Сиэль из Цукербурга (джен)

Сиэль ходил взад-вперёд по комнате и никак не мог успокоиться. Потом садился в кресло и начинал раскачиваться туда-сюда. Потом снова принимался ходить. Маргарита немного недоумённо наблюдала за ним, устроившись на подушках рядом с креслом, как маленькая королева. Билеты, которые Аквамарина достала для него на выступление своего брата Александра, жгли ему карман. У Сиэля возникло стойкое ощущение, что они были каким-то образом зачарованы — и поэтому вызывали у его подкожный зуд. Почему Александр был цирковым артистом? Почему он не мог играть на лютне, читать стихи тихим голосом — или, что было бы лучше всего, выбрать путь мима? Тогда его выступления были бы бесшумны — и Сиэль мог бы вообще не думать о затычках. Но он думал. И боялся, что они его не спасут.

Он был в цирке давно, один-единственный раз, и у него остались не самые лучшие впечатления. Стоявшие там шум и гам были невообразимы. Литавры и трубы издавали такие зверские звуки, что у Сиэля готовы были лопнуть барабанные перепонки. Всё мелькало, переливалось на сто ладов, было красным, розовым, серебристым, очень блестящим. Кажется, он отсидел там несколько минут (максимум десять), с затычками в ушах, одновременно закрыв уши руками, и прищуренными глазами. Он пытался понять, почему никого вокруг не напрягает это невыносимое цветовое разнообразие, грохот оркестра, орущий голос раздувающегося от фальшивой радости конферансье и такие же фальшивые улыбки артистов, как будто приклеенные специально перед выступлением. Воистину, он никогда не сможет понять этих людей.

Сложность заключалась в другом. Добровольно Сиэль никогда не переступил бы порог внушительного здания со стеклянным куполом (хотя он не мог не признавать, что с точки зрения архитектуры цирк выглядел почти произведением искусства). Но он боялся обидеть и без того грустную Аквамарину, которая очень гордилась своим братом и хотела, чтобы Сиэль увидел его на сцене. А ещё он боялся разочаровать маленькую Клару, которая никто не была в цирке. Билеты на Александра стоили дорого, он считался лучшим акробатом, и господину Зауберу они были не по карману. Клара, наслушавшись рассказов Рене (вот уж спасибо, подруга), мечтала увидеть, как он парит под куполом цирка, почти невесомый и прозрачный. Она умоляла Сиэля отвести её в цирк. Он долго упирался, говорил, что её отведёт Рене, но это было бесполезно. Клара не понимала, почему ему так тяжело воспринимать грохот оркестра, почему атмосфера цирка приводит его в панику. Да и вряд ли по рассказам она представляла реальную суть вещей. Суета была ещё одним страшным врагом Сиэля. Спокойно сидеть в кресле с книгой, попивая чай из фарфоровой чашечки, расписанной лучшим художником по фарфору в Цукербурге, фрау Царт, вот как он хотел провести этот вечер, следующий — и тот самый, через две недели, когда должно было состояться выступление Александра.

«Вот запрусь дома и никуда не пойду, — подумал Сиэль, не замечая, что от нервов стал жевать собственные волосы. — Пусть делают, что хотят».

У эльфов, конечно, не бывает нервных срывов, как и аллергии (это мы уже выяснили), но Сиэль вдруг подумал, что за время, проведённое с людьми, мог вполне приобрести к этому досадную склонность.

Он достал из кармана конверт. Открыл его. Там лежало два золотисто-алых билета. Сиэль поморщился и вдруг заметил маленькую, сложенную вчетверо бумажку. Странно, что он не почувствовал её, когда брал конверт, ведь она явно создавала неоднородность содержимого. Потому что мог думать только о том, что ему предстоит выдержать. Совсем стал рассеянным в последнее время. Сиэль раскрыл бумажку и прочитал написанное витиеватым, но очень мелким почерком Аквамарины: «Приходи сегодня в цирк на репетицию. К девяти часам вечера. Обещаю, там будет тихо. Обязательно захвати лютню».

Что она ещё придумала? И почему нельзя было предупредить заранее? Сегодня вечером он планировал дочитать готический детектив! Сиэль прошёл на кухню и поставил чайник. Следовало срочно подкрепиться булочками со сливочным кремом. Кажется, в холодильной камере должна была остаться пара пирожных. И котлетки с пюре. Сиэль выдохнул. Еда всегда успокаивала его и настраивала на радостный лад.

Цирк находился в Квартале Забытых Пуговиц, где Аквамарина жила с братом. Ходила легенда, что там находится волшебная лавка, которая возвращает людям потерянные мелочи, в том числе, пуговицы. Только никто не знал её адреса. Тот, кого она выбирала, сам находил туда путь. В четверть девятого Сиэль вышел из дома. Он никогда не опаздывал и терпеть не мог, когда опаздывают другие. Может быть, в его распоряжении и была вечность, но это совершенно не значило, что вечность не должна подчиняться строгому расписанию.

Трамвай задержался ровно на двести десять секунд, за которые Сиэль, поднимаясь на цыпочки и опускаясь, успел прилично известись. Он устроился у окна. Переноска с Маргаритой, которую он сегодня решил взять с собой, чтобы не так сильно волноваться, была у него на коленях, футляр с лютней — на соседнем сиденье.

Сидевшая по правой стороне женщина шепнула соседке:

— Смотри, эльф едет играть куда-то. Тот, который держит книжный магазин.

— Я слышала, им очень много платят. Подумаешь, как будто люди не умеют играть на музыкальных инструментах.

— Те, кто слышал игру эльфов, говорят, что повторить это невозможно.

— Да мало ли что они говорят. Нужно лучше стараться.

Сиэль их, конечно, не слышал. Он всегда старался воспринимать чужие разговоры как некий фон, а в затычках и вовсе нельзя было разобрать, о чём идёт речь. Трамвай набирал скорость, подымаясь ввысь, и Сиэль крепче сжал переноску. Часть пути в Квартал Забытых Пуговиц пролегала над городом. Сиэль был неправильным эльфом и очень боялся высоты. Одновременно с этим он смотрел в окно, как зачарованный, не в силах оторвать взгляд. Маленькие дома, словно книжная миниатюра, вымощенные дорожки, розовые сады, кондитерские, пекарни. Промелькнул и исчез внизу Музей Странных Вещиц. Город, как будто не совсем настоящий, сошедший с книжной иллюстрации.

Механический женский голос объявил: «Архив Утерянных Воспоминаний». Из туманного облака возникла платформа. На остановке вышли женщины, обсуждавшие Сиэля. Он знал, что ехать ещё две остановки.

Трамвай плавно устремился вниз, и Сиэль оторвал взгляд от окна, чувствуя лёгкую тошноту. Остановка «Архив Утерянных Воспоминаний» всегда вызывала в нём смутную тревогу. Он старался не думать о том, какие именно воспоминания там архивируют.

Переноска на его коленях слегка шевельнулась. Маргарита, кажется, тоже встревожилась. Сиэль приоткрыл крышку и почесал крольчиху за ухом.

— Скоро приедем, — сказал он.

«Квартал Забытых Пуговиц, Витражная улица», — равнодушно возвестил механический голос.

Сиэль вышел, бережно неся переноску и футляр. Здешний вечерний воздух пах иначе, чем на его остановке: пылью, старым деревом и сладковатой дымкой. И фонари здесь были другие: высокие, с матовыми стеклянными шарами на верхушке, которые отбрасывали белое свечение, изображая лунный свет.

Цирк возвышался в конце улицы, и Сиэль замер, разглядывая его, словно впервые. Стеклянный купол таинственно мерцал. Боковая дверь для служащих была приоткрыта. Сиэль помедлил, потом глубоко вздохнул и вошёл внутрь.

Внутри было очень тихо. Эта тишина вдруг показалась ему почти осязаемой, словно к ней можно было прикоснуться пальцами. Огромное пространство арены, окружённое тёмно-бархатными креслами, будто поглотило все звуки. Сквозь стекло купола были видны звёзды. А может быть, Сиэлю этого просто очень хотелось. Он положил переноску и футляр на пару ближайших кресел (из переноски донёсся неодобрительный шорох), вынул из ушей затычки и спрятал их в специальный чехол.

— Ты пришёл, — сказал тихий, чистый голос.

Аквамарина вышла из тени. Сейчас она казалась ещё более маленькой и хрупкой. Она была в простом сером платье, а её распущенные белые волосы светились в полумраке.

— Не смог тебе отказать, — тихо ответил Сиэль и улыбнулся. — А где оркестр?

— Брат не хочет репетировать под этот грохот. Говорит, это мешает ему слышать внутреннюю музыку.

— А где он?

— Наверху. — Аквамарина подняла глаза к куполу.

Сиэль проследил за её взглядом. Под самым куполом, на тончайшей проволоке, невидимой снизу, стояла высокая худая фигура. Александр был одет в чёрное, и его длинные волосы, забранные в высокую причёску, такие же белые, как у сестры, тоже слегка светились, высвечивая бледное лицо, красивое и тонкое, как у какого-нибудь принца.

— Александр, — позвала Аквамарина. — Сиэль здесь.

Александр сделал шаг. Потом ещё один. Он шёл по проволоке так, словно это была широкая мостовая; прямой, как струна, он не смотрел под ноги и не раскидывал для баланса руки. Он спустился по невидимой, таявшей в полумраке лестнице, и каждое его движение было настолько плавным и выверенным, что он казался марионеткой, ведомой гениальным кукловодом. Как и его сестра во время танца.

Через минуту он стоял перед Сиэлем. Александр был немного ниже его ростом, но казался очень высоким из-за сильной худобы и осанки. Его лицо было почти копией лица Аквамарины (или, может быть, это он был задуман первым, а она лишь была его копией, кто разберёт) — те же тонкие черты, ледяные синие глаза, — только лишённое лёгкой печали. Он был совсем отстранённым, холодным, даже немного презрительным. Александр внимательно, без улыбки, смотрел на Сиэля.

— Значит, ты согласен играть, — сказал он. Голос у него был низкий, вкрадчивый. — Сыграй мне что-нибудь.

Сиэль немного растерялся, хотя в глубине души и догадывался, зачем Аквамарина его позвала. 

— Что именно?

— То, что чувствуешь. Здесь и сейчас. — Александр сделал широкий жест рукой.

Сиэль открыл футляр и бережно достал лютню. Она была его другом — не меньше, чем Рене или Аквамарина. Может быть, она была ему даже ближе. Более родной и понятной. Она многое отдавала ему и ничего не требовала взамен, кроме того, чтобы он только играл на ней.

Сиэль сел на край арены, свесив ноги, и прикоснулся к струнам, будто забыв о существовании Александра и Аквамарины, которая села совсем рядом.

Первые звуки были робкими, но потом из ниоткуда появилась мелодия, увлекающая Сиэля за собой — задумчивая, полная тихой тоски и светлой печали. Он играл о собственных страхах, неловкости, инаковости; о холодной красоте марципановых планет и тепле спящей крольчихи. Он играл о себе.

Когда Сиэль закончил, Александр несколько мгновений стоял неподвижно, закрыв глаза. Потом открыл их и посмотрел на Сиэля.

— Да, — сказал он. — Это именно то, что я хотел. Ты будешь моим соавтором.

Он взмахнул рукой, и где-то высоко под куполом зажглись несколько прожекторов, выхвативших из темноты трапеции, кольца.

— Сейчас я покажу отрывок моего номера, а ты играй.

Александр отступил на несколько шагов, потом разбежался и легко, без видимого усилия, взлетел вверх, ухватившись за спущенную трапецию. Он повис на ней на одних руках, прямой, как стрела. Сиэль вздохнул и снова коснулся струн. На этот раз музыка была несколько другой — трепетнее, тоньше. Она вторила движениям Александра, его полёту, его ловкости, его невероятному таланту.

Александр отпустил руки и несколько секунд, которые показались Сиэлю почти бесконечными, словно парил в воздухе. Потом поймал следующую трапецию правой рукой. И в эти застывшие несколько мгновений Сиэль взял высокую звенящую ноту, которая задрожала — и отзвук её растаял, как будто её и не было никогда.

Александр двигался в странном гипнотическом ритме, то замедляясь, то вдруг взлетая в очередном акробатическом трюке. Сиэль своей музыкой следовал за ним. Он играл о лёгкости, которая рождается из абсолютной власти над каждым движением, о свободе на грани падения, о холодной красоте полёта.

Аквамарина сидела неподвижно, не сводя с Александра глаз, и на её бледном лице было выражение, которого Сиэль никогда раньше не видел. Она была невыразимо счастлива.

Внезапно Александр, совершив серию немыслимых вращений на кольце, стремительно полетел вниз. Сиэль оборвал игру, чувствуя, как ужас сдавливает виски. Но за секунду до того, как Александр должен был удариться о манеж, он плавно выпрямился и бесшумно приземлился на носки. Его дыхание было ровным.

— Ты остановился, — заметил он, глядя на Сиэля.

— Я… — У Сиэля не получалось подобрать слова. — Ты мог разбиться.

— Я всегда так делаю, — равнодушно ответил Александр. — В этом и суть. Зрители должны поверить, что сейчас случится страшное. А ты своей музыкой должен только усиливать это ощущение. А потом музыка должна превратиться в полёт.

Сиэль, у которого ещё дрожали руки, кивнул. Это было страшно, почти невозможно, и в этом была какая-то странная, искажённая красота.

— Через две недели, — сказал Александр, подходя ближе. Его лицо в свете прожекторов казалось высеченным из мрамора. — Только я и твоя музыка. Всё должно быть идеально. Точно. Выверенно. Сестра говорила, что стремление к точности у тебя в характере.

Сиэль посмотрел на свою лютню, на Аквамарину, которая застыла изящной марципановой куклой, на переноску, откуда доносилось недовольное сопение Маргариты, уставшей от непонятной полутьмы и странных звуков.

Сиэль думал о том, что боится толпы, сотен незнакомых, алчущих зрелища лиц; боится провала. Боится, что его музыка разобьется на тысячу осколков вместе с гениальным акробатом, который словно был сделан из мрамора или из стекла.

— Да, — сказал он. — Всё должно быть идеально.

Улыбка тронула губы Александра, и вдруг он стал совершенно другим, словно охваченный небесным сиянием. И его холодная странная красота неожиданно оказалась чарующе-прекрасной. Но потом он перестал улыбаться — и наваждение исчезло.

— Надеюсь, у тебя получится прийти завтра. В это же время. Нужно репетировать падение.

Аквамарина положила руку Сиэлю на плечо. Он слегка вздрогнул от её прикосновения.

— Спасибо, — тихо сказала она. — Это будет восхитительно.

Сиэль, возвращая лютню в футляр, снова оглядел огромное тёмное пространство цирка. Купол, над которым мерцали звёзды. Высокую одинокую фигуру, которая вернулась под самый свод.

Сиэлю было страшно. Но к этому прибавилось что-то ещё — щемящее, острое предвкушение. Как перед чтением книги, от которой, ты это знаешь, невозможно будет оторваться, даже если она окажется очень жуткой.

Сиэль взял переноску, почувствовав, как Маргарита тут же устроилась поудобнее, всеми силами показывая, что с неё достаточно приключений на сегодня.

В одиннадцать они вернулись домой. Маргарита, едва он выпустил её из переноски, гордо проследовала к своей миске, демонстративно повернувшись к Сиэлю задом, чтобы дать ему понять, как сильно она пострадала от его артистических экспериментов. Он, как бы извиняясь, мелко нарезал ей яблоко — её любимое лакомство. Крольчиха смягчилась и принялась уплетать ужин, а Сиэль ел медленно, всё ещё слыша ту самую музыку и вспоминая, как Александр летел вниз.

Две последующие недели были очень напряжёнными. Каждый вечер Сиэль отправлялся в цирк. Он перестал брать с собой Маргариту; крольчиха, судя по виду, была только рада. Рене, узнав о предстоящем выступлении, сначала не поверила, а потом стала звонить каждый вечер после одиннадцати и терзать Сиэля вопросами, чем очень его раздражала. Она выпытывала каждую деталь, добродушно посмеивалась над его страхами, а в конце разговора всегда говорила: «Я знала, что ты справишься, душка». От этих слов становилось немного теплее, но вместе с тем страшнее. Теперь он боялся подвести не только Александра, но и её доверие. Иногда в трубке были слышны комментарии её кота Бальтазара: что-то про «остроухого друга», как обычно, но Сиэля это не волновало.

Александр требовал полного слияния звука и движения. Они отрабатывали каждый трюк по десять раз, пока Сиэль не начинал ощущать его кожей и не научился предчувствовать малейший жест руки. Музыка менялась: то была задумчивой и полной трепетной тоски, то становилась напряжённой, с резкими пассажами, которые сменялись внезапными звенящими паузами. Сиэль учился подготавливать тишину. Ту самую тишину, что должна была заполнить пространство во время падения.

Александр почти не разговаривал. Его замечания были краткими: «слишком поздно», «рано», «здесь нужно другое звучание, поищи». Аквамарина всегда сидела в первом ряду, заворожённая; её холодные пальцы перебирали складки платья в такт музыке. Иногда Сиэль ловил на себе её взгляд — полный немой, почти болезненной гордости. За брата и за него самого.

И вот настал тот вечер. Сиэль оставил Маргариту дома с тройной порцией угощения и строгими наставлениями Бальтазару присмотреть за ней; тот, к слову, был невероятно счастлив провести несколько часов в обществе крольчихи, но делал вид, что это его совершенно не интересует — и согласился он якобы только под давлением Рене. Сиэль надел простой тёмно-зелёный костюм — ничего лишнего. Лютня была отполирована до блеска.

У служебного входа его ждала Аквамарина. Она была в лёгком серебристом платье, похожая на тоненького призрака, который затерялся среди цирковых декораций.

— Рене и Клара уже здесь, — тихо сказала она.

— Хорошо, что я не забыл отдать им билеты. — У Сиэля похолодело внутри, но он старался отвлечься.

Сиэль прошёл за кулисы. Из-за тяжёлого бархатного занавеса доносился нарастающий гул толпы. Сиэль поморщился, как от боли. Он судорожно полез в карман за затычками, но остановился. Нет. Сегодня нельзя. Он должен слышать каждый шорох, каждый вздох в этом зале, должен чувствовать его ритм. Он должен слышать свою музыку и малейшее движение Александра.

Александр стоял в тени, уже готовый к выходу. В чёрном блестящем костюме, который идеально контрастировал с мраморной бледностью его лица, он казался не человеком, а ожившей скульптурой. Александр посмотрел на Сиэля.

— Ну что, ты готов?

— Нет, — признался Сиэль.

— Вот и отлично, — без тени улыбки сказал Александр.

Конферансье задорно объявил их; оркестр, который был нужен для следующих номеров, сейчас терпеливо хранил молчание. Раздались громкие аплодисменты. Сиэль закрыл глаза и прижал к себе лютню, стараясь унять панику, растущую в груди. Наконец настала почти полная тишина.

Сиэль вышел на освещённую часть манежа. Свет софитов почти ослепил его. Он готов был рвануть обратно за кулисы; руки дрожали, в горле нарастал ком ужаса. Зачем он согласился? Разве не знал, что обстановка цирка, этот жуткий свет парализуют его, отнимут способность нормально мыслить и играть? Сиэль различил в первом ряду маленькую фигурку Клары, которая вцепилась в подлокотники кресла, и чуть дальше — Рене. Она не махала ему, не улыбалась. Просто смотрела. И этого, кажется, было достаточно.

Сиэль сел на приготовленный табурет в углу сцены, поставил ногу на небольшую скамеечку и положил лютню на колено. Он больше не смотрел в зал. Сиэль закрыл глаза и коснулся струн. Первые ноты прозвучали тихо, настороженно. Мелодия была знакомой — той самой, с первой репетиции, — но теперь в ней не было тоски. Были тихая печаль, хрустальная хрупкость, робкое ожидание. И сам Александр под куполом не был человеком; он был тенью, продолжением звука, сотканный из самой музыки.

Что было дальше, Сиэль помнил смутно, словно всё происходило во сне. Он как будто раскололся надвое. Одна его часть видела только Александра. Каждый взлёт, каждое вращение, каждое мимолётное движение находили отклик в его музыке. Другая с ужасом слушала гул зала, сменяющийся мёртвой тишиной, которую нарушали восторженные шепотки. Он видел, как Клара вскочила с места; Рене тут же усадила её обратно. Видел, как Рене неотрывно смотрела то на него, то на парящую под куполом фигуру, и на её лице было сосредоточенное строгое выражение, которое бывало у неё за работой.

Настал момент падения. Александр, исполнив ряд невероятных трюков на кольце, сорвался. Как будто на самом деле. Его тело камнем устремилось вниз. В зале кто-то вскрикнул. Сиэль почувствовал, как ледяная волна прокатилась по спине. Его пальцы сами, помимо воли, выдали пронзительный диссонанс — и струна лопнула. Александр, за долю секунды до необратимого, плавно выпрямился в воздухе и бесшумно ступил на манеж ровно в центре светового круга. Он стоял неподвижно, бесстрастно глядя на зал, а звук лопнувшей струны ещё дрожал в огромном пространстве цирка.

Несколько секунд длилась абсолютная прекрасная тишина, такая долгожданная для Сиэля. Потом её разорвали аплодисменты и крики «Браво!». Свет зажёгся. Сиэль сидел, не двигаясь. У него дрожали колени, а пальцы онемели. Не было даже сил закрыть уши; крики парализовали его. Александр улыбнулся залу — той самой улыбкой, которая стирала границы между ним и остальным миром, превращая его из холодной статуи в кого-то близкого и понятного. Потом он сделал шаг к Сиэлю, поклонился ему — и взял его за руку, поднимая с табурета.

К ним прорвалась Клара. Её глаза были полны слёз и восторга.

— Это было… это было как в сказке! Я думала, он сейчас… а вы… — Она не могла говорить, просто порывисто прижалась к Сиэлю, а потом потянулась к Александру.

Рене подошла вслед за ней и просто обняла Сиэля, ничего не говоря. Но ему и без слов стало тепло и спокойно. А маленькая хрупкая танцовщица стояла чуть поодаль, и по её бледному, как у брата, лицу катились слезинки. Она смотрела на Александра, и в её синем взгляде был весь их особый замкнутый мир.