль можно перетерпеть и она уйдет сама. Но она никогда не уходила сама.

А главная причина головной боли — мисс Поттер… она вошла в зал. Ее окрашенные черные волосы были ровные и короткие. Еще короче. Чуть ниже подбородка. Как у… как…

Да она, блять, издевается.

Северус буквально увидел цепочку событий перед глазами: Грейнджер, зеркало, парикмахерские ножницы. Мордред… Он проигнорировал Дамблдора, покосившегося на него. Внутри бушевало чувство — злое и отчего-то очень тревожное. Хотелось что-нибудь разорвать или швырнуть.

Сжав чашку, Северус уставился в свой кофе. При вечернем свете он казался совершенно черным. Как волосы мисс Поттер.

— Двое, кто носит одно лицо… но один из них в зеркало еще не заглянул… колеса, колеса…

Челюсть свело. Зубы сжались так, что заломило в висках — или это уже была мигрень, он не различал. Он отставил чашку. Фарфор стукнул о стол.

— Ах, колеса, — выдохнул он тихо и страшно. — Профессор, я как зельевар настоятельно рекомендую вам сменить... вещество. Некоторые летучие экстракты расширяют сознание, но, увы, сокращают словарный запас.

Трелони моргнула, ее огромные очки блеснули. Она то ли не поняла, то ли сделала вид, что не поняла. Дамблдор хмыкнул — не то с осуждением, не то посмеиваясь. Все. Хватит на сегодня. Хватит. Северус встал, перевернув салфетницу, и умчался восвояси.

* * *

Сразу после зелья боль не прошла. Требовалось время. И тишина, которой он был лишен из-за собственных мыслей.

Покидая Большой зал, он не обернулся на Дамблдора, но взгляд директора помнил кожей. Жди, говорил этот взгляд. И он ждал — шагая в подземелья, выкручивая пробку из флакона — пока Дамблдор поднимется из-за стола, пока дойдет до своих гаргулий, пока состарится еще на несколько минут.

Он посидел в кресле, сжимая виски. Сквозь смеженные веки ударило яркое серебристое сияние. Северус, щурясь, разлепил глаза. Подождал, пока мерцающий феникс директора растворится в воздухе, осыпавшись белыми искорками, и нехотя поднялся.

Северус шел с прямой спиной, но медленно: каждый шаг отдавался в затылке. Нет, это была просто дурь, думал он. Обыкновенная подростковая дурь. Мисс Поттер — двенадцатилетняя девочка. У девчонки из Хаффлпаффа в том году было то же каре, пусть и на русые волосы, а у мисс Ричардсон с его факультета уже и вовсе пару семестров была такая же короткая темная стрижка. Мода, только и всего. Глупость, скопированная из маггловского журнала.

К тому времени, когда он достиг лестницы, ведущей к кабинету директора, виски сжимало еще сильнее, будто никакого зелья он и не пил. Его тошнило: от мигрени, от этого бесконечного дня — Трелони, мисс Поттер, снова мисс Поттер… Где-то между вторым и третьим пролетом ему послышалось… Он замер. Трелони. Да, это был ее голос. Хоть и звучал как-то иначе — словно сквозь толщу воды и как-то еще…

Ладонь легла на перила. Он не двигался, вслушиваясь. Тишина. Никого. Ничего.

Значит, показалось. Нервы. Мигрень. Выходки мисс Поттер и три трапезы с этой женщиной кого угодно доведут до слуховых галлюцинаций.

Северус двинулся дальше. За дверью кабинета было тихо — никакого пьяного бормотания. Он толкнул дверь.

Дамблдор сидел за столом. Руки сложены перед собой, очки сдвинуты на кончик носа. Он не писал, не читал — просто сидел, ожидая. Перед ним лежало перо — под углом, не параллельно краю стола, как обычно, а наискосок. Наверное, возился со своими директорскими бумажками.

— Вы хотели меня видеть, директор.

— Да, Северус. Присаживайся.

Он сел. Молчание длилось на полтакта дольше обычного — Дамблдор смотрел на него поверх очков — внимательно, изучающе. У Северуса не было сил гадать, что бы это значило, хотя он, наверное, уже и знал ответ.

— Юная мисс Поттер сегодня сменила прическу, — произнес Дамблдор.

Ну конечно. Вот оно. Северус не шевельнулся. Внутри — ничего. Окклюменция.

— Я заметил.

— И цвет, и длина... весьма примечательный выбор.

Дамблдор не спрашивал. Он проговаривал вслух — так перебирают четки, так оглаживают теплое дерево, не ожидая ответа. Северус молчал.

— Она хочет принадлежать, — сказал Дамблдор. — Дети часто хотят этого. Найти кого-то, чьей тенью можно укрыться. Чьи черты можно примерить. — Он сделал паузу. — Она выбрала очень конкретный образ.

Северус почувствовал, как застыла грудная клетка. Он сделал вдох — медленно, словно пробовал воздух на вкус. Затем еще один вдох — и еще один, пока грудная клетка не стала двигаться будто бы естественно. Он ничего не сказал. Он не станет оправдываться.

Дамблдор откинулся в кресле. Взгляд его стал другим — дальним, как будто он смотрел не на Северуса, а на что-то за его плечом. Он мягко спросил:

— Как ты чувствуешь себя в этих стенах, Северус?

Северус будто врезался в столб.

— Прошу прощения?

— В Хогвартсе. Как ты чувствуешь себя здесь?

Вопрос был настолько неожиданным, что Северус едва не хмыкнул. Он сдержался. Сарказм привычно поднялся изнутри — закипел на языке.

— Как я чувствую себя запертым с кучей невыносимых подростков, у которых пубертат вместо мозгов?

Он ждал, что Дамблдор улыбнется — той самой улыбкой, означавшей «я услышал ровно то, что и рассчитывал услышать». Но Дамблдор не улыбнулся. Он смотрел — серьезно, без искорки, и за этим взглядом стояло что-то тяжелое, чего Северус не мог считать.

Молчание затянулось. Дамблдор моргнул.

— Да, — сказал он наконец, и улыбка все-таки тронула уголки его губ. — Какой еще ответ я мог от тебя ожидать.

Он помолчал и добавил — тише, почти вполголоса:

— Я надеюсь, Северус, очень надеюсь, что ты позволишь себе хоть иногда чувствовать себя чуть более… счастливым.

Фраза повисла в воздухе. Северус замер. Смотрел на Дамблдора и искал слова. Не нашел. Поднялся.

— Мисс Поттер сегодня слышала голос в одном из коридоров, — отрывисто бросил он. — Страшный голос, по ее описанию. Голос хотел убить ее или мистера Малфоя — они были вместе. Мистер Малфой, однако, ничего не слышал. Вам следовало бы найти проклятую книжицу побыстрее.

Почти не чувствуя удовлетворения от того, что застал Дамблдора врасплох, от этого удивленного выражения на старом лице, Северус развернулся и пошел прочь.

Ему требовался второй флакон.