Сиэль из Цукербурга (джен)

— Да, с этим определённо надо что-то делать... — печально пробормотал Сиэль, откладывая часики и осторожно снимая с себя специальные рабочие очки с толстыми линзами в тяжёлой металлической оправе. — В часовых механизмах я не силён...

Пухлая вислоухая крольчиха, которая с гордым видом устроилась на столе неподалёку, согласно повела ушами.

— Ты тоже в меня не веришь, Маргарита? — спросил Сиэль. — Как некрасиво с твоей стороны.

Он поднялся из-за стола, выключил настольную лампу и прошёл на кухню. Кухня была маленькая, очень чистая и светлая; занавески на окнах чуть покачивались от тёплого ветерка. Сиэль только вчера прибирался здесь, хотя прибираться он ненавидел: нет более докучливых занятий, считал он, чем прибираться дома и таскаться за едой. К сожалению, ни в буфете, ни в маленькой холодильной камере не обнаружилось и следа пирожков с сыром, которые он так любил, песочных пирожных, печёных яблок, облитых мёдом, сахарных крендельков, печенья с кусочками шоколада, изящно нарезанной ветчины или сосисок из мясной лавки по соседству... Да что там, даже рыбных котлет — и тех не осталось, хотя Сиэль не очень их жаловал. Он тяжело вздохнул.

— Слышишь, Маргарита? Придётся мне идти в мясную лавку и в булочную. А так хотелось спокойно провести вечер! Даже часы — и те сломались...

Сиэль не любил выходить из дома. Окружающий мир настораживал его, раздражал своим шумом, назойливостью, непредсказуемостью. Он боялся, что какой-нибудь воришка, неожиданно выскочивший из-за угла, ограбит и изобьёт его. Боялся, что в его отсутствие в доме случится пожар, и его любимые книжки сгорят первыми. Боялся, что Маргарита сломает себе лапу, пока он ходит за ветчиной и крендельками, или на неё свалится шкаф. Страхов у Сиэля было бесконечное множество — и только дома, заперевшись на несколько замков и устроившись на диване с книгой и крольчихой под боком, он чувствовал себя в относительной безопасности. Впрочем, было ещё одно такое место.

Раз в неделю, в свой выходной, он ездил к подруге. Её звали Рене. У неё была маленькая ювелирная мастерская, а Сиэль, как всякий уважающий себя эльф, обожал побрякушки. Рене, в свою очередь, любила его задаривать, хотя он постоянно чувствовал из-за этого неловкость и норовил за всё заплатить. Ещё она иногда ремонтировала часы, и сейчас он подумал, что хорошо бы заглянуть к ней, ведь он не был у неё уже две недели из-за ужасных гроз (Рене жила на другом конце города), накатившей внезапно меланхолии и недавно обнаруженной им толстенной и очень увлекательной книги, от которой он в свободные часы не мог оторваться. Маргариту он обычно брал с собой, и Рене подкармливала её размельчённым миндальным печеньем.

Несмотря на любовь к побрякушкам, Сиэль был неправильным эльфом (из-за этого он давно перебрался из Эльфийской долины в Цукербург). Он не был силён физически, средне стрелял из лука, бегал медленнее всех, стихосложение ему не давалось — и пел он не особенно мелодично. Одним словом, в нём не было ничего выдающегося, кроме личика, которое и по эльфийским меркам было слишком красиво. Его внешность не портила даже лёгкая полноватость, которая была присуща ему из-за пристрастия к вкусной человеческой еде (что у большинства эльфов вызывало презрение). От одной его улыбки многие эльфийки готовы были забыть собственное имя и пуститься в пляс, и это несмотря на то, что эльфы вообще одиночки по натуре. Богатые люди Цукербурга считали, что он волшебно играет на лютне, и часто приглашали его украсить какой-нибудь званый вечер за весьма кругленькую сумму, но среди эльфов он и в этом считался посредственностью. Когда Сиэль уезжал, они вздохнули с облегчением (впрочем, некоторые эльфийки всё же были крайне опечалены его отъездом).

Сиэль спустился вниз, переобулся и набросил плащ. Маргарита устроилась в кресле у дальнего шкафа и смотрела на Сиэля очень важно и лениво-равнодушно. Они жили наверху, а на нижнем этаже располагался книжный магазин, где можно было найти как совсем свежие, так и раритетные издания. Ещё Сиэль занимался реставрацией книг. Сегодня он повесил табличку «Закрыто. Не видим смысла приносить извинения» на час раньше, потому что решил отремонтировать свои часики, в чём, увы, не преуспел. Пусть Рене завтра посмотрит. Зарабатывал благодаря книжному делу он немного, зато товар у него быстро расходился из-за очень низких цен. Сиэль считал, что книги — не роскошь, а жизненная необходимость для тех, кто их любит, и должны быть доступны всем. Гораздо больше он получал за игру на лютне, но так и не смог избавиться от ощущения, что эти люди считают его редкой, прелестной (хотя и дорогой) игрушкой, которая услаждает их слух, но не равна им. А когда-то эльфов вообще отлавливали по одной только людской прихоти... Сиэля передёрнуло.

— Пока, Маргарита. Будь умницей. Я скоро вернусь.

Маргарита только повела ушами.

Она очень любила Сиэля, обожала сидеть у него на руках или греться под боком, но в страшном сне не показала бы ему этого. Хотя он и так всё знал. Он нашёл её случайно; она жалась к какому-то дому и пугливо озиралась, грязная, продрогшая, голодная и с оборванным ухом. Видимо, убегала от собак, решил он. Она сразу полезла к нему на руки. Прошло много лет (Сиэль даже не надеялся, что животные в Цукербурге живут так долго, хотя, может быть, дело было в нём, и эльфийская магия продлевала Маргарите жизнь), и теперь в упитанной и гордой крольчихе невозможно было узнать ту беднягу, которую он когда-то принёс домой — и которая стала первым существом, полюбившим его. Для Сиэля она была семьёй, поэтому он очень боялся оставлять её одну, но, к сожалению, в Цукербурге запрещалось брать животных в кондитерские, булочные, мясные лавки...

День определённо не задался. Сиэль не взял зонт (в прогнозе, который он добросовестно прослушал по радио ещё утром, радостно сообщалось, что в ближайшие дни дождя не ожидается) — и на пути в заветную булочную вымок до нитки. Конечно, у эльфов не бывает простуды, но это не добавляет удовольствия от прогулки в мокрой одежде (с его рыже-русых волос, доходящих до лопаток, лило рекой). И так плохое настроение ему окончательно испортили два прохожих, которые, завидев острые кончики его ушей, суетливо перешли на другую сторону улицы и с плохо скрываемым презрением проводили его взглядом (к сожалению, в Цукербурге встречались и такие, правда, их было очень мало). Поэтому в булочную вошла очень мокрая и очень злая (хотя и довольно милая), надутая от негодования башня (в Сиэле было два метра десять сантиметров роста). Башня отжала волосы в специальную ёмкость, стоящую у порога, и угрюмо посмотрела на фрау Тайге, хозяйку булочной. Та приветливо улыбалась.

Её приветливость в последнее время несколько поубавилась; она узнала, что эльфы, в отличие от людей, появляются из лунного света, живут в среднем пятьсот лет, потом становятся прозрачными и исчезают (никто не знает, куда). Про лунный свет Сиэль слегка приврал, точнее, пересказал известную среди эльфов легенду, но суть передал верно. А фрау Тайге так надеялась, что он женится на её племяннице... Сиэль содрогался при мысли, что кто-то будет трогать книги из его личной библиотеки, есть его еду, может быть, вообще случайно сядет на Маргариту, когда она отдыхает в кресле... Только Рене могла трогать его книги, но это Рене... они не говорили об этом, но он знал её пятьдесят лет, и она тоже давно была его семьёй.

— Вам как обычно, господин Сиэль? Всё с собой?

— Да, фрау Тайге, будьте добры. — Сиэль заставил себя улыбнуться.

— Может быть, возьмёте кофе, согреетесь? На улице такой кошмар! — погорилась она.

В булочной было шумно, почти все столики были заняты. Сиэль поморщился. Новенькие затычки для ушей, которые Рене недавно подарила ему на сто четвёртый день рождения (инкрустированные меленькими изумрудами, между прочим, а Сиэль обожал изумруды), лежали во внутреннем кармане. Сиэль вздохнул. Здесь он не мог ими воспользоваться, это бы смотрелось странно.

— Хорошо, давайте ещё кофе. И две булочки с сахаром к нему.

Он выбрал столик в дальнем углу и сделал глоток. Кофе был очень горячий. Здесь всё-таки было довольно уютно, несмотря на шум. Лучше, чем на улице, где продолжал буйствовать ливень. Сиэль понадеялся, что он скоро закончится.

После дождя небо всегда становилось особенно красиво, но у Сиэля не хватило должного настроя, чтобы это оценить. Добравшись до дома, он первым делом решил погреться. Не то чтобы он любил принимать ванну, скорее, наоборот, но ощущение намертво прилипшей одежды и стучащие зубы не оставили ему выбора.

— Потерпи ещё немного, Маргарита. Я скоро покормлю тебя.

Крольчиха лишь недовольно засопела в ответ. Сиэль зажёг светильник, включил горячую воду и с облегчением сбросил с себя мокрую одежду (плащ сушился в прихожей). Забравшись в ванну, он взял кусок парфюмированного мыла, которое для него готовили на заказ, и стал намыливать руки. У него были очень бледные, мягкие руки, изящные пальцы, полноватые плечи. Довольная улыбка тронула его губы. Для Сиэля десять минут самолюбования перед сном были не менее естественны и необходимы, чем кофе с молоком и сахаром по утрам.

На следующий день после завтрака он поехал к Рене. Недалеко от его дома располагалась трамвайная остановка; каждый раз, когда Сиэль забегал в трамвай, он слышал механический женский голос, равнодушно объявляющий: «Улица Серебристых Облаков». Тридцать лет назад Сиэль перебрался сюда из центра, где арендовал квартиру (и отдельно — помещение для магазина), потому что дома здесь стоили гораздо дешевле, но район считался неплохим, и он мог позволить себе жить и работать в одном месте. Рене жила на другом конце города, в Квартале Негаснущих Фонарей; улицы там не имели названий, только номера (её была четвёртой). Сиэль всегда выходил на конечной и шёл пешком ещё пятнадцать минут (поэтому из-за гроз он и решил не ехать к ней на прошлой неделе).

В трамвае было не так много народу, и Сиэль облегчённо выдохнул, но всё равно сел подальше на одиночное место у окна и предусмотрительно заткнул уши новыми затычками. Чтобы пассажиры не скучали в дороге, громко работало радио. Слушать песенки, прерываемые чересчур жизнерадостным голосом диктора, для Сиэля было невыносимо. От таких песенок у него даже начинался подкожный зуд (хотя у эльфов не бывает аллергии). Маргарита устроилась у него на коленях, и он рассеянно гладил её по спинке.

— Мама, а почему у дяди такие уши? — спросила девочка лет четырёх, сидящая впереди лицом к Сиэлю.

На его счастье, благодаря затычкам он не мог услышать этот вопрос. Во-первых, Сиэль не выносил, когда его называли дядей; на вид ему было за двадцать, и племянников у него не водилось (иногда он немного расстраивался из-за этого факта). Во-вторых, любые вопросы, касающиеся внешности, помещались у Сиэля в голове в папке с надписью «Недопустимо». Он считал их крайне неэтичными.

Мать девочки поджала губы и ничего не сказала. Кажется, она относилась к категории тех, кто считал, что эльфам не место среди людей. Сиэль же сейчас не думал об окружающих. Он смотрел в окно и радовался, что погода наконец-то наладилась. Впервые за долгое время небо было почти чистое.

— Ну надо же, — протянула Рене, отрываясь от работы, когда он возник на пороге. — Я уже потеряла всякую надежду. Привет, Маргарита.

Сиэль посадил крольчиху в кресло, заваленное старыми газетами. Она обожала зарываться в них.

— У меня просто часы сломались, — сказал Сиэль.

— А я думала, ты соскучился. Показывай.

Сиэль никак не отреагировал на её слова, только кончики его ушей заметно покраснели. Она была очень милая в своей дурацкой ведьминской шляпе; волосы, едва доходящие до подбородка, привычно торчали в разные стороны, а тёмные глаза лукаво смотрели на Сиэля. Ему невольно захотелось улыбнуться. За время, что он знал её, она совсем не поменялась.

— Всё ясно, — сказала Рене, открутив крышечку. — Нужно кое-что заменить. Поставлю тебе деталь, заговорённую на приворот... Судя по отзывам клиенток, это работает.

Сиэль деланно ужаснулся.

— Ладно-ладно, — примирительным тоном продолжала она, — я знаю, ты и так меня любишь. Как можешь.

— У тебя много работы сегодня? — спросил Сиэль.

— Хватает. Но срочных заказов нет, так что я могу отложить всё на завтра. Только быстро починю твои часики.

— Спасибо. А потом пойдём печь кексы с шоколадной крошкой?

— Так и знала, к чему ты ведёшь, — рассмеялась Рене.

Она поднялась из-за стола. Рене не была маленькой, но едва доставала ему до груди. Он захотел обнять её, такая она была чудесная и близкая.

— Можно, я сегодня останусь? — сказал он. — И Маргарита будет рада... Она любит спать у тебя в голове.

Рене подошла к нему.

— Только ради Маргариты, — ответила она строго, а он засмеялся и подхватил её. — Эй, башня, осторожно! Оставайся, я ведь люблю использовать тебя как грелку. А ещё люблю твои жуткие истории, от которых становится так страшно, что почти сладко. Кстати, ты принёс книги, которые я просила?

— Пока одну, другую не нашёл, она где-то во втором ряду... Потом обязательно принесу.

— Почитаешь мне, пока кексы пекутся. И после кексов — тоже. Надо же как-то отрабатывать ночлег...

Маргарита, устроившая себе уютное гнёздышко из газет, смотрела на них немножко свысока — и немножко с любовью.

С самого утра дел у Сиэля было по горло. Он так увлёкся и забегался, что даже не пообедал, а это было совершенно не в его характере. Маргарита осталась очень недовольна, ведь он умудрился обделить обедом и её. Она устроилась на подоконнике в гостиной — и даже во сне с её мордочки не сходило возмущённо-голодное выражение.

От покупателей сегодня не было отбоя. Заходила хозяйка булочной фрау Тайге за еженедельным выпуском литературного журнала, где печатались остросюжетные рассказы (как обычно, она принесла с собой ворох сплетен, и Сиэль еле от неё отделался — сплетни он не переваривал). Господин Заубер с внучкой Кларой из Квартала Негаснущих Фонарей, которые жили по соседству с подругой Сиэля Рене, приехали за третьим томом эльфийских сказок. Десять экземпляров, только вчера полученные из типографии, красовались на полке — и очаровательно, по мнению Сиэля, пахли клеем и новенькой бумагой. Он сам вычитывал все тома, не испытывая особого доверия к составителям, которые горазды были продать что угодно под манящим заголовком, лишь бы им на счёт продолжали капать денежки.

Сиэль всегда был рад восьмилетней любознательной Кларе. Она трепетно обращалась с книгами, была сладкоежкой (Сиэль никогда не забывал поставить на видное место вазочку с леденцами и конфетами в  ярких обёртках), любила эльфов. А ещё он знал, что Клара растёт без родителей, и чувствовал её одиночество, хотя при нём она всегда казалась весёлой и жизнерадостной. Когда-то он тоже был одинок, до встречи с Рене, до встречи с Маргаритой, да и сейчас не мог сказать, что одиночество ушло из него полностью. Он существовал отдельно, отгороженно, и в своей отстранённости в любую секунду был готов к презрительному взгляду, резкому слову, удивлению, непониманию. Только с Рене и с Маргаритой он мог быть таким же, как наедине с собой, не боясь, что его засмеют, или облапают грязными руками его любимые вещи, или бросятся обнимать без спроса (от этого он впадал в ступор и мысленно пытался «стереть» чужие прикосновения), или станут задавать дурацкие вопросы: почему он так одет, не жарко ли ему, а как он может это есть — и далее по списку. Внешний мир позволял себе в адрес Сиэля слишком много, в то время как Сиэль еле успевал отбиваться (правда, это отнимало силы, и в последнее время он старался больше молчать и почаще пользоваться затычками для ушей).

Он смотрел, с каким восторгом Клара осторожно листает новую книгу сказок, и вдруг подумал с надеждой, может быть, она больше подойдёт этому миру? Или хотя бы окажется сильнее.

Сиэль вспомнил, что у него есть ещё один сборник, в бархатном переплёте, с графикой внутри... Коллекционное издание. Сборник стоил слишком дорого для господина Заубера, но Сиэль знал, как обрадуется Клара. Он вынес его со словами, что это подарок ей как постоянной покупательнице (он даже испугался, что Заубер оскорбится и не примет его жест). Клара открыла рот, потом захлопала в ладоши и стала смущённо благодарить Сиэля. Он и сам смутился из-за её восторга, но вопрос был решён.

После у него было ещё несколько покупателей. Потом явился какой-то господин с просьбой «оживить» найденную им книгу. По его словам, он случайно отыскал её на чердаке; странички успели отсыреть, где-то шрифт потёк, где-то стал очень блёклым. Книга пахла плесенью. Сиэль не очень любил возиться с заплесневелыми семейными реликвиями, но клиент предложил хорошую цену, а Сиэль пару месяцев не играл на званых вечерах — и с деньгами у него было туговато. Поэтому он согласился. Клиент даже доплатил за срочность.

— Подозрительная история, — сказал Сиэль, поднявшись наверх и усевшись за рабочий стол. Он уже надел перчатки и специальные очки в тяжёлой оправе. — Книжка странная. Ты не находишь, Маргарита?

Маргарита сонно и раздражённо воззрилась на Сиэля. Полчаса назад он покормил её, но этого было недостаточно, чтобы загладить вину за голодные часы.

— Пожалуй, позвоню Рене... Пусть посмотрит завтра.

Сиэль открыл шкаф и взял баночку со специальным раствором, который смешивал сам (правда, он был очень обязан способностям Рене). Он погрузил в него кисточку (раствор был густым, пах мятой и таинственно поблёскивал, напоминая по цвету звёздное небо). Затем стал осторожно промазывать книгу внутри, начиная с форзаца. После каждого мазка место, куда попадал раствор (на бумаге его вообще не было видно), разглаживалось, с него исчезала плесень, а шрифт стал понемногу проступать. Сиэля отвлекли — снизу послышался звон дверного колокольчика.

— Сегодня столько покупателей... Ладно, продолжу вечером. Не скучай без меня, — обратился он к Маргарите.

Судя по её виду, она только и ждала, когда он снова спустится в магазин и оставит её в покое.

В семь часов, выпроводив последнего покупателя, который никак не мог выбрать, взять ему новый томик восточной поэзии или детективные новеллы, Сиэль выдохнул и закрыл магазин. Он не любил бездарно тратить время на неопределившихся личностей со склонностью испытывать терпение. Сиэль обычно работал с двенадцати до восьми, не считая перерыва на обед. Вставать раньше одиннадцати было для него кошмаром наяву.

Он вернулся в квартиру на втором этаже, прошёл на кухню, поставил чайник и достал из холодильной камеры две булочки со сливками и маленький эклер. Подумал, достал ещё кастрюлю с тефтелями и варёным картофелем в соусе собственного приготовления — и водрузил её на плиту по соседству с чайником. Всё-таки у него был голодный день. На кровати в спальне его ждала раскрытая посередине книга. Чайник закипает четырнадцать минут, значит, он успеет прочитать двадцать восемь страниц. Сиэль всегда читал на скорость; чем быстрее книга отбывала обратно на полку, тем счастливее он себя чувствовал. Поглощение интересного и увлекательного было смыслом его жизни.

Сиэль мечтательно улыбнулся, предвкушая следующие четырнадцать минут (если быть точным, тринадцать минут пятьдесят секунд, Сиэль любил точность), как вдруг замер и прислушался. Сначала ему показалось, что это Маргарита решила пробраться на кухню за угощением, но затем он услышал тихие быстрые шаги. Дрожа, он медленно открыл ящик, в котором хранились кухонные принадлежности, и достал половник. Ничего более достойного ему не пришло в голову. Может, он и был большого роста и не хрупкого телосложения, но, скорее, напоминал разленившегося принца, который любит изысканную поэзию, плотные обеды и послеполуденный сон, чем кого-то, кто способен поколотить другого как следует. Сиэль плохо переносил драки и старался их избегать. Он непроизвольно скривил губы, представив, что ему придётся замарать свои белые ухоженные ручки.

Рене зашла на кухню и, оглядев его, расхохоталась. Он не успел убрать половник и только спрятал его за спину.

— Какой же ты смешной, душка!

— Да ну тебя, — надулся Сиэль. — Так и удар может хватить.

— У эльфов не бывает ударов, — беспечно заявила Рене. — Ты забыл, что дал мне ключи?

— Нет, просто... — он наконец положил половник на место. — Я просил тебя приехать завтра.

— А я не утерпела. Ты же меня знаешь. Собираешься ужинать? Какие аппетитные булочки... Есть ещё? Я тоже хочу.

Она обмыла руки в маленькой раковине, сняла свою ведьминскую шляпу и плюхнулась на стул. Сиэль вздохнул. То, что она выглядела стройной, вовсе не означало, что его запасам булочек и пирожных не будет нанесён непоправимый урон.

— Я соскучилась, — сказала Рене, когда они пили чай.

— Мы фэ вифелиф тфи фня назаф, — ответил Сиэль с набитым ртом.

— Какой ты некультурный, — покачала головой Рене. — Обжорка. Да, мы виделись три дня назад, но я постоянно по тебе скучаю. Имею право любить и скучать на полную катушку.

У Сиэля покраснели кончики ушей.

— Я тофэ тефя фуфлю, — ответил он, не успев проглотить эклер и отчаянно глядя в чашку с таким видом, будто чаинки уже сложились в страшное предзнаменование.

Рене засмеялась и чмокнула его в волосы.

— Так какую книгу тебе принесли?

Они допили чай и прошли в его кабинет.

— Я не успел ещё ничего с ней сделать... Только начал промазывать страницы. Я в этом не очень разбираюсь, но мне показалось, что она странно действует на того, кто берёт её в руки... Как будто пытается что-то вытянуть изнутри. Вот, возьми перчатки.

Рене надела их и осторожно взяла книгу.

— Похоже на чародейский дневник... Неужели они тебе раньше не попадались?

— Был один, очень давно. Я отказался его реставрировать, потому что он постоянно норовил укусить меня за палец.

— Интересно... А кем представился владелец?

— Вот его визитка, — Сиэль протянул Рене маленькую карточку. — У него ателье в Квартале Забытых Пуговиц. Это недалеко отсюда. Сказал, что случайно нашёл на чердаке.

— Наверное, принадлежал кому-то из его предков... — Рене перелистнула пару страниц и провела пальцем по неровному тексту; шрифт частично поблёк. — Он не выглядит опасным. Но вообще ты прав, что-то с ним не так. Ощущение, что это не книга, а шкатулка. Как будто внутри что-то хранится. А ещё он так знакомо выглядит...

Она осторожно подула на текст.

— Ты что делаешь? — Сиэль от ужаса распахнул свои и так большие светлые глаза.

Буквы почти мгновенно слетели со страницы, словно их действительно сдуло, и, повиснув в воздухе, стали медленно приобретать очертания. Сиэль в любой момент готов был сорваться с места и бежать куда глаза глядят. Впервые он не чувствовал себя в безопасности в собственном доме. Всё-таки не стоило звонить Рене. Сначала она вынуждает его сказать то, из-за чего хочется провалиться сквозь землю, ест его корзиночки, а теперь вообще... Может быть, эта книга таит в себе смертельную опасность! Эльфы, между прочим, не защищены от несчастных случаев.

— Привет, Бальти, — мрачно сказала Рене, когда разрозненные буквы наконец сформировались в призрачного кота с хитрым взглядом и ушами-кисточками.

— Здравствуй, дорогая, — бархатным баритоном ответил кот. Сиэль поперхнулся. — Как невежливо с твоей стороны было запирать меня в какой-то мерзкой книжонке на целых шестьдесят лет! И это в благодарность за всю мою помощь...

— Перестань. Ты больше мешал и лез под руку, чем помогал мне, Бальти. И я хотела вернуть тебя раньше, но не могла. Я не знала, куда тебя... отшвырнуло. Да и что такое шестьдесят лет для бессмертного существа, — она повела плечиком.

— Я смотрю, у тебя появился остроухий друг... Ничего не имею против эльфов, дорогая, если они приветливы и хорошо воспитаны. Очень приятно, Бальтазар.

— Это мой фамильяр, — сказала Рене. — Самовлюблённый зануда. Я случайно прокляла его в порыве ярости. А это Сиэль, — обратилась она к Бальтазару, — как ты выразился, мой остроухий друг. — Сиэль посмотрел на неё с негодованием. — Я его обожаю, и тебе придётся с этим смириться, если не хочешь оказаться запертым ещё на шестьдесят лет. Ну, не дуйся, Сиэль... Я уверена, вы подружитесь.

— Пришло горе, откуда не ждали... — пробормотал Сиэль. — Даже Маргарита проснулась.

Маргарита действительно проснулась и теперь с любопытством заглядывала в кабинет Сиэля.

— А это что за прелестная особа? — спросил Бальтазар, глядя на неё. — Какая милая и пушистая. Как вас зовут, леди?

— Она не умеет разговаривать, — сообщила Рене. — И это её огромное преимущество.

— Неважно... — Бальтазар, который, как и положено призрачным котам, продолжал висеть в воздухе, «подплыл» к ней поближе. Маргарита смотрела на него с презрительным недоверием. — Нет, всё-таки она очень мила. А этот взгляд! Никогда не встречал таких прелестных пушистых особ.

Маргарита гордо отвернулась.

— Кажется, у неё тоже появился остроухий друг, — хихикнула Рене. — Главное, чтобы он не свёл её с ума, пытаясь произвести впечатление.

Сиэль подумал, что он точно сойдёт с ума первым, если срочно не примет лекарство в виде дополнительной порции булочек.

Сиэль очень любил выходные. День начинался в двенадцать, на час позже обычного, и, предвкушая лишнее время сонного блаженства, Сиэль накануне засыпал счастливый. На завтрак он готовил себе щедрую порцию блинчиков (рост два метра десять сантиметров вкупе с умеренным лишним весом — это вам не шутки!), съедал их со сметаной (Маргарита смотрела на него осуждающе, когда он причмокивал от удовольствия, впрочем, ей только дай повод поосуждать его), выпивал большую чашку кофе с молоком и сахаром — и отправлялся читать. Читал он обычно час, потом собирался, хватал Маргариту и ехал к Рене, не забыв прихватить свои любимые ушные затычки.

Вот и в этот раз он позавтракал, добавив в рацион шоколадный батончик, который прекрасно сочетался с кофе, почитал приключенческий роман с элементами готики, переоделся, подхватил Маргариту — и пошёл на трамвайную остановку. Он так и не придумал, чем они займутся сегодня: можно было наведаться в Музей Странных Вещиц — Сиэлю присылали проспект новой выставки, и статуэтки его заинтересовали; можно было остаться дома или сходить потанцевать... Хотя танцевать он не очень любил, считая себя неуклюжим. Иногда они ходили в кафе «Помадки мадам Плюмм», где был маленький танцпол. Сиэлю оно нравилось: музыка играет не громко, а посетителей мало по сравнению с другими кафе. А ещё там продаются чудесные сливочные помадки... Сиэль облизнулся.

Рене прибиралась на рабочем столе, когда он вошёл. Там всегда царил невероятный бардак (как в самой мастерской и в квартирке наверху), но время от времени Рене была вынуждена разбирать его, потому что сама уже не могла ничего найти. Сиэль ненавидел беспорядок, но бардак у Рене дома уже стал для него чем-то вроде родственника — не слишком желанного и очень назойливого, но с которым приходится мириться. Рядом с головой Рене парил в воздухе кот Бальтазар.

— Здравствуй, мой остроухий друг, — сказал он, сделав пару кувырков. Сиэль нахмурился и ничего не ответил. Он пока не привык к парящим призрачным котам, которые называют его остроухим другом.

Он посадил Маргариту в кресло, и крольчиха в своей обычной манере зарылась в газеты, которыми оно было завалено. Бальтазар, переливаясь всеми оттенками, «подплыл» к ней и принялся её обхаживать. Она демонстративно повернулась к нему задом. Сиэль хихикнул.

— Привет, душка, — сказала Рене. — Я почти закончила.

— Привет, — Сиэль подошёл к ней поближе. — У тебя не найдётся мороженого? Я немного проголодался, пока ехал сюда...

Рене улыбнулась.

— Только ты можешь говорить о еде, едва переступив порог. Полагаешь, мороженое утоляет голод?

— Ну... — Сиэль замялся. Он не всегда понимал, шутит она или нет. — Я просто хочу мороженое. И помадки. Давай сходим к мадам Плюмм, когда ты закончишь.

— Утром заходил господин Заубер, — ответила Рене. — Ему нужно по делам в Кауфенбург. Попросил посидеть с Кларой.

Господин Заубер жил со своей внучкой в соседнем доме.

— Значит, музей в следующий раз, — сказал Сиэль. В Музей Странных Вещиц не пускали детей младше тринадцати лет, а Кларе было восемь. — Ты видела афиши?

— Да, — Рене выудила из-под стола завалившийся туда инструмент и тщательно протёрла его тряпочкой. — Марципановые фигурки... Кто бы сомневался, душка, что ты побежишь туда роняя тапки.

Сиэль пропустил колкость мимо ушей.

— Тогда сходим к мадам Плюмм вместе с Кларой? — с надеждой спросил он.

— Она очень хотела на каток. А в кафе можно после.

— На каток? — ужаснулся Сиэль. — Там же так шумно, людно... скользко, в конце концов! Это опасно!

— Ну да, — согласилась Рене. — Именно поэтому дедушка никогда не водил Клару на каток. А она мечтает об этом. С нами она будет в безопасности.

— Это как посмотреть, — пробурчал Сиэль. — Что, если у меня от резких звуков закружится голова, я упаду в обморок, кто-нибудь заденет меня лезвием... Я уже почти в обмороке от такой перспективы! А что может случиться с Кларой, я вообще молчу! Она такая маленькая!

Будь на то его воля, Сиэль со своей тревожностью строго за руку водил бы Клару гулять и в кафе, а в остальное время сидел бы с ней дома и не спускал с неё глаз. Он бы разрешал ей есть конфеты, читать сказки целыми днями, прыгать до потолка, поздно ложиться, поздно вставать, не ходить в школу (он бы прекрасно учил её сам) и другие вещи, которые взрослые обычно запрещают детям. Но каток... Это уже слишком.

— Ты же не хочешь разочаровать маленькую Клару? — сощурилась Рене.

Сиэль тяжело вздохнул. Он не всегда понимал чувства людей и мог назвать свои собственные, но любил Клару, как люди любят племянников и племянниц. В его душе шла борьба.

— Ладно, — скрепя сердце произнёс он. — Ты закончила с уборкой? Или тебе помочь?

— Потом закончу, — беспечно махнула рукой Рене. — Я уже нашла ригель, ради которого всё затевалось. Бальтазар, — обратилась она к коту, — ты останешься дома с Маргаритой и будешь её развлекать. Заодно проследишь, чтобы здесь ничего не случилось.

Бальтазар мурлыкнул в ответ. Маргарита недовольно засопела, всем своим видом демонстрируя, что не желает терпеть этого самовлюблённого зануду. К сожалению, выбора у неё не было.

Рене сняла ведьминскую шляпу и забросила её на вешалку, стоящую недалеко от стола.

— Пойдём?

— До свидания, Маргарита, — попрощался Сиэль. — Уж извини, что тебе весь день придётся терпеть общество... — он не стал договаривать, чьё общество придётся терпеть Маргарите, та и так всё поняла — и раздражённо повела ушами на прощание.

Каток был закрытый и довольно большой. Внутри продавались воздушные шары, сахарная вата, мороженое, булочки, сосиски, сладкая газировка — и открытки с парой видов Цукербурга для приезжих. Коньки любых размеров можно было взять напрокат всего за пару монеток. Клара шла за руку с Сиэлем, стараясь не отставать, и восторженно оглядывала киоски с сахарной ватой, стойки, увешенные коньками, прислушивалась к разговорам. Её длинные тёмные волосы сегодня были аккуратно заплетены в две косы: Сиэль постарался. Он делал это очень ловко и быстро. Дедушка не умел плести косички, и обычно она сама, как могла, закрепляла волосы заколкой или носила распущенными с ободком.

— Я бы перекусил, — шепнул Сиэль Рене. — Смотри, как там красиво жарятся сосиски... — он сглотнул. — Я сегодня ещё не обедал.

— А я и смотрю, бедный мой душка совсем исхудал! — Рене состроила грустную рожицу, а потом захихикала. — Как же ты кататься будешь после еды?

— Я не буду, — заявил Сиэль. — Вы как-нибудь сами. Здесь страшно шумно, меня это крайне дезориентирует.

— Где ты только этих слов нахватался... Так не пойдёт. Ты покатаешься с Кларой. — Рене посмотрела на неё. — Вы ведь хотите покататься с Сиэлем, Клара? — спросила она строго.

Клара не сразу поняла, что обращаются к ней, совершенно заворожённая происходящим вокруг.

— Что?.. Да, конечно! — она даже подпрыгнула, и Сиэль невольно поморщился. Он любил Клару и не мог ей отказать, а это значило, что ему придётся принять участие в пытке на льду.

У Рене были свои коньки, очень хорошенькие (и, как подозревал Сиэль, зачарованные, поэтому она и чувствовала себя уверенно). Он арендовал коньки себе и Кларе, помог ей надеть и завязать их, а потом влез в них сам с таким видом, будто вместо сосисок его заставили съесть сырые грибы и сырую капусту брокколи (ни к тому, ни к другому особой симпатии он не питал).

На льду народу тоже было много, хотя не настолько, как в огромном холле; возникало ощущение, что некоторые приходили сюда не кататься, а поесть и просто провести время. Рене резво выписывала небольшие круги на другой половине. Сиэль вздохнул. Оставила его одного, хотя он предупреждал, что может дурно себя почувствовать. У него слегка закружилась голова.

— Вы же раньше никогда не катались, маленькая Клара? — спросил он, стараясь не обращать внимания на шум разговоров и громко играющую музыку.

Он всегда называл её маленькой, и ей это нравилось. Рядом с ним она и правда ощущала себя так из-за сильной разницы в росте. Когда ей было пять, она звала его «господин Башня», а он смеялся.

— Нет. — Она выглядела немного испуганной.

— Вы не бойтесь, — мягко произнёс Сиэль и осторожно помог ей выйти на лёд. — Я поддержу вас. Вы когда-нибудь видели, как катаются другие?

Клара кивнула.

— Да... Мы ходили сюда на представление... — она остановилась на секунду. — С мамой и папой. Очень давно. На мой день рождения. Мне тогда исполнилось четыре. — Клара подёргала себя за косички, чтобы не расплакаться.

Сиэль не знал её родителей, но сразу представил, как они сидят втроём на трибуне и с восхищением следят за выполнением трюков. У Клары в руках сахарная вата — дети любят сахарную вату. И она всё время отвлекается, чтобы взять в рот кусочек. Ему стало очень грустно.

— Я сейчас отпущу вас ненадолго, возьмитесь за ограждение. Смотрите, я покажу... — он проехал вперёд. — Может быть, взять вам помощника, маленькая Клара?

— Я справлюсь сама, — упрямо проговорила та. — Только, Сиэль, не отпускайте меня.

Она неуверенно выдвинула вперёд одну ногу, потом другую, подражая Сиэлю.

— Всё хорошо, — ободряюще сказал он. — У вас получается.

Они прокатились немного, потом повернули обратно, и Клара захотела отдохнуть. Она прижалась к бортику. От волнения она слегка дрожала.

— Вот видите, это несложно, — улыбнулся Сиэль. — Хотел спросить, вы уже почитали новый том эльфийских сказок?

Клара любила всё, что связано с эльфами, и Сиэль был этому очень рад.

— Да, я как раз хотела поблагодарить вас за ту красивую книгу, которую вы мне подарили... — смущённо начала она, но договорить не успела.

— Вы только посмотрите! — раздался неприятный визгливый голос рядом с ними. — Я уверена, этот остроухий урод украл ребёнка!

Сиэль вздрогнул. Ему захотелось в ту же секунду оказаться где-нибудь подальше отсюда. В глазах закололо, и будто стало нечем дышать. Да, некоторые прохожие до сих пор смотрят на него косо, а кто-то изредка отпускает комментарии, но Цукербург — не слишком большой город, и в нём осталось всего два книжных магазина, его «Островок книг» и лавка фрау Тильды, которая торгует любовными романами и журналами для дам. Все, кто читает книги, знают его, а читают в Цукербурге многие. То, что он услышал, было слишком. Сиэль обернулся. Визгливый голос принадлежал хорошо одетой женщине лет сорока; за руку она держала тощего мальчишку, который презрительно-злобно таращился на Сиэля. Лицо женщины исказила мерзкая гримаса.

— Среди бела дня! Что это такое! — продолжала визжать она. — Я позову служителя закона!

Сиэль хотел ответить, но Клара опередила его.

— Меня никто не крал, фрау, — проговорила она. — Сиэль — мой друг. Мы с дедушкой очень любим его магазин. Разве вы никогда не были в «Островке книг»?

Её голос звучал миролюбиво, но Сиэль увидел, что она даже перестала держаться за ограждение и сжала кулачки.

Тощий мальчишка покраснел.

— Кажется, папа там покупает мне журнал про приключения пиратов, — буркнул он матери.

— Новый номер должен прийти на днях, — сдержанно сказал Сиэль, чувствуя, как слабеют ноги, — но, пожалуй, я откажусь от подписки. Не думаю, что вам приятно иметь дело с остроухими уродами, которые в неизвестных целях крадут детей среди бела дня.

Женщина что-то еле слышно прошипела в ответ и потащила сына на выход. В этот момент к Сиэлю подъехала Рене.

— Что у вас случилось? — спросила она. — Я так хорошо покаталась!

— Ты бросила нас одних, и маленькой Кларе пришлось защищать меня от какой-то ненормальной, которая назвала меня остроухим уродом. Спасибо, Клара. — В ушах у него до сих пор звенел визгливый голос. Сиэль нервно накрутил прядь на палец, не замечая этого.

— Она сказала, что Сиэль меня украл! — Клара даже запыхтела от возмущения. — Сама уродина!

— В другое время я бы сказала, что приличным людям не стоит произносить такие слова, — ответила Рене. — Но сейчас... Как жаль, что я не успела подставить ей подножку.

— Чему ты учишь Клару! — ужаснулся Сиэль.

— Ты видел её раньше?

— Нет, но я знаю её мужа. Мне кажется, стоит вычеркнуть его из списка клиентов. Видимо, она настолько не в себе, что он даже не стал ей рассказывать, кто владелец магазина, где он покупает журналы. — Сиэль пожал плечами. — Ладно, не стоит уделять им слишком много внимания... Предлагаю сейчас же поехать в «Помадки мадам Плюмм».

До кафе отсюда было несколько остановок на трамвае, и Рене всю дорогу возмущалась тем, что произошло. Сиэль пытался её успокоить, потому что это порядком портило ему настроение. Клара прижалась к Сиэлю и молчала.

В «Помадках» было очень уютно. Приглушённый свет лился из-под светло-розовых абажуров, по обеим сторонам располагались столики с витыми ножками и небольшие диваны, негромко играл оркестр: мадам Плюмм поставила пластинку с вальсами. Она подошла к ним, чтобы взять заказ.

— Я всё прошу господина Сиэля снова поиграть нам на лютне, а он отказывается, — погорилась она. — Вы так чудесно играете!

— Благодарю вас, мадам Плюмм, — улыбнулся Сиэль. — Я обязательно как-нибудь снова возьму с собой лютню. Просто вы знаете... я люблю ваше кафе, потому что здесь можно отдохнуть — и хотя бы на пару часов перестать волноваться. А когда я играю, я всегда страшно волнуюсь... — он задумался на мгновение. — Мне как обычно, пожалуйста. И Рене. А для Клары принесите самый вкусный торт, какой у вас найдётся. Вы ведь любите торты, маленькая Клара? — подмигнул Сиэль. — Как я вас понимаю!

— Потанцуем пока? — предложила Рене, когда мадам Плюмм ушла варить кофе.

Она щёлкнула пальцами, и пластинка заиграла медленную вдумчивую музыку, которой ещё минуту назад на ней не было. Сиэль обнял Рене.

— В следующий раз будем кататься вместе, — сказала она. — Я давно не была на катке и слишком увлеклась... А ещё вам с Кларой надо купить свои коньки, чтобы я могла зачаровать их.

— Так и знал, что твои зачарованы! Только не раньше следующего месяца. Каток по-прежнему не внушает мне тёплых чувств, — Сиэль вздохнул. — Ты такая красивая... — он поцеловал её в лоб.

Клара мечтательно смотрела на них, а потом выбралась из-за стола.

— Можно, я потанцую с вами? — робко спросила она и обняла их.

Сиэль с улыбкой погладил её по голове. Мадам Плюмм вынесла поднос с кофе и замерла, наблюдая за ними. Потом смахнула слезу пухлой ручкой и стала аккуратно расставлять чашки.

Всю неделю мысли о выставке марципановых фигурок в Музее Странных Вещиц не давали Сиэлю покоя. К таким мероприятиям Сиэль относился двояко: он очень любил узнавать новое, чувствовать себя знающим, любил красивые изящные вещи, но количество возможных посетителей, странное освещение и своеобразное звуковое сопровождение приводили его в ужас. На выставках звук обычно обеспечивала одна и та же группа музыкантов: клавишные, ударные и певица с невероятно высоким повизгивающим голосом, выводящая такие рулады, что даже ушные затычки помогали не всегда.

В конце концов Сиэль собрался с силами и решил пойти туда вечером, в один из дней, когда музей был открыт допоздна, а работающая там смотрительницей и одновременно танцовщицей (она переходила из зала в зал, исполняя чудные танцы, часто не совпадающие с музыкой) маленькая Аквамарина могла составить ему компанию.

Многие считали Аквамарину очень странной: у неё были синие глаза, очень бледная кожа, а волосы, брови и ресницы — снежно-белого цвета. Она была маленького роста, ломкая и хрупкая; Сиэль не знал, сколько ей лет, но подозревал, что двадцать, которые она назвала ему в день знакомства несколько лет назад, оставались двадцатью уже очень долгое время. Она жила в Квартале Забытых Пуговиц вместе с братом-близнецом, таким же ломким и хрупким, хотя и очень высоким; Сиэль видел его раз в месяц, когда тот заходил за журналами: волосы острижены немного ниже подбородка, холодный взгляд, тонкие паучьи пальцы и мягкий вкрадчивый голос. Звали его Александр; он был цирковым артистом.

Маленькая нежная Аквамарина с косами вокруг головы, ножками танцовщицы и взглядом потерянного ангела чуть не стала поводом для серьёзной ссоры между Сиэлем и Рене. Конечно, Рене ничего не стоило приворожить его или заставить Аквамарину навсегда о нём забыть, но это было не в её правилах. А Сиэль не видел ничего предосудительного в том, чтобы дружить с Аквамариной; иногда он даже позволял ей расчёсывать его волосы гребнем, хотя не то чтобы это было приятно, ведь у неё были очень холодные пальцы.

Он считал, что обязан ей; иногда она проводила его на выставки даже в нерабочий день. У неё был ключ и доверие директора. Сиэль подумал бы, что она влюблена в него, если бы дело не ограничивалось гребнем — и единственным поцелуем (губы у неё тоже были холодные, закрытые и немного шершавые, а Сиэль не любил шероховатостей и неоднородных материалов на ощупь), который она ему подарила, когда он сказал, что она красиво танцует. Он и правда так думал. Иногда он брал с собой лютню и аккомпанировал ей, когда народу в музее уже почти не было.

Эльфы рождаются из лунного света, точнее, так гласит легенда; Сиэль не знал, как он появился, ему только казалось, что он был всегда. И если Рене стала для него родным привычным существом, которое ему нравилось греть и на чьи колкости он никогда не обижался, то нежная маленькая Аквамарина была ожившей фреской, почти произведением искусства, которое прекрасно — на расстоянии.

Сиэль сел в трамвай. Остановка «Улица Серебристых Облаков» осталась позади; до музея было не очень далеко. Полупустой трамвай мерно двигался по знакомым улицам, залитым золотистым фонарным светом. Сиэль любил Цукербург, любил тёплые вечера, такие как этот, полные неуловимой радости и покоя, улицы, освещённые фонарями на витых ножках, террасы кафе, увитые плющом. Он почти не слышал посторонних звуков, привычно пользуясь затычками, подаренными Рене, и мерное скольжение по вечернему городу в относительной тишине было прекрасно.

Тут Сиэль тревожно подумал, не забыл ли оставить Маргарите еды; вернуться домой он уже не успевал, поэтому можно было лишь надеяться, что крольчиха не слишком станет на него злиться, если он вдруг всё-таки забыл это сделать. Он постарался об этом не думать; мысли о Маргарите, когда он на несколько часов оставлял её одну, вызывали у него тревогу.

Подъезжая к музею (остановка называлась «Музей Странных Вещиц, Ратушная площадь»), Сиэль понял, что не оставил Аквамарине записку. Странный день сегодня, подумал он, я стал совсем рассеянный и всё забываю. По непонятной причине ему сделалось невыносимо грустно, и он медленно направился к кассе, правда, выдохнув с облегчением, что очереди почти нет.

— Билет на выставку марципановых фигурок, пожалуйста, — произнёс он перед мутноватым окошком.

Кассирша открыла рот и что-то сказала, но Сиэль её не услышал; потом извинился и достал из ушей затычки.

— У нас предусмотрен льготный билет для эльфов и других существ, подвергавшихся жестокому обращению со стороны людей, — проговорила кассирша заученный текст.

Сиэль почувствовал, что у него начинает кружиться голова; он не знал, что недавно директор музея решил ввести новую категорию льготных билетов. Сиэлю было неприятно и даже унизительно подчёркивание в очередной раз его отличий, хотя он и понимал, что это было сделано из благих намерений.

— Спасибо, я заплачу полную стоимость, — ответил он.

Кассирша пожала плечами и выдала ему небольшой квадратный билетик с рисунком площади на обратной стороне.

Он нашёл Аквамарину во втором зале и помахал ей; здесь были выставлены фигурки книжных персонажей. Пёстрое освещение и мелькание лиц, пусть посетителей и было мало, вызвали у Сиэля желание спрятаться в комнате, где Аквамарина обычно отдыхала. Он пристроился в углу у витрины, где шепталась белая сахарная парочка (кавалер явно хотел получить поцелуй, но дама грозила ему пальцем), резвились марципановые дети — и какой-то юноша играл на длинной дудочке.

— Почему не предупредил, что придёшь? — спросила Аквамарина, приблизившись к Сиэлю.

— Думал, что предупредил... У меня так бывает, — Сиэль смотрел куда-то в сторону.

— Ты сегодня странный, — сказала Аквамарина.

Сиэль смотрел на марципанового юношу с дудочкой, но мысли его были далеко. Он думал о том, как там Маргарита дома одна; о неприятности с билетом, которая в очередной раз напомнила ему, что он всегда будет для всех чужим. Инородным, как книжка с потрёпанным, расклеившимся корешком среди новеньких красавиц. У Рене сегодня вечером был срочный заказ, и она не смогла бы составить ему компанию, даже если бы он попросил... Он почему-то по ней соскучился.

— Прости, — тихо проговорил Сиэль. — Ты права. Я стал какой-то рассеянный.

— Пойдём в мою комнатку, — предложила Аквамарина, и её холодные пальцы легонько коснулись его запястья. Сиэль невольно отдернул руку. Чужие прикосновения, если это был кто-то, кроме Рене, Клары или Маргариты, вызывали у него желание тут же стереть их ластиком или смыть.

Они прошли через боковую дверь, скрытую за тяжёлым бархатным занавесом, и оказались в маленьком помещении, служившим Аквамарине гардеробной и местом для отдыха. Здесь пахло пылью, старым деревом и её странными духами — смесью роз и полыни. На столе в стакане стояла увядающая белая роза.

— Музыкантов сегодня нет, — сказала Аквамарина, усаживаясь на старый сундук. Она сняла туфли и начала растирать свои узкие, почти прозрачные ступни. — У них гастроли в Кауфенбурге. Ты не принёс лютню?

Сиэль покачал головой. Он сел на стул, чувствуя себя неловко из-за своего роста в тесноватом пространстве.

— Нет. Я просто хотел посмотреть на фигурки.

— Они прекрасны, правда? — Её голос звучал задумчиво. — Как будто застыли в своём самом счастливом мгновении. Кавалер всегда будет пытаться поцеловать даму. Дети всегда будут смеяться. А юноша с дудочкой... он всегда будет играть одну и ту же песню. Никогда не устанет, никогда не ошибётся.

Сиэль смотрел на неё. При тусклом свете лампы она казалась ещё более хрупкой и не совсем настоящей. Её белые косы, уложенные венцом вокруг головы, напоминали нимб.

— А ты не устала? — неожиданно спросил он. — Танцевать одно и то же? Жить среди застывших вещей?

Аквамарина подняла на него синие глаза.

— Каждый экспонат здесь — чья-то память, тоска или радость. Они согревают меня. Люди приходят и уходят, а они будут всегда. Как и ты.

Последние слова она произнесла так тихо, что Сиэль еле расслышал их. Он снова почувствовал неловкость.

— Пойдём, я покажу тебе ещё одну витрину, — вдруг оживилась Аквамарина и надела туфли. — В дальнем зале. Туда почти никто не заходит. Там... особенные фигурки.

Посетителей почти не осталось. Они прошли через несколько залов. Сиэль на ходу рассматривал экспонаты. Вот марципановый замок со съёмной крышей, внутри — крошечные фигурки придворных. Вот корабль с парусами из сахарной глазури. Почти ювелирная работа. Сиэль остановился у витрины с фигурками сказочных существ. Там был и эльф, играющий на лютне. Уши у него были менее острые, чем у Сиэля, а выражение лица — слащаво-мечтательное.

— Люди, — усмехнулся Сиэль.

— Что? — не поняла Аквамарина.

— Да ничего. Просто не видят главного.

Она повела его дальше, в самый маленький и тёмный зал. Свет здесь был приглушённым и будто исходил только из самих витрин.

— Вот, — сказала Аквамарина, останавливаясь перед высокой и узкой витриной. — Мои любимые.

Сиэль замер. В витрине, на тонких проволочках, были подвешены марципановые фигурки, изображавшие звёзды, крошечные кометы с сахарными хвостами. В центре — желтовато-оранжевое солнце, вокруг него, на разной высоте, висели маленькие шарики планет. Это было очень красиво и почему-то грустно.

— Кто это сделал? — тихо спросил Сиэль.

— Один старый художник. Он умер вскоре после того, как передал это музею. Говорил, что это его память о сыне-астрономе, который уехал далеко-далеко и не вернулся. — Аквамарина приложила ладонь к стеклу. Её пальцы оставили лёгкий след. — Наверное, он просто хотел, чтобы кто-то помнил о его сыне. А может быть, он был так одинок, что просто его придумал.

Сиэля охватило острое чувство одиночества. Оно как будто исходило от этих неподвижных небесных тел, запертых за стеклом навсегда. Он подумал о Рене, о Маргарите, о домашнем уюте.

Внезапно в зале погас свет. Воцарилась почти кромешная темнота, нарушаемая только слабым свечением лампочки где-то в коридоре. Сиэль вздрогнул и невольно сделал шаг назад.

— Не бойся, — тихо сказала Аквамарина. — Это иногда бывает. Сейчас свет вернётся.

Они стояли рядом в темноте. В слабом зеленоватом свете одинокой лампочки марципановые планеты обрели призрачное, какое-то неземное свечение. Казалось, они сейчас сдвинутся с места и начнут свой бесшумный ход.

— Знаешь, почему я привела тебя сюда? — шёпотом спросила Аквамарина. Её голос в темноте звучал иначе, более серьёзно.

— Почему?

— Ты не пытаешься меня разгадать. Все остальные смотрят и думают: «Кто это? Почему она такая странная?» Они хотят дать мне название, словно я вещь. Призрак, фея, больная девушка. А ты принимаешь всё во мне как данность. Ты видишь красоту и не стремишься завладеть ей.

Сиэль молчал. Он не знал, что ответить. Аквамарина была права. Он действительно об этом не задумывался. Она была его другом. Странным, холодным, немного печальным созданием. Как и он сам.

Свет загорелся снова. Аквамарина стояла, глядя на Сиэля, и на её бледных щеках горел лёгкий румянец.

— Спасибо, — просто сказал он. И это был единственно правильный ответ.

Она улыбнулась немного неуверенно.

— Хочешь, я потанцую? Без музыки. Только для тебя.

Сиэль кивнул. Она отошла на середину зала. Сделала глубокий вдох, закрыла глаза. А потом начала двигаться.

Она поднимала руки, и казалось, что её пальцы становятся ещё длиннее и сливаются с воздухом. Она кружилась, похожая на падающую снежинку, на призрака, вспоминающего свою земную жизнь. В её движениях была та же светлая грусть, что и в марципановых планетах. Красота, обречённая на вечность.

Сиэль смотрел, затаив дыхание. В этот момент он понял, что действительно любит её. Не так, как Рене — тепло, по-домашнему, как родное существо. А так, как любят далёкую звезду, недоступную вершину, старинную мелодию, которую уже никто не сможет правильно сыграть. Любовью, в которой нет желания обладать, а лишь тихая печаль и благодарность.

Танец закончился. Аквамарина замерла, опустив голову, словно сломанная марионетка. Потом подняла на Сиэля взгляд.

— Я устала, — просто сказала она. — Проводить тебя до выхода?

Он кивнул. Они молча прошли через все залы, теперь уже совершенно пустые. Только дежурный уборщик лениво протирал пол. У служебного выхода Аквамарина остановилась.

— Я буду ждать тебя снова, — сказала она, глядя куда-то в сторону.

— Я приду, — ответил Сиэль. Он хотел добавить что-то, но опять не нашёл слов.

Она кивнула, развернулась и скрылась в полутьме коридора, ведущего в её комнатку. Сиэль вышел на улицу. Ночь была тёплой и звёздной. Он отправился к трамвайной остановке, и мысли его были странно спокойны. Он вспоминал марципановые планеты, танец Аквамарины, её холодные пальцы. И понимал, что в его жизни, полной страхов и тревог, нашлось место и для этой хрупкой, холодной красоты. Она не согреет его, как Рене, не будет мурлыкать у него на коленях, как Маргарита. Но она напоминала ему, что мир огромен, странен и полон прекрасной печали.

Дома его ждала разгневанная Маргарита. Сиэль действительно забыл оставить ей ужин. Пришлось задобрить её двойной порцией любимого салата и долгими извиняющимися поглаживаниями. Пока крольчиха недовольно уплетала салат, Сиэль сидел у окна и смотрел на звёзды. Он думал о прекрасном марципановом мире Музея Странных Вещиц и о танцующей девушке. Ему было грустно, но это была очень светлая грусть, какую он иногда испытывал, дочитав хорошую книгу.

Где-то там, в стеклянной витрине, висели ненастоящие планеты. И где-то там, в Квартале Забытых Пуговиц, так же сидела у окна девушка с холодными пальцами и снежными волосами.

Сиэль лёг в постель, погасил настольную лампу, стоявшую на прикроватной тумбочке, и устроился поудобнее, чувствуя тёплый бок Маргариты у своей щеки. Вставил в уши специальные мягкие затычки, которые использовал для сна, и закрыл глаза.

Сиэль ходил взад-вперёд по комнате и никак не мог успокоиться. Потом садился в кресло и начинал раскачиваться туда-сюда. Потом снова принимался ходить. Маргарита немного недоумённо наблюдала за ним, устроившись на подушках рядом с креслом, как маленькая королева. Билеты, которые Аквамарина достала для него на выступление своего брата Александра, жгли ему карман. У Сиэля возникло стойкое ощущение, что они были каким-то образом зачарованы — и поэтому вызывали у его подкожный зуд. Почему Александр был цирковым артистом? Почему он не мог играть на лютне, читать стихи тихим голосом — или, что было бы лучше всего, выбрать путь мима? Тогда его выступления были бы бесшумны — и Сиэль мог бы вообще не думать о затычках. Но он думал. И боялся, что они его не спасут.

Он был в цирке давно, один-единственный раз, и у него остались не самые лучшие впечатления. Стоявшие там шум и гам были невообразимы. Литавры и трубы издавали такие зверские звуки, что у Сиэля готовы были лопнуть барабанные перепонки. Всё мелькало, переливалось на сто ладов, было красным, розовым, серебристым, очень блестящим. Кажется, он отсидел там несколько минут (максимум десять), с затычками в ушах, одновременно закрыв уши руками, и прищуренными глазами. Он пытался понять, почему никого вокруг не напрягает это невыносимое цветовое разнообразие, грохот оркестра, орущий голос раздувающегося от фальшивой радости конферансье и такие же фальшивые улыбки артистов, как будто приклеенные специально перед выступлением. Воистину, он никогда не сможет понять этих людей.

Сложность заключалась в другом. Добровольно Сиэль никогда не переступил бы порог внушительного здания со стеклянным куполом (хотя он не мог не признавать, что с точки зрения архитектуры цирк выглядел почти произведением искусства). Но он боялся обидеть и без того грустную Аквамарину, которая очень гордилась своим братом и хотела, чтобы Сиэль увидел его на сцене. А ещё он боялся разочаровать маленькую Клару, которая никто не была в цирке. Билеты на Александра стоили дорого, он считался лучшим акробатом, и господину Зауберу они были не по карману. Клара, наслушавшись рассказов Рене (вот уж спасибо, подруга), мечтала увидеть, как он парит под куполом цирка, почти невесомый и прозрачный. Она умоляла Сиэля отвести её в цирк. Он долго упирался, говорил, что её отведёт Рене, но это было бесполезно. Клара не понимала, почему ему так тяжело воспринимать грохот оркестра, почему атмосфера цирка приводит его в панику. Да и вряд ли по рассказам она представляла реальную суть вещей. Суета была ещё одним страшным врагом Сиэля. Спокойно сидеть в кресле с книгой, попивая чай из фарфоровой чашечки, расписанной лучшим художником по фарфору в Цукербурге, фрау Царт, вот как он хотел провести этот вечер, следующий — и тот самый, через две недели, когда должно было состояться выступление Александра.

«Вот запрусь дома и никуда не пойду, — подумал Сиэль, не замечая, что от нервов стал жевать собственные волосы. — Пусть делают, что хотят».

У эльфов, конечно, не бывает нервных срывов, как и аллергии (это мы уже выяснили), но Сиэль вдруг подумал, что за время, проведённое с людьми, мог вполне приобрести к этому досадную склонность.

Он достал из кармана конверт. Открыл его. Там лежало два золотисто-алых билета. Сиэль поморщился и вдруг заметил маленькую, сложенную вчетверо бумажку. Странно, что он не почувствовал её, когда брал конверт, ведь она явно создавала неоднородность содержимого. Потому что мог думать только о том, что ему предстоит выдержать. Совсем стал рассеянным в последнее время. Сиэль раскрыл бумажку и прочитал написанное витиеватым, но очень мелким почерком Аквамарины: «Приходи сегодня в цирк на репетицию. К девяти часам вечера. Обещаю, там будет тихо. Обязательно захвати лютню».

Что она ещё придумала? И почему нельзя было предупредить заранее? Сегодня вечером он планировал дочитать готический детектив! Сиэль прошёл на кухню и поставил чайник. Следовало срочно подкрепиться булочками со сливочным кремом. Кажется, в холодильной камере должна была остаться пара пирожных. И котлетки с пюре. Сиэль выдохнул. Еда всегда успокаивала его и настраивала на радостный лад.

Цирк находился в Квартале Забытых Пуговиц, где Аквамарина жила с братом. Ходила легенда, что там находится волшебная лавка, которая возвращает людям потерянные мелочи, в том числе, пуговицы. Только никто не знал её адреса. Тот, кого она выбирала, сам находил туда путь. В четверть девятого Сиэль вышел из дома. Он никогда не опаздывал и терпеть не мог, когда опаздывают другие. Может быть, в его распоряжении и была вечность, но это совершенно не значило, что вечность не должна подчиняться строгому расписанию.

Трамвай задержался ровно на двести десять секунд, за которые Сиэль, поднимаясь на цыпочки и опускаясь, успел прилично известись. Он устроился у окна. Переноска с Маргаритой, которую он сегодня решил взять с собой, чтобы не так сильно волноваться, была у него на коленях, футляр с лютней — на соседнем сиденье.

Сидевшая по правой стороне женщина шепнула соседке:

— Смотри, эльф едет играть куда-то. Тот, который держит книжный магазин.

— Я слышала, им очень много платят. Подумаешь, как будто люди не умеют играть на музыкальных инструментах.

— Те, кто слышал игру эльфов, говорят, что повторить это невозможно.

— Да мало ли что они говорят. Нужно лучше стараться.

Сиэль их, конечно, не слышал. Он всегда старался воспринимать чужие разговоры как некий фон, а в затычках и вовсе нельзя было разобрать, о чём идёт речь. Трамвай набирал скорость, подымаясь ввысь, и Сиэль крепче сжал переноску. Часть пути в Квартал Забытых Пуговиц пролегала над городом. Сиэль был неправильным эльфом и очень боялся высоты. Одновременно с этим он смотрел в окно, как зачарованный, не в силах оторвать взгляд. Маленькие дома, словно книжная миниатюра, вымощенные дорожки, розовые сады, кондитерские, пекарни. Промелькнул и исчез внизу Музей Странных Вещиц. Город, как будто не совсем настоящий, сошедший с книжной иллюстрации.

Механический женский голос объявил: «Архив Утерянных Воспоминаний». Из туманного облака возникла платформа. На остановке вышли женщины, обсуждавшие Сиэля. Он знал, что ехать ещё две остановки.

Трамвай плавно устремился вниз, и Сиэль оторвал взгляд от окна, чувствуя лёгкую тошноту. Остановка «Архив Утерянных Воспоминаний» всегда вызывала в нём смутную тревогу. Он старался не думать о том, какие именно воспоминания там архивируют.

Переноска на его коленях слегка шевельнулась. Маргарита, кажется, тоже встревожилась. Сиэль приоткрыл крышку и почесал крольчиху за ухом.

— Скоро приедем, — сказал он.

«Квартал Забытых Пуговиц, Витражная улица», — равнодушно возвестил механический голос.

Сиэль вышел, бережно неся переноску и футляр. Здешний вечерний воздух пах иначе, чем на его остановке: пылью, старым деревом и сладковатой дымкой. И фонари здесь были другие: высокие, с матовыми стеклянными шарами на верхушке, которые отбрасывали белое свечение, изображая лунный свет.

Цирк возвышался в конце улицы, и Сиэль замер, разглядывая его, словно впервые. Стеклянный купол таинственно мерцал. Боковая дверь для служащих была приоткрыта. Сиэль помедлил, потом глубоко вздохнул и вошёл внутрь.

Внутри было очень тихо. Эта тишина вдруг показалась ему почти осязаемой, словно к ней можно было прикоснуться пальцами. Огромное пространство арены, окружённое тёмно-бархатными креслами, будто поглотило все звуки. Сквозь стекло купола были видны звёзды. А может быть, Сиэлю этого просто очень хотелось. Он положил переноску и футляр на пару ближайших кресел (из переноски донёсся неодобрительный шорох), вынул из ушей затычки и спрятал их в специальный чехол.

— Ты пришёл, — сказал тихий, чистый голос.

Аквамарина вышла из тени. Сейчас она казалась ещё более маленькой и хрупкой. Она была в простом сером платье, а её распущенные белые волосы светились в полумраке.

— Не смог тебе отказать, — тихо ответил Сиэль и улыбнулся. — А где оркестр?

— Брат не хочет репетировать под этот грохот. Говорит, это мешает ему слышать внутреннюю музыку.

— А где он?

— Наверху. — Аквамарина подняла глаза к куполу.

Сиэль проследил за её взглядом. Под самым куполом, на тончайшей проволоке, невидимой снизу, стояла высокая худая фигура. Александр был одет в чёрное, и его длинные волосы, забранные в высокую причёску, такие же белые, как у сестры, тоже слегка светились, высвечивая бледное лицо, красивое и тонкое, как у какого-нибудь принца.

— Александр, — позвала Аквамарина. — Сиэль здесь.

Александр сделал шаг. Потом ещё один. Он шёл по проволоке так, словно это была широкая мостовая; прямой, как струна, он не смотрел под ноги и не раскидывал для баланса руки. Он спустился по невидимой, таявшей в полумраке лестнице, и каждое его движение было настолько плавным и выверенным, что он казался марионеткой, ведомой гениальным кукловодом. Как и его сестра во время танца.

Через минуту он стоял перед Сиэлем. Александр был немного ниже его ростом, но казался очень высоким из-за сильной худобы и осанки. Его лицо было почти копией лица Аквамарины (или, может быть, это он был задуман первым, а она лишь была его копией, кто разберёт) — те же тонкие черты, ледяные синие глаза, — только лишённое лёгкой печали. Он был совсем отстранённым, холодным, даже немного презрительным. Александр внимательно, без улыбки, смотрел на Сиэля.

— Значит, ты согласен играть, — сказал он. Голос у него был низкий, вкрадчивый. — Сыграй мне что-нибудь.

Сиэль немного растерялся, хотя в глубине души и догадывался, зачем Аквамарина его позвала. 

— Что именно?

— То, что чувствуешь. Здесь и сейчас. — Александр сделал широкий жест рукой.

Сиэль открыл футляр и бережно достал лютню. Она была его другом — не меньше, чем Рене или Аквамарина. Может быть, она была ему даже ближе. Более родной и понятной. Она многое отдавала ему и ничего не требовала взамен, кроме того, чтобы он только играл на ней.

Сиэль сел на край арены, свесив ноги, и прикоснулся к струнам, будто забыв о существовании Александра и Аквамарины, которая села совсем рядом.

Первые звуки были робкими, но потом из ниоткуда появилась мелодия, увлекающая Сиэля за собой — задумчивая, полная тихой тоски и светлой печали. Он играл о собственных страхах, неловкости, инаковости; о холодной красоте марципановых планет и тепле спящей крольчихи. Он играл о себе.

Когда Сиэль закончил, Александр несколько мгновений стоял неподвижно, закрыв глаза. Потом открыл их и посмотрел на Сиэля.

— Да, — сказал он. — Это именно то, что я хотел. Ты будешь моим соавтором.

Он взмахнул рукой, и где-то высоко под куполом зажглись несколько прожекторов, выхвативших из темноты трапеции, кольца.

— Сейчас я покажу отрывок моего номера, а ты играй.

Александр отступил на несколько шагов, потом разбежался и легко, без видимого усилия, взлетел вверх, ухватившись за спущенную трапецию. Он повис на ней на одних руках, прямой, как стрела. Сиэль вздохнул и снова коснулся струн. На этот раз музыка была несколько другой — трепетнее, тоньше. Она вторила движениям Александра, его полёту, его ловкости, его невероятному таланту.

Александр отпустил руки и несколько секунд, которые показались Сиэлю почти бесконечными, словно парил в воздухе. Потом поймал следующую трапецию правой рукой. И в эти застывшие несколько мгновений Сиэль взял высокую звенящую ноту, которая задрожала — и отзвук её растаял, как будто её и не было никогда.

Александр двигался в странном гипнотическом ритме, то замедляясь, то вдруг взлетая в очередном акробатическом трюке. Сиэль своей музыкой следовал за ним. Он играл о лёгкости, которая рождается из абсолютной власти над каждым движением, о свободе на грани падения, о холодной красоте полёта.

Аквамарина сидела неподвижно, не сводя с Александра глаз, и на её бледном лице было выражение, которого Сиэль никогда раньше не видел. Она была невыразимо счастлива.

Внезапно Александр, совершив серию немыслимых вращений на кольце, стремительно полетел вниз. Сиэль оборвал игру, чувствуя, как ужас сдавливает виски. Но за секунду до того, как Александр должен был удариться о манеж, он плавно выпрямился и бесшумно приземлился на носки. Его дыхание было ровным.

— Ты остановился, — заметил он, глядя на Сиэля.

— Я… — У Сиэля не получалось подобрать слова. — Ты мог разбиться.

— Я всегда так делаю, — равнодушно ответил Александр. — В этом и суть. Зрители должны поверить, что сейчас случится страшное. А ты своей музыкой должен только усиливать это ощущение. А потом музыка должна превратиться в полёт.

Сиэль, у которого ещё дрожали руки, кивнул. Это было страшно, почти невозможно, и в этом была какая-то странная, искажённая красота.

— Через две недели, — сказал Александр, подходя ближе. Его лицо в свете прожекторов казалось высеченным из мрамора. — Только я и твоя музыка. Всё должно быть идеально. Точно. Выверенно. Сестра говорила, что стремление к точности у тебя в характере.

Сиэль посмотрел на свою лютню, на Аквамарину, которая застыла изящной марципановой куклой, на переноску, откуда доносилось недовольное сопение Маргариты, уставшей от непонятной полутьмы и странных звуков.

Сиэль думал о том, что боится толпы, сотен незнакомых, алчущих зрелища лиц; боится провала. Боится, что его музыка разобьется на тысячу осколков вместе с гениальным акробатом, который словно был сделан из мрамора или из стекла.

— Да, — сказал он. — Всё должно быть идеально.

Улыбка тронула губы Александра, и вдруг он стал совершенно другим, словно охваченный небесным сиянием. И его холодная странная красота неожиданно оказалась чарующе-прекрасной. Но потом он перестал улыбаться — и наваждение исчезло.

— Надеюсь, у тебя получится прийти завтра. В это же время. Нужно репетировать падение.

Аквамарина положила руку Сиэлю на плечо. Он слегка вздрогнул от её прикосновения.

— Спасибо, — тихо сказала она. — Это будет восхитительно.

Сиэль, возвращая лютню в футляр, снова оглядел огромное тёмное пространство цирка. Купол, над которым мерцали звёзды. Высокую одинокую фигуру, которая вернулась под самый свод.

Сиэлю было страшно. Но к этому прибавилось что-то ещё — щемящее, острое предвкушение. Как перед чтением книги, от которой, ты это знаешь, невозможно будет оторваться, даже если она окажется очень жуткой.

Сиэль взял переноску, почувствовав, как Маргарита тут же устроилась поудобнее, всеми силами показывая, что с неё достаточно приключений на сегодня.

В одиннадцать они вернулись домой. Маргарита, едва он выпустил её из переноски, гордо проследовала к своей миске, демонстративно повернувшись к Сиэлю задом, чтобы дать ему понять, как сильно она пострадала от его артистических экспериментов. Он, как бы извиняясь, мелко нарезал ей яблоко — её любимое лакомство. Крольчиха смягчилась и принялась уплетать ужин, а Сиэль ел медленно, всё ещё слыша ту самую музыку и вспоминая, как Александр летел вниз.

Две последующие недели были очень напряжёнными. Каждый вечер Сиэль отправлялся в цирк. Он перестал брать с собой Маргариту; крольчиха, судя по виду, была только рада. Рене, узнав о предстоящем выступлении, сначала не поверила, а потом стала звонить каждый вечер после одиннадцати и терзать Сиэля вопросами, чем очень его раздражала. Она выпытывала каждую деталь, добродушно посмеивалась над его страхами, а в конце разговора всегда говорила: «Я знала, что ты справишься, душка». От этих слов становилось немного теплее, но вместе с тем страшнее. Теперь он боялся подвести не только Александра, но и её доверие. Иногда в трубке были слышны комментарии её кота Бальтазара: что-то про «остроухого друга», как обычно, но Сиэля это не волновало.

Александр требовал полного слияния звука и движения. Они отрабатывали каждый трюк по десять раз, пока Сиэль не начинал ощущать его кожей и не научился предчувствовать малейший жест руки. Музыка менялась: то была задумчивой и полной трепетной тоски, то становилась напряжённой, с резкими пассажами, которые сменялись внезапными звенящими паузами. Сиэль учился подготавливать тишину. Ту самую тишину, что должна была заполнить пространство во время падения.

Александр почти не разговаривал. Его замечания были краткими: «слишком поздно», «рано», «здесь нужно другое звучание, поищи». Аквамарина всегда сидела в первом ряду, заворожённая; её холодные пальцы перебирали складки платья в такт музыке. Иногда Сиэль ловил на себе её взгляд — полный немой, почти болезненной гордости. За брата и за него самого.

И вот настал тот вечер. Сиэль оставил Маргариту дома с тройной порцией угощения и строгими наставлениями Бальтазару присмотреть за ней; тот, к слову, был невероятно счастлив провести несколько часов в обществе крольчихи, но делал вид, что это его совершенно не интересует — и согласился он якобы только под давлением Рене. Сиэль надел простой тёмно-зелёный костюм — ничего лишнего. Лютня была отполирована до блеска.

У служебного входа его ждала Аквамарина. Она была в лёгком серебристом платье, похожая на тоненького призрака, который затерялся среди цирковых декораций.

— Рене и Клара уже здесь, — тихо сказала она.

— Хорошо, что я не забыл отдать им билеты. — У Сиэля похолодело внутри, но он старался отвлечься.

Сиэль прошёл за кулисы. Из-за тяжёлого бархатного занавеса доносился нарастающий гул толпы. Сиэль поморщился, как от боли. Он судорожно полез в карман за затычками, но остановился. Нет. Сегодня нельзя. Он должен слышать каждый шорох, каждый вздох в этом зале, должен чувствовать его ритм. Он должен слышать свою музыку и малейшее движение Александра.

Александр стоял в тени, уже готовый к выходу. В чёрном блестящем костюме, который идеально контрастировал с мраморной бледностью его лица, он казался не человеком, а ожившей скульптурой. Александр посмотрел на Сиэля.

— Ну что, ты готов?

— Нет, — признался Сиэль.

— Вот и отлично, — без тени улыбки сказал Александр.

Конферансье задорно объявил их; оркестр, который был нужен для следующих номеров, сейчас терпеливо хранил молчание. Раздались громкие аплодисменты. Сиэль закрыл глаза и прижал к себе лютню, стараясь унять панику, растущую в груди. Наконец настала почти полная тишина.

Сиэль вышел на освещённую часть манежа. Свет софитов почти ослепил его. Он готов был рвануть обратно за кулисы; руки дрожали, в горле нарастал ком ужаса. Зачем он согласился? Разве не знал, что обстановка цирка, этот жуткий свет парализуют его, отнимут способность нормально мыслить и играть? Сиэль различил в первом ряду маленькую фигурку Клары, которая вцепилась в подлокотники кресла, и чуть дальше — Рене. Она не махала ему, не улыбалась. Просто смотрела. И этого, кажется, было достаточно.

Сиэль сел на приготовленный табурет в углу сцены, поставил ногу на небольшую скамеечку и положил лютню на колено. Он больше не смотрел в зал. Сиэль закрыл глаза и коснулся струн. Первые ноты прозвучали тихо, настороженно. Мелодия была знакомой — той самой, с первой репетиции, — но теперь в ней не было тоски. Были тихая печаль, хрустальная хрупкость, робкое ожидание. И сам Александр под куполом не был человеком; он был тенью, продолжением звука, сотканный из самой музыки.

Что было дальше, Сиэль помнил смутно, словно всё происходило во сне. Он как будто раскололся надвое. Одна его часть видела только Александра. Каждый взлёт, каждое вращение, каждое мимолётное движение находили отклик в его музыке. Другая с ужасом слушала гул зала, сменяющийся мёртвой тишиной, которую нарушали восторженные шепотки. Он видел, как Клара вскочила с места; Рене тут же усадила её обратно. Видел, как Рене неотрывно смотрела то на него, то на парящую под куполом фигуру, и на её лице было сосредоточенное строгое выражение, которое бывало у неё за работой.

Настал момент падения. Александр, исполнив ряд невероятных трюков на кольце, сорвался. Как будто на самом деле. Его тело камнем устремилось вниз. В зале кто-то вскрикнул. Сиэль почувствовал, как ледяная волна прокатилась по спине. Его пальцы сами, помимо воли, выдали пронзительный диссонанс — и струна лопнула. Александр, за долю секунды до необратимого, плавно выпрямился в воздухе и бесшумно ступил на манеж ровно в центре светового круга. Он стоял неподвижно, бесстрастно глядя на зал, а звук лопнувшей струны ещё дрожал в огромном пространстве цирка.

Несколько секунд длилась абсолютная прекрасная тишина, такая долгожданная для Сиэля. Потом её разорвали аплодисменты и крики «Браво!». Свет зажёгся. Сиэль сидел, не двигаясь. У него дрожали колени, а пальцы онемели. Не было даже сил закрыть уши; крики парализовали его. Александр улыбнулся залу — той самой улыбкой, которая стирала границы между ним и остальным миром, превращая его из холодной статуи в кого-то близкого и понятного. Потом он сделал шаг к Сиэлю, поклонился ему — и взял его за руку, поднимая с табурета.

К ним прорвалась Клара. Её глаза были полны слёз и восторга.

— Это было… это было как в сказке! Я думала, он сейчас… а вы… — Она не могла говорить, просто порывисто прижалась к Сиэлю, а потом потянулась к Александру.

Рене подошла вслед за ней и просто обняла Сиэля, ничего не говоря. Но ему и без слов стало тепло и спокойно. А маленькая хрупкая танцовщица стояла чуть поодаль, и по её бледному, как у брата, лицу катились слезинки. Она смотрела на Александра, и в её синем взгляде был весь их особый замкнутый мир.

Суббота в этот раз выдалась безрадостной. Это была настоящая катастрофа. Если бы не игра на лютне и редкие заказы на реставрацию книг, Сиэль в скором времени вполне мог бы считать себя разорившимся. Продажи за последний месяц упали чуть ли не в два раза — и это с его человеколюбивыми ценами! Конечно, были постоянные покупатели: фрау Тайге с подпиской на литературный журнал, где по-прежнему выходили остросюжетные рассказы, а недавно стали печатать и готические детективы с продолжением, поэтому Сиэль, испытывая странный стыд, стал заказывать два экземпляра. Клара ждала уже пятый том эльфийских сказок, который планировался на будущей неделе. Фрау Царт, та самая художница по фарфору, когда-то подарившая Сиэлю прелестный чайный сервиз, расписанный её рукой, заказала несколько научных работ по истории философии (все вместе они стоили целое состояние).

И всё-таки продажи ужасно упали. Сиэль решил наведаться в другой книжный магазин, «Островок книг» фрау Тильды. Он и предположить не мог, что фрау Тильда, прилавки которой всегда были заполнены любовными романами и журналами для дам, может составить ему конкуренцию. Её розово-белоснежный магазинчик с яркой розовой вывеской, при виде которой у Сиэля всегда возникало желание стереть это зрелище из памяти, находился в Квартале Негаснущих Фонарей на третьей улице. Рене жила на четвёртой в том же районе. По субботам, как мы помним, Сиэль навещал Рене. Конечно, он не любил отклоняться от привычного маршрута: дом, остановка «Улица Серебристых Облаков», место у окна в середине травмая по левой стороне (не забыть про затычки, чтобы не слышать разговоров и трамвайного радио), сорок две минуты в пути, остановка «Квартал Негаснущих Фонарей. Конечная», пятнадцать минут пешком, дом Рене. Хорошо, что хотя бы район тот же.

— Ну что, Маргарита, — вздохнул Сиэль, глядя на крольчиху, важно восседающую в кресле, — нас с тобой ждёт очередное небольшое приключение.

День определённо не задался. Трамвай опять опоздал (в этот раз на двести пятьдесят секунд), радио там играло как будто громче обычного, то самое место у окна оказалось занято (народу в субботу всегда было немного, почему заняли именно его?). Вдобавок ко всем неприятностям, которые обрушились на Сиэля, едва он вышел на конечной, начался дождь. К счастью, сегодня он взял с собой специальный рюкзак, в котором носил зонтик, однако дождь очень его разозлил. Идти с рюкзаком за спиной, переноской в одной руке и зонтиком в другой было очень неудобно; при попадании капель на лицо Сиэль морщился, не испытывая к воде, падающей с неба, никакой тактильной приязни.

Через десять минут он уже был в «Островке книг». Разместил зонтик в подставке у порога. К нему подбежала радостная сотрудница, с такой же словно приклеенной улыбкой, какая была у конферансье в цирке.

— Добрый день! — громко и очень радостно произнесла она. — Мы рады видеть вас в лучшем книжном города! Меня зовут Кристина — и сегодня я буду вашим помощником.

Сиэль всё ещё оставался в затычках. Он недоумённо смотрел на сотрудницу, совершенно не понимая, зачем она так широко открывает рот и так отчаянно жестикулирует. Он засомневался, но всё-таки решил вытащить затычки.

— Извините, я вас не слышал, — тихо сказал он. — Дело в том, что я плохо переношу уличные шумы, поэтому...

— Добрый день! — ещё громче продолжала сотрудница. — Мы рады видеть вас в лучшем книжном города! Сегодня я буду вашим помощником!

— Вы меня перебили, — произнёс Сиэль. — Пожалуйста, не надо так кричать, у меня отличный слух. Просто я не переношу уличные шумы, поэтому пользуюсь затычками. Я не успел их снять, когда зашёл в магазин.

Сотрудница продолжала счастливо улыбаться.

— Я поняла вас. У вас есть некоторые проблемы со слухом. Не волнуйтесь, я могу говорить ещё громче!

— Я не волнуюсь, — очень вежливо сказал Сиэль. — И у меня нет совершенно никаких проблем со слухом. А у вас, наверное, возникли некоторые сложности с пониманием моих слов. Спасибо, но я не нуждаюсь в вашей помощи. Я способен сам выбрать книги, которые меня интересуют.

Судя по выражению лица, сотрудницу несколько озадачили его слова. То ли она посчитала их очень наглыми, то ли вообще не поняла, о чём идёт речь.

Сиэль прошёл мимо неё в следующий зал. Фрау Тильда и правда вознамерилась переманить всех его клиентов. Она даже умудрилась достать коллекционное издание пятого тома эльфийских сказок раньше него самого! Теперь фрау Тильда торговала книгами почти на любой вкус. Цены у неё были не то чтобы ниже, чем у Сиэля (куда уж ниже), зато по магазину с милой улыбкой сновали три сотрудницы, предлагая покупателям помощь и завлекая их викторинами: «Ответь на пять вопросов и узнай, какой роман тебе больше всего подходит», «Какой ты персонаж из классики мировой литературы?» и «Выиграй соревнование на знание романов Эрнеста Лайонелла-младшего и получи собрание его сочинений в подарок». Да, это совершенно расходилось с представлениями Сиэля о том, каким должен быть книжный магазин (и вкусы его владельца). Вдруг он заметил в углу у дальних полок фрау Тайге. Она закрывала лицо большой книгой с яркой цветной обложкой и изо всех сил старалась делать вид, что её здесь нет.

— Добрый день, фрау Тайге, — Сиэль подошёл к ней. — Не ожидал увидеть вас здесь.

— Я... Вы... — Она была в замешательстве. — Поймите, господин Сиэль, я очень уважаю вас и люблю ваш магазин, но фрау Тильда... Представляете, здесь можно выпить кофе, сыграть в игру по любимой книге и даже выиграть приз!

Фрау Тайге сейчас была похожа на довольную маленькую школьницу, которая получила за отличную успеваемость шоколадную медаль.

— Для того, чтобы выпить кофе, существуют кофейни и кондитерские, — сдержанно ответил Сиэль. — А викторины по любимым книгам... Теперь понятно, почему мой магазин оказался на грани разорения. Всё это, конечно, весьма занимательно, но, боюсь, я недолго смогу противостоять находчивости фрау Тильды. Всего доброго, фрау Тайге.

— Господин Сиэль, вы не обиделись? — участливо поинтересовалась та.

— Нет, что вы... Фрау Тильда, по всей видимости, лучше знает, что требуется людям.

У него опять начинался подкожный зуд, как всегда, когда его что-то крайне беспокоило и раздражало. На улице Сиэль почувствовал себя лучше и направился к дому Рене.

Он шёл по мокрой брусчатке Квартала Негаснущих Фонарей и ни разу не обернулся. Ему казалось, если он обернётся, то увидит, как яркая розовая вывеска «Островка книг» насмешливо подмигивает ему вслед, а фрау Тайге за витринным стеклом уже пьёт свой кофе и увлечённо отвечает на вопросы викторины «Узнай себя в героине любовного романа».

Он не имел права обижаться на милую фрау Тайге. Она всего лишь была неравнодушна к маленьким радостям. Он не мог осуждать фрау Тильду за то, что она лучше знает потребности клиентов. Он сам выбрал другой путь — и мог либо следовать ему, либо уступить дорогу удачливой сопернице.

Да, он просто хотел, чтобы книги были доступны. Чтобы их брали в руки, нюхали страницы, глазели на корешки и тихо спорили о прочитанном. И чтобы в магазине никогда не было слышно победных воплей участников викторины.

— Я устал, Маргарита, — тихо сказал Сиэль, глядя на переноску.

Крольчиха шевельнулась.

— Думаешь, мне пора закрывать магазин? — спросил Сиэль. — Может быть, людям и правда нужны не книги, а развлечения? Может быть, я просто… старомодный?

Маргарита не ответила. Ей очень хотелось поскорее добраться до дома Рене, где всегда было тепло, сухо — и где её обязательно кормили измельченным миндальным печеньем.

Сиэль вздохнул и прибавил шаг. Рене открыла дверь ещё до того, как он успел постучать.

— Я увидела тебя в окно, — сказала она, забирая у него мокрый зонтик и переноску. — У тебя такой вид, будто тебе пришлось продать лютню.

— Почти, — ответил Сиэль, снимая плащ.

— Кофе будешь?

— Спасибо, лучше чай, — сказал Сиэль, снова представив, как фрау Тайге довольно пьёт кофе в «Островке книг». — И булочку с кремом. Или две. А лучше три.

Рене только покачала головой и ушла на кухню. Сиэль пошёл за ней, чтобы вымыть руки, а потом вернулся в гостиную и опустился в кресло. Маргариту выпустили из переноски — и теперь она с достоинством восседала на ворохе газет, не реагируя на приветственные выпады «подплывшего» к ней Бальтазара.

— Так что случилось? — Рене вернулась с подносом. Булочки с кремом выглядели невероятно аппетитно, а от фруктового чая шёл прекрасный аромат. Сиэль с нетерпением потёр руки, но потом снова погрустнел.

— Магазин разоряется, — печально сказал он, принимаясь за первую булочку.

Рене сидела напротив, поджав под себя ногу, и молча ждала продолжения. Пятьдесят лет дружбы научили её, что Сиэль непременно расскажет всё доходчиво и подробно, если не перебивать его и вовремя подливать чай.

— У фрау Тильды викторины, — продолжал Сиэль. — И кофе. И сотрудницы, которые говорят «добрый день» с фальшивой радостной улыбкой, не понимая ни слова из того, что ты им говоришь. Она достала новое коллекционное издание раньше меня.

— Какой кошмар, — серьёзно кивнула Рене.

— Фрау Тайге теперь тоже ходит туда. Фрау Тайге, которая десять лет подряд, приходя за очередным номером, рассказывала мне сплетни, от которых мне хотелось заткнуть уши и убежать. Она стояла там с книжкой и делала вид, меня не существует.

— Предательница!

— Я не виню её, — Сиэль отложил надкусанную булочку. — Я вообще никого не виню. Просто… — Он провёл рукой по лицу. — Наверное, я и правда не понимаю, что нужно людям. Я думал, им нужны книги. А им нужен праздник. Спектакль. Бесплатный кофе.

Рене молчала, помешивая ложечкой в своей чашке. Бальтазар, утомлённый равнодушием Маргариты, подплыл поближе и устроился на спинке кресла; его прозрачный хвост лениво покачивался в воздухе. Потом Рене поднялась, подошла к старому дубовому шкафу и достала с верхней полки небольшую коробочку. Обычную, деревянную, без всяких украшений.

— Это я приготовила тебе на день рождения, — сказала Рене, ставя коробочку на стол перед Сиэлем. — Но, кажется, сейчас это нужнее.

Сиэль осторожно приподнял крышку. Внутри, на бархатной подушечке, лежал маленький стеклянный флакон. Чернила в нём были густые, медового цвета, и в самой глубине мерцали золотые искры.

— Это волшебные чернила, — сказала Рене таким будничным тоном, словно сообщала, что у неё закончился сахар. — Они оживляют нарисованное на несколько минут. Потом рисунок снова становится просто рисунком.

И без того большие глаза Сиэля от удивления стали ещё больше.

— Я хочу, чтобы ты создал маленьким читателям настоящую сказку, — улыбнулась Рене. — Ты говоришь, людям нужен праздник. А ты не выносишь шума, фальшивых улыбок и викторин. Так устрой свой праздник. Такой, какой нужен тебе самому.

Сиэль снова посмотрел на флакон. Золотые искры внутри еле заметно переливались.

— Живые иллюстрации, — медленно проговорил он. — Для детских чтений… Я читаю вслух, а нарисованные герои оживают. Ненадолго.

— Именно, — кивнула Рене. — И никаких сотрудниц с приклеенными улыбками.

— И никакого кофе, — отозвался Сиэль.

— И никакого кофе, — великодушно согласилась Рене. — Если уж ты так решил…

Сиэль улыбнулся. Впервые за этот долгий и дождливый день.

Следующие пару дней Сиэль почти не спал. Рене не учла главного: они оба не умели рисовать.

— Это я упустила, — сокрушалась Рене, глядя на его первые попытки. — Надо было сразу спросить, есть ли у тебя художественный талант.

— У эльфов редко бывают способности к рисованию, — недовольно буркнул Сиэль, разглядывая непонятное существо на бумаге. Нарисовать мышку у него так и не получилось.

— Я заметила. Можно попробовать наколдовать рисунок… Или попросить фрау Царт. Вы ведь иногда общаетесь?

— Аквамарина, — сказал Сиэль. — Точно. Она как-то принимала участие в создании декораций. Как я мог забыть…

— Можно отправить ей послание с Бальтазаром, — произнесла Рене. — Он, конечно, будет возмущаться, что это ниже его достоинства…

Аквамарина приехала на следующий день. Одна, без брата, как всегда немного печальная — и с небольшой кожаной папкой в руках. Сиэль редко видел её при дневном свете — и удивился тому, что за пределами сумрачных залов Музея Странных Вещиц она выглядит ещё более хрупкой и прозрачной.

— Здесь прохладно, — сказала Аквамарина, оглядывая гостиную. Она давно не была здесь. Маргарита, устроившись в кресле, окинула гостью подозрительным взглядом, но, кажется, успокоилась, когда поняла, что Аквамарина не собирается её гладить.

— Я включу обогреватель, — засуетился Сиэль. — Ты будешь чай? С сахаром или без? Может быть, булочку?

— Можно просто воды? — попросила Аквамарина. — И покажи, что нужно сделать.

Он разложил на столе неумелые эскизы, которые они с Рене немного доработали при помощи её магии. Дракон, охраняющий спящую принцессу. Кот в сапогах. Эльф, играющий на лютне (этот рисунок они переделывали шесть раз — и Сиэль всё равно остался недоволен). Снежная королева.

Аквамарина молча рассматривала листы. Её тонкие, почти прозрачные пальцы касались бумаги, и Сиэль вдруг подумал, что с ней очень легко молчать.

— Я могу нарисовать иллюстрации за два дня, — сказала она наконец. — Акварелью. Но тебе придётся рассказывать мне сказки, пока я работаю.

— Какие сказки? — растерялся Сиэль.

— Любые. Я люблю, когда ты рассказываешь или читаешь вслух.

На два дня его маленькая квартира превратилась в художественную мастерскую. Аквамарина сидела за столом у окна; её тонкая рука выводила на бумаге изящные линии, а Сиэль читал. Эльфийские легенды, готические детективы, отрывки из приключенческих романов. Иногда он сбивался, засматриваясь на то, как под её пальцами рождается настоящий дракон — не тот, какого он пытался изобразить, а живой, с переливающейся чешуёй, умным взглядом и едва заметной усмешкой.

— Почему он улыбается? — спросил Сиэль.

— Потому что знает какую-то тайну, — ответила Аквамарина, не отрываясь от рисунка. — Которую никому не расскажет.

Маргарита, вопреки обыкновению, не выказывала недовольства. Она устроилась на подоконнике рядом с Аквамариной и сонно щурилась на солнце, изредка поводя ушами. Кажется, она тоже признала в этой странной девушке с белыми волосами родственную душу — тихую и замкнутую.

Вечером второго дня Сиэль просматривал готовые иллюстрации, не веря своим глазам.

— Это же настоящее искусство.

Аквамарина устало улыбнулась, пряча кисти в пенал.

— Это просто рисунки. Волшебство возникнет благодаря чернилам Рене и твоему голосу.

Она уехала на трамвае, отказавшись от ужина и от предложения переночевать в гостиной. Сиэль стоял у окна и смотрел, как её тонкая фигурка растворяется в тёплых сумерках. Маргарита ткнулась носом в его ладонь — утешительно, почти нежно.

— Она странная, да? — тихо спросил Сиэль у крольчихи. — А ещё очень красивая и талантливая.

Маргарита фыркнула. Ей всё равно больше нравилась Рене.

Когда они раскладывали иллюстрации в читальном уголке, Рене спросила:

— Ты уверен, что справишься сам?

— Совсем нет, — честно ответил Сиэль. — Но, похоже, у меня нет выбора.

Читальный уголок раньше был просто парой кресел у окна и маленьким столиком, где сам Сиэль иногда пил чай. Теперь здесь появились низкие пуфики, мягкий ковёр (Рене сказала, что он пылился у неё в кладовке) и стеллаж с детскими книгами, который Сиэль собственноручно отполировал до блеска.

Объявление о «Субботних сказках с живыми картинками» он написал от руки, стараясь, чтобы буквы были ровными и красивыми. Повесил на дверь магазина, рядом с привычной табличкой «Закрыто. Не видим смысла приносить извинения», которая сейчас была повёрнута обратной стороной. Внизу почерком помельче значилось: «Начало в четыре часа дня. Вход свободный, количество мест ограничено. Кофе и булочки — за пожертвования».

— За пожертвования? — переспросила Рене. — Ты собираешься брать с людей деньги за кофе?

— Не брать, а принимать благодарность в денежном эквиваленте, — поправил Сиэль. — Это совершенно разные вещи.

Она только покачала головой, но спорить не стала.

Вечером накануне чтений Сиэль никак не мог уснуть. Он лежал в темноте, чувствуя боком тёплое дыхание Маргариты, и перебирал в голове все возможные варианты развития событий. Худший: никто не придёт. Он будет сидеть один в пустом магазине с чашкой остывшего кофе и нарисованным драконом. Дальше: придёт слишком много людей. В магазине будет битком, кому-то станет плохо от духоты (например, ему самому); какой-нибудь ребёнок заплачет, дракон от страха откажется оживать — и все уйдут разочарованные.

Дальше ему представлялось самое страшное: придёт фрау Тильда и с фальшивой улыбкой будет записывать в блокнот все его идеи, чтобы немедленно их украсть.

— Кажется, я схожу с ума, — прошептал Сиэль в подушку. Маргарита только вздохнула во сне.

Суббота выдалась солнечной. На небе не было ни облачка. Сиэль проснулся в восемь утра — сам, без будильника, что случалось с ним примерно раз в десять лет. Он пролежал в кровати ещё час, потому что вставать в восемь утра было неестественно и даже неприлично для всякого уважающего себя эльфа; потом он всё-таки поднялся, сварил себе кофе и съел три булочки, толком не почувствовав вкуса.

— Ты весь дрожишь, — заметила Рене, когда он открыл ей дверь в половине одиннадцатого. Она пришла помочь с подготовкой к чтениям — и заодно проконтролировать, чтобы Сиэль не передумал и не повесил на дверь табличку «Субботние сказки отменяются. Прошу всех разойтись».

— У меня всё в порядке, — сказал Сиэль, у которого действительно дрожали руки. — Это просто… эльфийская особенность.

— У эльфов не бывает тремора, — напомнила Рене.

— Значит, я обзавёлся им специально, чтобы ты надо мной смеялась.

Рене не стала бы над ним смеяться. Она молча забрала у него тряпку и принялась протирать стеллажи, которые Сиэль уже протёр дважды за утро.

Бальтазар, увязавшийся за хозяйкой, с важным видом парил под потолком, оглядывая помещение с видом заправского критика.

— Приемлемо, — наконец изрёк он. — И даже вполне уютно.

— Рада, что тебе здесь нравится, — сказала Рене. — Будешь парить над детскими головами и следить, чтобы никто не падал, не плакал — и вообще не нарушал порядок.

— Это ниже моего достоинства, — фыркнул Бальтазар, но больше возражать не стал.

В двенадцать прибежала Клара. Сегодня она сама заплела себе две косички; конечно, не идеально, но косички очень шли ей. В руках у неё был свёрток.

— Это вам! — выпалила она, протягивая свёрток Сиэлю. — Пирог с яблоками. Я сама пекла! Дедушка сказал, что на вид получилось очень даже съедобно, а дедушка никогда не врёт!

Сиэль невольно поморщился от звука её голоса, потому что говорила она довольно громко, но принял пирог так бережно, будто это была фарфоровая статуэтка.

— Спасибо, маленькая Клара, — сказал он тихо. — Думаю, это лучший пирог, который я когда-либо пробовал.

— Но вы его ещё не пробовали! — засмеялась она.

— Я и так это знаю.

Клара оглядела читальный уголок, пуфики, иллюстрации на столе. Её глаза становились всё шире.

— Это вы нарисовали? — прошептала она, показывая на дракона.

— Нет, — честно признался Сиэль. — Это нарисовала Аквамарина. Вы ведь помните её? Она танцовщица и очень хорошо рисует.

— Она красивая, — деловито сказала Клара.

— Очень, — неожиданно для себя ответил Сиэль. — Она похожа на… на принцессу изо льда.

— Вы в неё влюблены? — Клара подняла на него глаза, полные любопытства.

Сиэль поперхнулся.

— Я… мы… Это сложно, маленькая Клара. Бывает разная любовь.

— А, — понимающе кивнула она. — Как у меня к пирожным с кремом и к дедушке.

— Именно, — с облегчением выдохнул Сиэль.

К трём часам Сиэль переставил пуфики четыре раза, разложил иллюстрации в нужном порядке, потом снова сложил их в стопку, потом снова разложил, поменяв местами королеву и дракона, потому что ему показалось, что дракон смотрит не туда.

В половине четвёртого начали собираться гости. Первой пришла дама с малышом лет пяти, который тут же устремился к пуфикам и принялся их исследовать. Сиэль замер в дверях книжного, не зная, полагается ли ему здороваться или нужно делать вид, что всё происходящее — обычный рабочий день.

— Здравствуйте, — сказала дама приветливо. — Это правда, что у вас будут оживать картинки?

— Правда, — ответил Сиэль, чувствуя, как у него пересохло во рту. — То есть я надеюсь. То есть я сделал всё возможное, чтобы они…

— Мы очень рады, — перебила дама, не слушая. — Мой Эмиль обожает книги, но ему быстро становится скучно. А тут такое чудо!

Она усадила ребёнка на пуфик и достала из сумки вязание. Сиэль посмотрел на Рене. Рене пожала плечами: видимо, так и должно быть.

К четырём часам в читальном уголке не осталось свободных пуфиков. Рене принесла из подсобки складные стулья, потом ещё два — из квартиры наверху. Бальтазар парил под потолком, а Клара, задрав голову, пыталась поймать его за прозрачный хвост.

— Вы только посмотрите, — шепнула какая-то мама своей соседке. — Призрачный кот! Это же настоящая магия!

— Это фамильяр моей подруги, — сказал Сиэль. Ему стало неловко из-за того, как они обсуждают Бальтазара. — Он очень умный и воспитанный. И он не кусается.

— Я вообще-то хищник, — обиженно заметил Бальтазар, но Рене шикнула на него, и он замолчал.

В десять минут пятого Сиэль понял, что больше тянуть нельзя. Дети начали нетерпеливо ёрзать, родители — переглядываться. Ещё немного — и кто-нибудь спросит, не пора ли начинать, а кто-нибудь другой скажет, что пора, и начнётся такой гул, от которого у Сиэля немедленно появится желание убежать как можно дальше отсюда.

Он сел в кресло. Взял первую иллюстрацию — ту самую, с драконом и спящей принцессой. Открыл флакон с волшебными чернилами. Золотые искры внутри флакона слегка дрогнули.

— Жила-была одна принцесса, — начал Сиэль, обмакнув кисточку в чернила. — Она жила в высокой башне и очень любила спать. Её будили солнце, птицы, бой часов, даже собственные фрейлины, которые вечно звенели фарфоровой посудой и громко шушукались. Но принцесса закрывала глаза и говорила: «Я не сплю, немножечко полежу и встану». И спала до обеда.

Кто-то из детей хихикнул. Сиэль поднял взгляд от бумаги и вдруг увидел, что на него смотрит множество глаз — любопытных, доверчивых, ждущих чуда.

Он провёл кистью по контуру. Чернила вспыхнули, и дракон на рисунке едва заметно шевельнулся. Дрогнул кончик хвоста, приоткрылся глаз, блеснула чешуя. Дети ахнули. Кто-то вскрикнул от восторга, кто-то зажал рот ладошками.

— Принцесса спала, — продолжал Сиэль, и голос его звучал ровно, хотя внутри всё дрожало, — а дракон охранял её сон. Он был очень старый и очень мудрый. И он знал тайну, которую никому не рассказывал.

Дракон на рисунке медленно повернул голову, посмотрел прямо на Сиэля — и подмигнул ему. В зале повисла абсолютная тишина. Даже трёхлетний Эмиль замер, забыв про пуфики, про скуку — и вообще про всё на свете.

— Какую тайну? — спросила девочка в первом ряду.

Сиэль посмотрел на дракона. Дракон посмотрел на него.

— Тайну о том, — сказал Сиэль, — что принцесса вовсе не спит. Она притворяется. Потому что ей нравится, когда её охраняют. А дракону нравится её охранять. И это их маленький секрет.

Дракон удовлетворённо кивнул и снова замер, превращаясь в обычный рисунок.

Этого было достаточно, чтобы в зале больше никто не ёрзал и не переглядывался.

Сиэль читал ещё. Кот в сапогах после взмаха кисти встал на задние лапы и отвесил дамам изящный поклон. Эльф с лютней, правда, не захотел оживать на несколько минут, только перебрал струны и смущённо отвернулся, чем вызвал бурю умиления у родителей. Корабль поплыл по волнам — и дети тянули руки, чтобы поймать брызги, которых не было.

Между историями Сиэль пил кофе и отвечал на вопросы. Нет, дракон не укусит, он добрый. Да, эльф очень стеснительный. Нет, чернила не продаются.

— А можно ещё? — спросил мальчик лет семи, когда Сиэль закончил последнюю историю.

— В следующую субботу, — пообещал Сиэль. И, помедлив, добавил: — Если, конечно, вы захотите прийти.

— Мы обязательно придём! — хором ответили несколько голосов.

Расходились все медленно. Родители благодарили, дети подходили ближе, чтобы рассмотреть иллюстрации. Кто-то оставил в банке с бумажкой «Пожертвования» монетку, кто-то — две, а пожилая дама в шляпке незаметно положила крупную купюру и быстро ушла, не дожидаясь благодарности.

Клара сидела на пуфике, обхватив колени руками, и смотрела на Сиэля сияющим взглядом.

— Это было волшебно, — сказала она. — Я никогда не видела ничего красивее.

— Аквамарина очень старалась, — смутился Сиэль.

— Не только она, — Клара помотала головой, и её забавные косички смешно подпрыгнули. — Вы тоже. У вас был такой голос… Как будто вы правда верите в этих драконов.

Сиэль хотел ответить, что вообще-то он эльф, а эльфы по своей природе просто обязаны верить в чудеса; даже самые неправильные из них, которые боятся высоты и не умеют стрелять из лука. Но вместо этого он просто слегка поклонился Кларе и сказал:

— Спасибо, маленькая Клара.

Сиэль как раз доедал вторую порцию пюре с котлетками, когда небо над его магазинчиком разрезало молнией. Гром был такой силы, что Маргарита подпрыгнула на месте, смела пушистым задом стопку газет, в которых только что устроилась, и с негодующим фырканьем забилась под диван.

— Это просто гроза, — сказал себе Сиэль, стараясь, чтобы голос звучал как можно более ровно. — Обычная гроза. Ничего страшного.

Он терпеть не мог гроз. Не то чтобы грозы вызывали у него страх, просто они были слишком громкими, резкими, непредсказуемыми. Они будто хотели вторгнуться в уютный выверенный мирок его квартиры, помешать привычному распорядку, и Сиэлю это совершенно не нравилось.

Маргарита возмущённо сопела и, кажется, не собиралась вылезать, пока гроза не закончится. Сиэль вздохнул, отставил тарелку и подошёл к окну. Дождь хлестал по стёклам. Молнии разрезали небо одна за другой, освещая Улицу Серебристых Облаков какими-то болезненными вспышками. Гром гремел почти непрерывно.

— Безобразие, — пробормотал Сиэль, обращаясь то ли к грозе за окном, то ли к Маргарите, то ли к самому себе. — Вчера по радио обещали ясную погоду. Я дважды прослушал прогноз.

Зазвонил телефон. Сиэль вздрогнул, поморщился, но трубку снял. Звонила Рене.

— Как ты там? — спросила она. — Не боишься?

— Эльфы не испытывают страха перед природными явлениями, — с достоинством ответил Сиэль. — Мы стараемся принимать мир во всех его проявлениях.

Он не стал добавлять, что получается не очень.

— Значит, не боишься, — усмехнулась Рене. — А как Маргарита?

Сиэль покосился на диван, из-под которого доносилось подозрительное сопение.

— Маргарита старательно изучает пространство под диваном. Думаю, она считает, что находиться там сейчас самое правильное решение.

— То есть спряталась и трясётся от страха, — понимающе сказала Рене.

— Я бы не стал выражаться так резко.

Она тихонько засмеялась, и этот смех сквозь треск помех в телефоне и грохот грозы показался Сиэлю самым родным и уютным на свете.

— Я перезвоню, когда всё стихнет, — пообещала Рене. — А пока держитесь там.

— Спасибо, — тихо сказал Сиэль.

Он положил трубку и снова посмотрел в окно. Гроза и не думала заканчиваться. Молнии появлялись всё чаще, и одна из них — самая ослепительная — ударила где-то совсем рядом с его окном. Сиэль даже невольно пригнулся, хотя стекло, к счастью, не пострадало.

— Совсем близко, — сказал он Маргарите.

Маргарита, как обычно, ничего не ответила, но Сиэль почему-то был уверен, что она согласно повела ушами.

Гроза бушевала всю ночь. Сиэль очень долго не мог уснуть — ворочался, слушая гром, и думал, как там Рене в Квартале Негаснущих Фонарей. У неё ведь окно выходит на небольшую площадь, где стоит самый высокий фонарь во всём городе. Если в него ударит молния…

Сиэль запретил себе думать об этом, но внутренние запреты ни к чему не привели, поэтому он заснул только под утро, когда гроза наконец стихла так же внезапно, как и началась.

Утром Цукербург радовал взор абсолютно чистым небом. Сиэль открыл окно и с удивлением обнаружил, что пахнет не только дождём, но и чем-то ещё — немного странный аромат, как будто с привкусом магии.

— Тебе тоже кажется, что что-то не так? — спросил он у Маргариты.

Маргарита, которая наконец выбралась из-под дивана, сидела на подоконнике и с важным видом созерцала улицу. На вопрос она никак не отреагировала, но Сиэль и не ждал ответа.

В магазине сегодня было необычно много посетителей. Все какие-то встревоженные, они жаловались друг другу на странные сны и обсуждали вчерашнюю грозу.

— Представляете, господин Сиэль, — говорила фрау Блюм, его постоянная покупательница из дома напротив, — мне всю ночь снилось, что я потеряла свои очки. Ищу их, ищу, а они у меня на носу! А я этого не замечаю! Ужас какой-то!

— Сны после грозы часто бывают тревожными, — успокаивал её Сиэль. — Это просто реакция на перепад погоды.

— А мне снилось, что мой любимый фикус засох, — жаловалась другая покупательница. — Я поливала его, но всё без толку!

Сиэль сочувствующе кивал, записывая в специальную книжечку очередной проданный экземпляр. В глубине души он тоже ощущал некоторое беспокойство. К вечеру позвонила Рене.

— Ты не поверишь, — сказала она без предисловий, даже не поздоровавшись, что крайне раздражило Сиэля. Беседа должна следовать определённому сценарию, считал он, насколько это возможно. — У нас в квартале погас фонарь.

— Какой фонарь? — сначала не понял Сиэль.

— Главный. Тот, который на площади. И который никогда не гаснет. А тут взял и погас.

Сиэль помолчал, потом спросил:

— И что это значит? Когда его починят?

— Мастера смотрели, говорят, что дело не в проводке. И не в самой лампе. Там что-то другое. Какая-то поломка, которую они не могут починить.

— А как же жители?

— Жители... — Рене вздохнула. — Жителям снятся кошмары. Я сама сегодня видела такой сон, что до сих пор не могу прийти в себя.

— И что тебе приснилось? — осторожно спросил Сиэль.

Рене помедлила

— Мне снилось, что моя мастерская исчезла. Будто я пришла, а там пусто. Ни стола, ни инструментов, ни заготовок. Даже стен нет. Пустое пространство, как будто никогда и не было ничего.

У Сиэля похолодело внутри.

— Ты знаешь, — сказал он тихо, — мне тоже кое-что снилось под утро. Я сейчас вспомнил, когда ты сказала.

— И что же?

— Мой магазин. Он исчез. Все книги пропали. И Маргарита тоже. Я остался совсем один в пустой комнате — и вокруг не было ничего. Только белые светящиеся стены.

Они помолчали.

— Это не просто совпадение, — наконец сказала Рене. — Я чувствую. Это магия. Что-то случилось.

— Что будем делать?

— Приезжай завтра. Я хочу показать тебе одну вещь.

— Завтра? Но завтра не суббота.

— Сиэль… Перестань. Я знаю, тебе непросто менять расписание, но это определённо тот случай, когда тебе понадобятся все твои способности к импровизации.

Сиэль положил трубку и долго сидел неподвижно, глядя в одну точку. Маргарита, заметив его состояние, подошла и ткнулась носом ему в ладонь. Он машинально погладил её по спинке.

— Всё будет хорошо, — сказал он, сам не зная, кого пытается успокоить — себя или крольчиху. — Всё обязательно будет хорошо.

Но внутри уже зарождалось знакомое, очень неприятное чувство тревоги. Он вспомнил свой сон — белые стены, никакой Маргариты, никаких книг; ничего из того, что составляло его жизнь. И он понял, что боится не просто потерять магазин. Он боится потерять себя и свою жизнь.

На следующий день Сиэль добрался в Квартал Негаснущих Фонарей только к двум часам. Трамвай почему-то шёл медленнее обычного, дважды за время пути останавливался в неположенном месте, а радио играло так фальшиво, что даже затычки толком не спасали. Сиэль вышел на конечной с чувством глубокого облегчения и тут же понял, что что-то не так.

Воздух в квартале был другим. Каким-то неправильным. Как будто из знакомой мелодии убрали пару нот, и теперь она звучала фальшиво, хотя вроде бы почти ничего не изменилось.

Люди на улицах выглядели крайне встревоженными. Кто-то шёл, оглядываясь, кто-то тревожно перешёптывался. Фонари светили как будто тусклее обычного.

Сиэль прибавил шаг. Маргарита в переноске недовольно ворочалась — она тоже что-то чувствовала. И это ей не нравилось. Рене, как обычно, открыла дверь ещё до того, как он успел постучать. Выглядела она неважно — тени под глазами, волосы торчат в разные стороны ещё сильнее, а ведьминская шляпа валяется на полу в прихожей, что было совершенно не похоже на Рене.

— Проходи. Я сварила кофе. Очень крепкий.

— Я бы предпочёл фруктовый чай, — сказал Сиэль, снимая плащ.

— Чай тоже имеется.

Они прошли на кухню. Бальтазар парил под потолком, и даже его прозрачная шёрстка сегодня казалась какой-то блёклой.

— Я кое-что нашла, — сказала Рене, когда Сиэль устроился за столом с чашкой дымящегося чая. — В старых записях. Оказывается, главный фонарь на площади — это не просто украшение.

— А что же это такое?

— Стабилизатор. Магический стабилизатор всего города. Его поставили больше ста лет назад, когда в Цукербурге впервые поселились несколько необычных существ… Одним словом, такие, как мы. — Она обвела рукой всех присутствующих, включая Бальтазара. — Квартал Негаснущих Фонарей должен был стать местом концентрации волшебства. Но оказалось, что без стабилизатора магическое поле начинает... колебаться.

— Колебаться?

— Представь себе озеро в штиль. Вода гладкая, в ней, как в зеркале, отражается небо. Красота. А теперь представь, что по озеру пошли волны. Сначала маленькие, потом побольше. А потом и вовсе начался шторм. Вот это и есть колебания магического поля. Они влияют на сны, на самочувствие, на... — Рене запнулась. — На реальность.

Сиэль вспомнил свой сон. Пустоту. Белые стены.

— И что нам с этим делать?

— Нужно починить фонарь. Для этого нужен особый кристалл. Он работает как проводник — собирает магию и равномерно распределяет её.

— Но где его взять?

Рене посмотрела на него долгим взглядом.

— В Музее Странных Вещиц.

Сиэль поперхнулся чаем.

— В музее? Но это же закрытое учреждение! Там экспонаты! Охрана! И вообще, мы не имеем права просто так взять и...

— Я уже договорилась, — перебила его Рене. — Вернее, не я. Аквамарина.

— Аквамарина?

— Она работает там, ты что, забыл? Она поговорила со Смотрителем. Самым эксцентричным из всех смотрителей. Он согласился пустить нас сегодня ночью.

— Подожди. — Сиэль почувствовал, что у него начинает кружиться голова. — В музей? Этой ночью? Ночью я обычно нахожусь дома, в своей постели, я привык…

— В качестве приглашённых экспертов по магическим аномалиям, — снова перебила его Рене. — Так это официально называется. При музее есть целый Отдел Изучения Необъяснимых Явлений. С формальной точки зрения всё законно.

— С формальной точки зрения, — эхом повторил Сиэль. — А на самом деле?

— Послушай, душка, мы просто придём и заберём кристалл. Если, конечно, пройдём испытание.

— Испытание? — Сиэлю показалось, что он ослышался. — Какое ещё испытание? Мы собираемся спасти квартал и весь город от магических колебаний, которые могут привести к непоправимым последствиям, а нам предлагают пройти испытание? Это что, шутка? Ты же знаешь, я не слишком понимаю человеческое чувство юмора…

— Смотритель — человек, скажем так, очень своеобразный, — осторожно произнесла Рене. — Аквамарина говорит, что он обожает загадки. Он согласился отдать кристалл только при одном условии: мы должны найти три настоящих магических предмета среди сотни подделок, которые он нам представит.

— Но это же невозможно!

— Возможно. У нас есть ты.

— И что я могу сделать?

— Эльфийская интуиция, — напомнила Рене. — Ты чувствуешь магию. Я это знаю. Помнишь тот случай с книгой, в которой я случайно заперла Бальтазара? Ты сказал, что она какая-то странная. Ты сразу это почувствовал.

Сиэль хотел возразить, что тогда ему это просто показалось — и вообще он неправильный эльф и ничего особенного не умеет. Но Рене смотрела на него с такой уверенностью, что он передумал.

— А ты? — спросил он. — Ты ведь мне поможешь?

— Конечно. Я ведь могу отличить настоящую магию от подделки, если увижу её в действии. И потом, — она улыбнулась, — вдвоём веселее.

— Веселее, — повторил Сиэль безо всякого энтузиазма. — Искать в музее, полном странных вещей, три настоящих магических предмета, ещё и посреди ночи. Звучит невероятно весело.

— Не бойся, — Рене погладила его по руке. — Я буду рядом.

Сиэль вдруг понял, что страх начал отступать. Совсем чуть-чуть.

— Хорошо, — сказал он. — Надеюсь, мы справимся.

— Конечно, справимся. Мы же команда.

Бальтазар, парящий под потолком, фыркнул.

— Команда, — повторил он скептически. — Наш остроухий друг, который вряд ли сможет отличить подделку от настоящего магического артефакта, и ведьма, которая вечно всё теряет. Да вы просто обречены на успех.

— Бальтазар, — строго сказала Рене. — Или ты помогаешь, или отправляешься обратно в книгу.

— Выберу первое, — быстро ответил кот. — Я всегда тебе помогал и намерен продолжать в том же духе. Я просто высказываю конструктивную критику.

Сиэль невольно улыбнулся.

Ночью Музей Странных Вещиц выглядел иначе, чем днём. Днём это было просто большое здание с колоннами и вывеской, внушающее лёгкую скуку. Ночью оно казалось живым. Окна тускло мерцали, будто внутри прятались призраки, колонны отбрасывали длинные тени, а на крыше, если приглядеться, можно было разглядеть фигурки каких-то существ, которые, кажется, шевелились.

— Это гаргульи, — пояснила Рене, заметив, куда смотрит Сиэль. — Настоящие. Ты что, раньше не замечал?

— Раньше они не двигались.

— Они двигаются только когда их никто не видит. Или когда им скучно. Сейчас им, наверное, очень скучно.

Сиэль поёжился и плотнее закутался в плащ. Ночь выдалась прохладной.

У служебного входа их ждала Аквамарина. В свете единственного фонаря она сама казалась музейным призраком — белые волосы, белое лицо, белое платье, только глаза синие, как два драгоценных камешка.

— Я очень рада, что вы пришли, — тихо сказала она. — Господин Смотритель уже ждёт. Он вроде бы в хорошем настроении. Насколько это вообще возможно.

— Что это значит? — насторожился Сиэль.

— Он всегда в хорошем настроении, — пояснила Аквамарина. — Но проявляется это по-разному. Иногда он добрый, иногда — хитрый. Иногда почти безумный. Сегодня он, кажется, просто заинтригован.

— Этого достаточно, — решительно сказала Рене. — Веди нас.

Они миновали длинный коридор, заставленный какими-то ящиками и коробками, и оказались в небольшом помещении, которое Аквамарина назвала комнатой отдыха. Это была не та комнатка, её личная, где они иногда болтали с Сиэлем, а общая, для всех сотрудников музея. Диван там был старым и продавленным, а на столе стоял зелёный абажур, распространяющий тусклый холодный свет.

За столом сидел человек. Точнее, Сиэль сначала подумал, что это человек, но потом, приглядевшись, понял, что не очень в этом уверен. У него были длинные седые волосы, собранные в хвост, остроконечная бородка, очки в тонкой металлической оправе и очень живые молодые глаза, которые совершенно не соответствовали его морщинистому лицу.

— А вот и гости! — воскликнул он, вскидывая руки. — Наконец-то! Я уже начал думать, что вы не придёте, и тогда мне пришлось бы развлекать себя самому, а это, знаете ли, очень скучно. Одиночество — страшная вещь, особенно когда ты окружён тысячами предметов, которые могут рассказать множество историй, но молчат, потому что они всего лишь предметы. Или нет? Некоторые, знаете ли, разговаривают… Но не со всеми.

— Мы пришли за кристаллом, — напомнила Рене.

— Да-да, конечно! — Смотритель вскочил и принялся расхаживать по комнате. — Кристалл! Прекрасная вещь. Очень редкая. Очень полезная. И очень… капризная. Знаете, некоторые кристаллы требуют особого подхода. Этот, например, не любит, когда его берут без спроса. Представьте себе, он обижается. А обиженный кристалл, скажу я вам, зрелище не для слабонервных. Он начинает переливаться всеми невозможными цветами и издавать звуки, похожие на кошачье мяуканье.

Бальтазар, паривший у Рене над головой, фыркнул.

— Как увлекательно! Хотя я не имею привычки общаться с кристаллами.

— А зря! — Смотритель погрозил ему пальцем. — Кристаллы — отличные собеседники. Они не перебивают и всегда соглашаются. Идеальные слушатели.

— Мы слышали об условии, — сказал Сиэль, чувствуя, что если этот человек (или не совсем человек) будет говорить ещё хотя бы пять минут, у него начнётся мигрень. При том, что мигрени у эльфов тоже обычно не бывает. — Найти три настоящих магических предмета среди подделок.

— Ах да! — Смотритель хлопнул в ладоши. — Условие! Самое интересное. Я подготовил для вас небольшую экскурсию. Только не подглядывать! В музее сейчас полумрак, дополнительный свет я включать не стану. Использовать фонарики тоже нельзя. Только ваши глаза, руки и бесценные знания. И, — он подмигнул Сиэлю, — ваши эльфийские уши. Говорят, они очень чувствительны к магии.

— Кто говорит? — насторожился Сиэль.

— Все. Это общеизвестный факт.

Сиэль непроизвольно дотронулся до кончика своего уха. Рене тихонько хихикнула.

— Итак, правила, — Смотритель вытащил из кармана блокнот и принялся зачитывать:

— Правило первое — в музее не должно быть лишнего света. Правило второе — кричать нельзя, чтобы не напугать экспонаты. Правило третье — трогать можно только то, что, на ваш взгляд, является настоящим магическим предметом. Если ошибётесь — предмет вас укусит. Не сильно, но всё равно обидно. Правило четвёртое — у вас есть два часа. Правило пятое и самое главное — получайте удовольствие!

— Предметы кусаются? — переспросил Сиэль. — Вы это серьёзно?

— Абсолютно. Некоторые из них очень обидчивые. Но вы не волнуйтесь, укусы не ядовитые. Просто пощиплет, как крапива.

Аквамарина, всё это время стоявшая в углу молча, сделала шаг вперёд.

— Я могу пойти с ними? — спросила она. — Я знаю расположение залов. И я... не буду мешать.

Смотритель посмотрел на неё долгим взглядом, потом перевёл взгляд на Сиэля.

— Хорошо, — наконец сказал он. — Но только без подсказок. Ты знаешь, я не люблю, когда мне портят игру.

— Без подсказок, — эхом повторила Аквамарина.

— Тогда вперёд! — Смотритель широким жестом указал на дверь. — Время пошло. И помните: настоящий магический предмет можно узнать по... впрочем, что это я, никаких подсказок. Сами разберётесь. Если вы, конечно, те, за кого себя выдаёте.

Он засмеялся — каким-то дребезжащим, но не злым смехом, вышел из комнаты — и исчез в полумраке коридора так быстро, будто его и не было.

— Он всегда такой? — спросил Сиэль у Аквамарины.

— Обычно да, — ответила она. — Иногда бывает хуже.

— Хуже?

— Лучше не знать.

Рене взяла Сиэля за руку.

— Не бойся. Мы справимся. Помнишь, что я говорила? Мы команда.

Сиэль глубоко вздохнул. В полумраке, который начинался сразу за порогом комнаты, ему чудились какие-то шорохи и странные движения. Маргарита в переноске заворочалась, и он порадовался, что догадался взять её с собой. Присутствие крольчихи, пусть даже недовольной и сонной, успокаивало.

— Хорошо, — сказал он. — Идём.

Музей Странных Вещиц ночью оказался именно таким, каким Сиэль его себе и представлял. Экспонаты, обычно казавшиеся интересными, забавными или очень красивыми, в темноте приобретали угрожающие очертания. Чучела животных, казалось, следили за ними своими стеклянными глазами. Старинные часы тикали вразнобой, из-за чего у Сиэля начали дёргаться кончики ушей. А где-то вдалеке, кажется, даже играла музыка — очень тихая, похожая на звуки шарманки.

— В первом зале, как ты помнишь, собраны предметы быта разных народов, — шепотом сказала Аквамарина. — Некоторые из них действительно магические, но большинство — просто старые вещи.

— И как их отличить? — спросил Сиэль, вглядываясь в витрины. В полумраке были видны только смутные очертания.

— Ты должен просто почувствовать, — проговорила Рене.

— Легко сказать — почувствовать. Я вообще не понимаю, что именно надо чувствовать.

— Закрой глаза, — предложила Рене.

— Закрыть глаза? Но тогда я вообще ничего не увижу!

— Ты и так почти ничего не видишь. Закрой глаза и прислушайся.

Сиэль послушно закрыл глаза. Сначала было просто темно и страшно. Потом он постепенно начал различать что-то ещё. Какие-то вибрации, едва заметные колебания воздуха. Некоторые экспонаты излучали тепло, другие — холод, третьи — что-то среднее, похожее на лёгкое покалывание.

— Здесь что-то есть… — пробормотал он, делая шаг влево. — Вот здесь. Что-то тёплое.

Он протянул руку и коснулся чего-то гладкого и округлого. В тот же миг предмет под его пальцами слабо засветился голубоватым светом.

— Глаз! — ахнула Аквамарина. — Это же глаз!

Сиэль отдёрнул руку, но свет не погас. Теперь они все видели, что это действительно глаз — большой, стеклянный, оправленный в серебро. Он смотрел на них немигающим взглядом и, кажется, даже слегка вращался.

— Это просто экспонат, — успокоила всех Аквамарина. — Говорят, он принадлежал одной колдунье, которая хотела видеть всё и сразу, но не рассчитала и ослепла. И тогда она изготовила себе этот глаз.

— Он настоящий? — спросила Рене, разглядывая артефакт.

— Не знаю, — честно ответила Аквамарина. — Смотритель говорит, что да. Но он говорит так про многие вещи.

— Проверим, — Рене щёлкнула пальцами, и на их кончиках загорелся маленький огонёк. Она поднесла руку к глазу — огонёк дрогнул, меняя цвет с жёлтого на синий. — Реагирует. Определённо магия.

— Первый предмет, — сказал Сиэль, чувствуя странную гордость. — Мы его нашли.

— Не спеши, — остановила его Рене. — Мы должны быть уверены. Давай проверим иначе.

Она достала из кармана маленькое зеркальце и поднесла его к глазу так, чтобы тот увидел своё отражение. Глаз моргнул. Один раз, очень отчётливо, и в его зрачке на мгновение вспыхнул такой же синий огонёк.

— Настоящий, — подтвердила Рене. Сиэль выдохнул. Аквамарина улыбнулась — той самой бледной и холодной улыбкой, от которой почему-то становилось тепло.

— Осталось два, — сказала она. — Пойдём дальше.

Во втором зале хранились музыкальные инструменты. Здесь было тихо, но тишина была какой-то странной и напряжённой, словно инструменты только и ждали, чтобы кто-то начал на них играть.

— Не прикасайтесь ни к чему без необходимости, — предупредила Аквамарина. — Некоторые из них просыпаются от прикосновений.

— Что значит просыпаются? — спросил Сиэль.

— Начинают играть. Сами. И иногда бывает очень трудно заставить их прекратить.

Они медленно двинулись вдоль витрин. Скрипки, флейты, арфы, какие-то совсем странные инструменты, названия которых Сиэль не знал. Все они в темноте казались особенно зловещими.

— Чувствуешь что-нибудь? — спросила Рене.

Сиэль закрыл глаза, пытаясь поймать те самые вибрации. И сразу понял, что чувствует сразу несколько. Они пульсировали в разном ритме, создавая какофонию, от которой начинала болеть голова.

— Их слишком много, — пожаловался он. — Я не могу выделить что-то одно.

— Попробуй найти самое сильное, — посоветовала Рене.

Сиэль сосредоточился. Вибрации накладывались друг на друга, смешиваясь, но одна была точно сильнее остальных. Она шла откуда-то справа, из угла зала, где стоял небольшой инструмент, похожий на лютню, только с более длинным грифом и странными изгибами корпуса.

— Кажется, там, — сказал Сиэль, указывая на инструмент пальцем.

Они подошли ближе. Инструмент стоял на подставке и слегка светился в темноте — очень слабо, почти незаметно.

— Красивый, — тихо сказала Аквамарина. — Я никогда его раньше не видела.

Рене хотела что-то сказать, но в этот момент инструмент издал первый звук. Очень чистый и печальный.

— Кажется, ему не нравится, что мы его обсуждаем, — заметил Бальтазар, выплывая откуда-то сбоку.

Рене снова «зажгла» огонёк на пальце и осторожно поднесла его к инструменту, чтобы ни в коем случае не задеть. Струны дрогнули, хотя никто к ним не прикасался. И зазвучала мелодия. Тихая, печальная, очень знакомая.

— Это же... — Сиэль не мог поверить своим ушам. — Это та самая мелодия, которую я играл на репетициях с Александром.

— Может, этот инструмент слышит музыку на расстоянии, — тихо сказала Аквамарина.

Инструмент доиграл мелодию и затих. Струны перестали дрожать. Тишина в зале стала ещё более плотной.

— Это и есть второй предмет, — сказала Рене. — Я уверена.

— Я тоже, — кивнул Сиэль.

Аквамарина молча смотрела на лютню, и в её синих глазах отражался слабый свет, идущий от инструмента.

— Он очень необычный, — наконец сказала она. — И красивый. Как и твой.

Сиэль хотел ответить, но не нашёл слов.

Третий зал был самым большим и странным. Здесь хранилось всё, что не подходило под определённые категории, — обломки статуй, чудные механизмы, заспиртованные существа в банках, манекены в старинной одежде и многое другое. В темноте всё это казалось особенно жутким, и Сиэль с ужасом думал о том, что ему придётся «прислушиваться» к этим вещам или даже касаться их руками.

— Здесь должен быть третий предмет, — сказала Рене. — Чувствуешь что-нибудь?

Сиэль закрыл глаза и сосредоточился. Вибраций было много — гораздо больше, чем в предыдущих залах. Одни слабые, едва заметные, другие сильные, почти болезненные. Они переплетались, наслаиваясь друг на друга и создавая такой хаос, что Сиэль с трудом удержался от того, чтобы не закрыть уши.

— Я не могу, — признался он. — Их слишком много. Я не понимаю, какая из них та самая.

— Ищи самую тихую, — посоветовала Аквамарина. — Иногда самое важное хорошо прячется.

Следуя её совету, Сиэль попытался отвлечься от громких вибраций и выделить наиболее тихие. И вдруг понял — да, одна есть. Почти незаметная. Она исходила откуда-то из глубины зала, от стены, заставленной высокими шкафами.

— Там, — он махнул рукой.

Они пошли в указанном направлении, лавируя между экспонатами. Маргарита в переноске вдруг беспокойно заворочалась, и Сиэлю пришлось её успокаивать.

— Тише, Маргарита, тише. Мы почти закончили.

— Она чувствует что-то, — заметила Рене. — Или кого-то.

Они подошли к одному из шкафов. Это был обычный, на первый взгляд, шкаф — высокий, тёмного дерева, со стеклянными дверцами, за которыми угадывались какие-то предметы. Вибрация шла именно от него.

— Открывай, — сказала Рене.

Сиэль осторожно потянул дверцу. Она поддалась со скрипом, который в тишине зала прозвучал слишком громко. Внутри, на полке, стояла небольшая шкатулка. Она была деревянная, совсем обычная и без украшений, но от неё исходило такое отчётливое тепло, что Сиэль невольно отдёрнул руку.

— Это она, — сказал он. — Я уверен.

— Проверим, — Рене снова зажгла огонёк и поднесла его к шкатулке. Огонёк не просто изменил цвет — он взметнулся вверх, превратившись в маленький фонтанчик искр.

— Какая мощная магия, — прокомментировал Бальтазар, подплывая поближе.

— Что внутри? — спросил Сиэль.

— Откроем и узнаем, — произнесла Рене.

Она протянула руку к крышке, но в этот момент шкатулка открылась сама. Изнутри полился свет — тёплый, золотистый, совершенно не похожий на холодное свечение предыдущих артефактов. И в этом свете проявилась фигура.

— Александр? — ахнула Аквамарина.

Это действительно был он. Только не настоящий, а какой-то полупрозрачный, сотканный из света и воздуха. Он стоял как будто посреди зала, глядя на них своими ледяными синими глазами, и на его лице застыло странное выражение — не то удивление, не то узнавание.

— Марина, — сказал он. Голос звучал приглушённо, будто издалека.

— Это... призрак? — спросила Рене. — Или иллюзия?

— Это воспоминание, — ответил Александр. Или то, что говорило его голосом. — Шкатулка хранит память обо мне. О моём самом первом выступлении. О том дне, когда я понял, что способен летать.

— Но зачем? — не понял Сиэль.

— Некоторые вещи забывать нельзя, —

Александр смотрел прямо на него. — Ты боишься забыть свой магазин. Свои книги. Маргариту. Рене. Мою сестру. Я боялся забыть свой первый полёт. И боялся, что меня забудут другие. Шкатулка будет хранить его вечно.

Сиэль почувствовал, что у него защипало в носу. Глупо, конечно, плакать из-за призрака в старом музее глубокой ночью, но он ничего не мог с собой поделать.

— Ты настоящий? — спросила Аквамарина, делая шаг к шкатулке. — Ты правда здесь?

— Я всегда здесь, — ответил Александр. — В твоей памяти. В твоём сердце. И в этой шкатулке. Остальное неважно.

Он улыбнулся — той самой редкой улыбкой, которая стирала границы между ним и остальным миром, — и начал таять. Свет померк, шкатулка закрылась, и в зале снова стало темно.

— Третий предмет, — сказала Рене.

Аквамарина стояла неподвижно, глядя на шкатулку. По её бледным щекам катились слёзы — такие же прозрачные и холодные, как она сама.

Сиэль протянул руку и осторожно коснулся её плеча.

— Пойдём, — сказал он тихо. — Мы нашли всё, что нужно. Пора возвращаться.

Аквамарина кивнула, вытерла слёзы белым шёлковым рукавом и пошла за ними к выходу из зала. Маргарита в переноске, почувствовав, что самое страшное позади, успокоилась и даже, кажется, задремала.

Смотритель ждал их в той же комнате с зелёным абажуром. Он сидел за столом, пил чай из большой кружки и читал какую-то книгу в потрёпанном переплёте. Увидев их, он отложил книгу и широко улыбнулся.

— Вернулись! — воскликнул он. — И даже все целы! Поздравляю, это большая редкость. Обычно после ночных экскурсий кто-нибудь обязательно пропадает. Ненадолго, конечно, на час-другой, но всё равно неприятно.

— Мы нашли три предмета, — сказала Рене. — Стеклянный глаз, странную лютню и деревянную шкатулку.

Смотритель кивнул.

— Совершенно верно. Вы справились. Честно, быстро и, кажется, без потерь.

— Так что с кристаллом? — напомнил Сиэль.

— Ах да, кристалл! — Смотритель полез в ящик стола и извлёк оттуда небольшую коробочку. Внутри, на бархатной подушечке, лежал прозрачный камень, в глубине которого, казалось, горел маленький огонёк. — Вот, возьмите. И, пожалуйста, обращайтесь с ним аккуратно. Он, как я уже говорил, невероятно обидчивый.

Рене взяла коробочку почти с благоговением.

— Спасибо, — сказала она. — Вы спасли Квартал Негаснущих Фонарей, а с ним и весь город.

— Я? — удивился Смотритель. — Это вы его спасли. Я просто дал вам такую возможность. И, кстати, — он повернулся к Сиэлю, — у меня для вас кое-что есть.

Он снова полез в ящик и извлёк небольшую карточку — плотную, с золотым тиснением и изображением музея.

— Вечный пропуск, — пояснил он, протягивая карточку Сиэлю. — Можете приходить в любое время. Даже ночью. Даже если музей закрыт. Даже если его вообще нет. Шучу, он всегда есть. Просто иногда прячется. У всех иногда бывает такое желание, не правда ли?

Сиэль взял карточку и поклонился.

— Вы слишком щедры. Я ведь просто помог.

— Ты чувствуешь магию, — серьёзно сказал Смотритель. — Не все это умеют. Даже среди эльфов. И ты не боишься смотреть своим страхам в глаза. Это дорогого стоит. — Он помолчал, потом добавил: — Твой сон был не о потере. Он был о страхе потерять. Это разные вещи. Помни об этом.

Сиэль хотел спросить, откуда Смотритель знает о его сне, но передумал. Потому что вспомнил, что именно он принёс на реставрацию книгу, в которой томился Бальтазар. Этому человеку (или не совсем человеку) не следовало задавать лишних вопросов.

Они попрощались со Смотрителем и вышли на улицу. Ночной Цукербург встретил их звёздной тишиной. Где-то вдалеке, в Квартале Негаснущих Фонарей, ярче загорелись обычные фонари. А может быть, это было лишь наваждение.

Рене улыбнулась.

— Без тебя мы бы не справились, душка.

— Это ещё почему? — смутился Сиэль. — Ты же ведьмочка.

— Бесспорно, — согласилась Рене. — Но ты — эльф. И у тебя есть то, чего у меня нет.

— Что ты имеешь в виду?

— Способность верить в чудеса. Даже когда становится очень страшно.

Сиэль промолчал. Ему вдруг стало очень уютно, как бывает только дома, в окружении близких.

Аквамарина стояла чуть поодаль, глядя на них своими синими глазами.

— Мне пора, — сказала она. — Александр ждёт.

— Скажешь ему про шкатулку? — спросил Сиэль.

Аквамарина неопределённо повела плечиком, развернулась — и бесшумно исчезла в полумраке улицы.

— Она странная, — заметила Рене.

— Очень, — согласился Сиэль. — Но она прекрасна.

— Я знаю.

Они пошли к трамвайной остановке (благо, трамваи в Цукербурге ходили даже по ночам). Маргарита в переноске мирно посапывала, и Сиэль впервые за долгое время чувствовал себя совершенно спокойно.

Дома, уже лёжа в постели, он думал о словах Смотрителя. О страхе потерять. И о том, что иногда самые страшные сны — это просто сны.

— Всё обязательно будет хорошо, — прошептал он в темноту, сам не зная, говорит это только себе — или всему миру.

Мир, кажется, был с ним согласен.

Утром позвонила Рене.

— Фонарь работает, — сообщила она. — Кристалл встал на место, как будто всегда там был. Все снова видят обычные сны.

— Это какие, например? — спросил Сиэль.

— Мне снилось, как мы с тобой пьём чай в «Помадках мадам Плюмм». Ты съел сразу пять булочек с кремом.

— Я бы никогда не стал есть пять булочек с кремом, — возмутился Сиэль. — Я всегда ем не больше трёх.

— Но во сне ты съел пять, — засмеялась Рене. — И тебя их количество совершенно не смутило.

Сиэль хотел ответить, но передумал. В конце концов, сны — это всего лишь сны. А вечный пропуск в Музей Странных Вещиц пусть мирно лежит в ящике его стола. Мало ли, вдруг однажды пригодится. Говорят, там скоро откроется новая выставка.

Сиэлю снился очень странный сон. Как будто он пришёл в городскую библиотеку, а книги там расставлены страницами наружу, и от этого у полок очень неопрятный вид; к тому же, совершенно невозможно определить, где какая книга. Сиэль попытался это исправить, но книги выскальзывали из рук, падали на пол и раскрывались, а вылетающие из них буквы складывались в обидные слова.

Проснулся он в дурном настроении.

— Это просто сон, — сказал себе Сиэль, пытаясь успокоиться. — Дурацкий и не имеющий никакого отношения к реальности.

И всё-таки ему было неприятно. Утро тоже не задалось. Сначала у Сиэля кончился кофе, а он всегда пил кофе по утрам — и отклоняться от привычного распорядка было невыносимо. Тут же выяснилось, что в холодильной камере нет ни одной булочки. На верхней полке одиноко лежал старый кусочек сыра, который Маргарита есть отказалась, и стояла банка с маринованными огурцами, которые Сиэль не особенно жаловал. Непонятно, как они вообще там оказались.

— Это настоящий кошмар, — пробормотал Сиэль.

Маргарита, кажется, была с ним согласна, потому что демонстративно отвернулась и уставилась в окно, всем своим видом показывая, что не понимает, как можно жить в таких страшных условиях.

Так и не позавтракав, Сиэль оделся и направился в булочную фрау Тайге. Сегодня он планировал открыть магазин только после обеда, потому что с утра у него было запланировано очень важное дело. Он хотел наконец дочитать новый мистический роман некоего таинственного автора, которого никто никогда не видел. Этот роман Сиэль читал уже неделю, а тот никак не желал заканчиваться. Отсутствие кофе и любимых булочек было весьма некстати.

В булочной было довольно людно. Сиэль поморщился, привычно заткнул уши затычками и встал в очередь. Фрау Тайге, увидев его, заулыбалась и помахала ему рукой из-за прилавка. Сиэль сдержанно кивнул в ответ. Сейчас у него не было ровным счётом никакого настроения для натянутых улыбок, расшаркиваний и светских бесед. Он хотел одного: как можно скорее взять кофе, дюжину булочек с кремом, упаковку песочного печенья и пару эклеров про запас.

К сожалению, вышло немного иначе.

— Господин Сиэль! — раздалось откуда-то сбоку, когда он уже получил заказ и радостно направлялся к выходу.

Сиэль обернулся. Перед ним стояла женщина, которую он видел пару раз у себя в магазине. Она была невысокого роста, в строгом сером платье; её седые волосы были собраны в пучок.

— Возможно, вы меня помните, — быстро заговорила женщина. — Я фрау Цайхен, работаю в городской библиотеке. Мне очень нужно с вами посоветоваться. Это касается… весьма необычного обстоятельства.

Она говорила очень взволнованно и при этом тихо; Сиэль извинился, вынул затычки и попросил её повторить.

— Так что же у вас случилось?

Фрау Цайхен огляделась по сторонам и ещё сильнее понизила голос:

— У нас в библиотеке завёлся призрак.

Сиэль поперхнулся от неожиданности.

— Простите, я, наверное, ослышался. Вам показалось, что в библиотеке…

— Это точно призрак, говорю вам, — настойчиво произнесла фрау Цайхен. — Я работаю в библиотеке уже тридцать лет и точно знаю, как скрипят половицы и как шуршат мыши. К тому же, он переставляет книги.

— Переставляет книги? — переспросил Сиэль, чувствуя, что у него начинает немного кружиться голова. — То есть как?

— Очень просто, господин Сиэль, — невесело улыбнулась фрау Цайхен. — Прихожу утром, а книги, которые я буквально вчера расставила по алфавиту, теперь стоят по цвету обложки. Или по размеру. Бывает, по тематическому принципу. Например, все книги про эльфов он поставил на одну полку, невзирая на то, что одна часть — это сказки и легенды, а другая — исторические труды. Иногда он их просто перекладывает, видимо, из вредности. И шуршит. Однажды я его даже видела, — сообщила она доверительным шёпотом.

Сиэль вспомнил свой сон. Книги, выскальзывающие из рук. Буквы, которые складывались в обидные слова.

— Но почему вы решили обратиться именно ко мне? — поинтересовался Сиэль. — У меня, конечно, книжный магазин, но я совсем не разбираюсь в призраках.

— Все считают, что у меня просто разыгралось воображение, — вздохнула фрау Цайхен. — Я подумала, раз вы эльф, вы серьёзнее отнесётесь к моим словам. И потом, я слышала про ваши детские чтения с оживающими картинками. Мои знакомые от них в восторге. И про то, как вы помогли починить главный фонарь в Квартале Негаснущих Фонарей. Про вас многие говорят, господин Сиэль. Говорят, что вы разбираетесь в магии.

Сиэль снова почувствовал головокружение. С каких это пор про него говорят — и почему он об этом даже не догадывался?

— Я не совсем понимаю… — начал он, но фрау Цайхен его перебила:

— Пожалуйста, помогите нашей библиотеке. Мы не можем нормально работать. Читатели часто жалуются, что не могут найти нужные книги. А этот призрак… он издаёт особенно громкие звуки, когда кто-то ставит книгу не на то, по его мнению, место. Я боюсь, что скоро он начнёт кидаться книгами в посетителей.

— Кидаться? — Сиэль ужаснулся. — Вы меня убедили. Я попробую помочь, но только вместе с подругой. Рене разбирается в таких вещах лучше меня.

— Какое облегчение! — всплеснула руками фрау Цайхен. — Сердечно благодарю вас! Когда вы сможете прийти? Чем быстрее, тем будет лучше!

Сиэль подумал о мистическом романе, который ждал его дома. О булочках, которые только что купил. О том, что планировал провести этот день максимально спокойно.

— Завтра после пяти, — сказал он. — Опять придётся закрываться пораньше… Я приеду с Рене.

— Вы даже не представляете, как я вам благодарна! — фрау Цайхен схватила его за свободную руку и крепко пожала. Сиэль, который ненавидел прикосновения чужих людей, поспешно высвободился, кивнул и поспешил к выходу, пока его не втянули ещё в какой-нибудь разговор.

Дома он первым делом сварил кофе, съел три булочки (отдав Маргарите кусочек эклера в качестве извинений), прочитал ровно две главы мистического романа — и только после этого позвонил Рене.

— Привет. В городской библиотеке завёлся призрак, — выдал Сиэль без предисловий.

Повисла пауза. Потом Рене сказала:

— Ты что, шутишь?

— Я совершенно серьёзен. Сегодня в булочной ко мне обратилась библиотекарь, фрау Цайхен. Она почти умоляла о помощи. Я обещал ей приехать завтра. С тобой.

— Ты, конечно, не смог ей отказать, — усмехнулась Рене. — Потому что ты не умеешь отказывать, когда дело касается книг и плохого с ними обращения.

— Дело не в этом. Он их просто переставляет, — возразил Сиэль. — По-своему.

— Тем более. Книги должны стоять так, как нужно читателям, то есть в строгом порядке. А не как вздумается какому-то призраку. Просто представь, что было бы, если бы такой призрак завёлся у тебя в магазине…

— Прекрати, пожалуйста, — перебил её Сиэль. — Мне становится очень нехорошо при одной мысли об этом.

— Ладно, душка, прости. Во сколько завтра?

— Я закроюсь в пять и сразу поеду к тебе.

— Договорились. И не забудь Маргариту, я по ней уже соскучилась.

Погода на следующий день была так себе; моросил мелкий дождик, что совершенно не располагало к прогулкам, но Сиэль предусмотрительно захватил зонтик, который, как мы помним, он носил в специальном рюкзаке.

Рене вышла из дома в неизменной ведьминской шляпе, из-под которой, как обычно, торчали её непослушные волосы. За ней, паря в воздухе, плыл Бальтазар.

— Ты решила взять его с собой? — спросил Сиэль, кивнув в его сторону.

— Сам напросился, — пожала плечами Рене. — Сказал, что очень хочет взглянуть на призрака. Профессиональный интерес, видите ли.

— Я просто хочу посмотреть, насколько этот призрак соответствует правилам существования призраков, прописанным в Призрачном Кодексе, — важно заявил Бальтазар. — Вдруг с ним что-то не так.

— Разве существует такой Кодекс? — удивился Сиэль.

— Вне всяких сомнений, мой остроухий друг.

Шутил Бальтазар или нет, понять было невозможно, к тому же, Сиэль терпеть не мог, когда его так называли. Поэтому он ничего не ответил, снова открыл зонтик и направился к трамвайной остановке. Рене шла рядом, взяв у Сиэля переноску, в которой мирно посапывала Маргарита, а Бальтазар парил над ними. Он был призрачным котом, а потому не боялся, что намокнет.

Городская библиотека находилась на Ратушной площади, недалеко от Музея Странных Вещиц. Это было старинное здание из серого камня с высокими окнами и тяжёлыми дубовыми дверями. Сиэль любил это место, хотя бывал здесь редко — в его собственном магазине было всё, что ему нужно. Библиотечная атмосфера всегда действовала на него успокаивающе: тишина, нарушаемая только шелестом страниц и осторожными шагами… Правда, Сиэль не очень любил старые книги; мысль о том, сколько рук трогало их до него, внушала ему какое-то неприятное чувство.

Сегодня тишина была напряжённой. Стоило им войти, как Сиэль сразу это ощутил. В воздухе висело что-то едва уловимое, какая-то вибрация, которую человек, возможно, и не заметил бы, но Сиэль отчётливо её улавливал.

— Чувствуешь? — шёпотом спросила Рене.

Сиэль кивнул. Бальтазар, паривший у Рене над головой, тоже, кажется, что-то уловил; видно было, что он прислушивается.

Из-за стойки вышла фрау Цайхен. Сегодня она была в строгом тёмно-синем платье — и выглядела ещё взволнованнее, чем вчера.

— Спасибо, что пришли, — сказала она. — Пойдёмте, я всё вам покажу.

Она провела их через читальный зал в Отдел Редких Книг. Здесь было особенно тихо — и пахло не просто старыми изданиями, а чем-то древним и магическим.

— Это началось около двух недель назад, — стала рассказывать фрау Цайхен. — Сначала я думала, что меня просто подводит память. Поставила книгу на одну полку, а утром она уже стоит на другой. Потом читатели начали жаловаться. Ищут книгу по каталогу, а её нет на месте, хотя я точно знаю, что она там должна быть. А потом нахожу её совсем на другом стеллаже.

— И вы уверены, что это призрак, а не чья-то злая шутка? — спросила Рене.

— Абсолютно. Я пару раз оставалась здесь ночевать в надежде поймать шутника. И знаете что? Я слышала шаги. И странное шуршание. Видела, как книги сами перелетают с полки на полку. А потом, — фрау Цайхен понизила голос до шёпота, — я увидела его самого. Прозрачного пожилого человека в старомодном костюме. Он стоял у стеллажа и переставлял книги. А когда понял, что я его заметила, посмотрел на меня очень сердито — и исчез.

Сиэль поёжился. Маргарита в переноске заворочалась, тоже чувствуя неладное.

— Вы не знаете, кто это может быть? — спросила Рене. — Может быть, кто-то из бывших работников библиотеки?

— Знаете, я думала об этом, — сказала фрау Цайхен. — Библиотека старая, здесь кто только не работал за все годы. Был один человек… Господин Рюкен, архивариус. Я его не застала, но совсем пожилые сотрудницы рассказывали, что он был очень… своеобразным. Обожал порядок. Терпеть не мог, когда книги ставили не по его системе. В общем, был довольно чудаковатым.

— С ним случилось что-то страшное? — спросил Сиэль.

— Он просто умер, — фрау Цайхен вздохнула. — Говорят, от огорчения. Пропала какая-то, по всей видимости, ценная книга.

Сиэль и Рене переглянулись.

— То есть он умер из-за пропавшей книги? — переспросила Рене.

— Ну, не совсем так, конечно. Он был уже пожилым. Но поговаривали, что после того, как одна из книг пропала, он постоянно её искал, очень переживал. Всех спрашивал, надеялся, а потом слёг и… в общем, уже не оправился.

История, рассказанная фрау Цайхен, показалась Сиэлю такой грустной, что он чуть не заплакал. Архивариус умер из-за пропавшей книги. Из-за того, что не смог выполнить работу до конца. И теперь, спустя десятки лет, его призрак бродит по библиотеке и переставляет книги, пытаясь навести собственный порядок.

— Необходимо узнать, что это была за книга, — сказала Рене. — Стоит попытаться найти её и вернуть.

— Но как? — всплеснула руками фрау Цайхен. — Прошло столько лет! Старые записи, наверное, давно утеряны.

— Мы сделаем всё, что возможно, — пообещал ей Сиэль.

Весь день они провели в библиотеке, разбирая архивы. Фрау Цайхен принесла им пыльные папки с записями полувековой давности, и они по очереди листали пожелтевшие страницы, пытаясь найти хоть какую-то зацепку.

Маргариту выпустили из переноски, и она с важным видом расхаживала по читальному залу, изредка останавливаясь и принюхиваясь. Бальтазар парил над столом, делая вид, что очень занят, хотя на самом деле, кажется, почти дремал на лету.

— Вот, — вдруг сказала Рене, ткнув пальцем в какую-то запись. — Смотрите.

Сиэль заглянул ей через плечо. Запись была сделана от руки, старомодным витиеватым почерком.

— «Сборник стихотворений о любви», — прочитал он вслух. — Автор… неразборчиво. Кому выдана… тоже неразборчиво.

— Дата возврата не проставлена, — заметила фрау Цайхен. — Значит, книгу не вернули.

— Это она, — сказал Сиэль уверенно. — Я чувствую.

Рене понимающе кивнула.

— Осталось понять, кто её взял.

Они продолжили листать. Запись была единственной за тот день, где не указали дату возврата, но прочитать имя получателя было решительно невозможно. Буквы расплылись, словно на страницу когда-то пролили воду.

— Боюсь, это безнадёжно, — вздохнула фрау Цайхен.

— У меня есть идея, — сказала Рене.

Она достала из кармана маленькое зеркальце — то самое, которым пользовалась в Музее Странных Вещиц, — и поднесла его к записи.

— Это зеркало может показать, что здесь было написано изначально, — пояснила она.

Она прошептала какое-то заклинание — и в глубине зеркальца засветился слабый огонёк. Потом огонёк стал расти, и в нём проступили буквы, похожие на те, что в записи, только чёткие и ясные.

— Лилибет Гритткопф, — прочитал Сиэль. — Квартал Цветущих Роз, улица пятая, дом семнадцать.

— Сразу имя и адрес! — ахнула фрау Цайхен. — А если этого дома уже нет — или она там больше не живёт?

— Но имя осталось, — сказала Рене. — Если она ещё жива, мы сможем её найти.

— А если всё-таки нет? — спросил Сиэль.

Рене пожала плечами.

— Тогда придётся искать другие следы.

Квартал Цветущих Роз находился фактически в пригороде Цукербурга. Добираться до него нужно было на специальном трамвае, который ходил редко, раз в пятьдесят пять минут. К счастью, его путь лежал мимо Ратушной площади. Сиэль подошёл к стенду с расписанием.

— Следующий придёт через двадцать минут, — сообщил он. — Я никогда не был в Квартале Цветущих Роз. Должно быть, там очень красиво.

— Раньше там жила одна моя клиентка, — сказала Рене. — Она постоянно заказывала у меня украшения с приворотным эффектом, в основном, ожерелья, чтобы её муж влюблялся в неё всё сильнее.

— И как, помогало? — без особого интереса спросил Сиэль.

— Я всегда крайне добросовестно выполняю свою работу, — снисходительным тоном произнесла Рене. — Конечно, помогало. Только у таких изделий есть недостаток: они вызывают привыкание. Поэтому, когда она перестала их носить, то обнаружила, что муж без этой подпитки совершенно к ней равнодушен. Они в конце концов переехали, и продолжения я не знаю.

— Ну и хорошо, — сказал Сиэль. — Не люблю все эти романтические истории.

В трамвае, на удивление, не играло радио. Пассажир у окна напротив увлечённо читал газету и периодически прикашливал. Ещё одна пассажирка сосредоточенно вязала, бормоча себе под нос (считала петли). Сиэль не стал надевать затычки, хотя звук движения всё равно действовал ему на нервы.

Квартал Цветущих Роз был очень старым районом. Маленькие домики с палисадниками, увитые плющом заборчики, узкие мостовые — всё это напоминало совсем маленький городок или даже деревню, но никак не часть большого города. Сиэль даже удивился, что в Цукербурге есть такие места.

Дом номер семнадцать стоял в глубине сада. Это был хорошенький двухэтажный особнячок с мансардой, выкрашенный когда-то в жёлтый цвет, но теперь краска облупилась и потемнела от времени. Калитка была не заперта; они прошли по дорожке, вымощенной старым кирпичом, и нажали кнопку звонка.

Дверь им открыла очень пожилая женщина. На вид ей было глубоко за восемьдесят, а может быть, и все девяносто. Она была маленькой, сухонькой, с седыми волосами, уложенными в аккуратную причёску, и живыми лукавыми глазами. Женщина с любопытством оглядела Сиэля, Рене и переноску. Бальтазар, чтобы никого не напугать, заблаговременно решил стать невидимым.

— Добрый день! Вы кого-то ищете? — спросила она.

Её взгляд задержался на ушах Сиэля, но ни удивления, ни неприязни она не выказала.

— Фрау Гритткопф? — спросила Рене.

— Да, это я. А вы…?

— Меня зовут Рене. Это мой друг Сиэль. Мы из городской библиотеки Цукербурга. Вернее, не совсем из библиотеки, но по поручению её сотрудницы. Мы ищем одну старую книгу. Которую взяли очень давно и забыли вернуть.

Фрау Гритткопф нахмурилась, но потом её лицо просветлело.

— Вот вы о чём! — сказала она. — Проходите, проходите, не стойте на пороге. Я как раз собиралась выпить чаю. Прошу, составьте мне компанию.

Они прошли в гостиную. Комната была небольшая, но очень уютная. Кружевные салфетки на комоде, розовые кусты в горшках на подоконнике, книжный шкаф, заставленный старыми книгами. Фрау Гритткопф жестом пригласила их садиться и скрылась на кухне, откуда вскоре донёсся звон чашек.

Сиэль с интересом оглядывал комнату — его взгляд упал на книжный шкаф. На одной из полок, среди потрёпанных томиков, стояла книга в тёмно-синем переплёте. Она выглядела старше остальных и, кажется, слегка светилась.

— Рене, посмотри туда, — тихо сказал он, показывая пальцем на книгу.

— Думаешь, это она?

— Очень похоже. Я чувствую то же самое, что в библиотеке. От неё исходят странные вибрации.

Фрау Гритткопф вернулась с подносом, на котором стояли чайник, три чашки и вазочка с домашним печеньем.

— Угощайтесь, — сказала она, разливая чай. — Печенье я сама пекла. По старинному рецепту.

Рене и Сиэль взяли по одному печенью, попробовали и вежливо похвалили. Фрау Гритткопф была явно рада гостям.

— Так что за книга вас интересует? — спросила она, сделав глоток чая.

— Сборник стихов о любви, — сказала Рене. — Его взяли в библиотеке очень давно, больше шестидесяти лет назад, но так и не вернули.

Фрау Гритткопф замерла с чашкой в руке. Потом медленно поставила её на блюдце.

— Как быстро летит время, — проговорила она. — Я думала, что когда-нибудь верну её. И никак не могла собраться, то одно, то другое. Вы понимаете, как это бывает… Жизнь. А потом подумала — кому вообще нужна эта старая книга? Её, наверное, давно списали.

— Не списали, — покачал головой Сиэль. — О ней до сих пор помнят. И очень хорошо.

Фрау Гритткопф внимательно на него посмотрела.

— Кто именно? — спросила она тихо.

Сиэль не знал, как это лучше преподнести. Как рассказать этой старой женщине, что призрак человека, который, возможно, был когда-то в неё влюблён, теперь бродит по библиотеке и не может обрести покой из-за несданной книги?

— Тот, кто, по всей видимости, выдал её вам, — сказал он осторожно. — Господин Рюкен. Архивариус.

Фрау Гритткопф побледнела. Её лицо, и без того бледное от старости, стало почти прозрачным.

— Но Михаэль давно ушёл из жизни… Откуда вы про него знаете? — прошептала она. — Вы же совсем молодые…

— Сотрудница библиотеки рассказала нам, — мягко произнесла Рене, — что после того, как книга пропала, он очень переживал. Искал её, спрашивал всех. А потом… потом его не стало.

— Для эльфа я, может быть, и молод, — не смог удержаться Сиэль, — но вообще-то мне уже перевалило за сотню. Я просто выгляжу юным. Правда, господина Рюкена я действительно не знал.

Фрау Гритткопф закрыла лицо руками. Плечи её задрожали. Сиэлю стало невероятно неловко. Он не знал, как утешать плачущих старушек. Он вообще не очень умел утешать; Рене была исключением, потому что с ней можно было просто молчать — и это всегда работало.

Рене, однако, знала, что делать. Она пересела поближе к фрау Гритткопф и осторожно положила руку ей на плечо.

— Расскажите нам, — попросила она. — Что тогда случилось?

Фрау Гритткопф отняла руки от лица. Глаза у неё были красные от слёз, но она сумела совладать с собой.

— Это было так давно… — начала она. — Мне было всего девятнадцать. Я тогда часто ходила в библиотеку, всегда любила читать. А Михаэль… он был уже немолод — и очень по-доброму ко мне относился. Всегда помогал выбрать книгу, советовал, что стоит прочесть, хотя тогда это не входило в его обязанности. И однажды он дал мне этот сборник. Сказал, что это его любимая книга — и что он сам её переплёл, потому что старый переплёт развалился.

Она замолчала, смотря перед собой невидящим взглядом.

— Я взяла книгу домой, читала и перечитывала. Стихи были прекрасны, я даже выучила некоторые наизусть. А потом… Я вышла замуж, переехала. Родились дети. Книга затерялась среди других, и я совершенно про неё забыла. А когда вспомнила, было уже слишком поздно. Прошло много лет; мне было очень стыдно — и я представить себе не могла, как приду в библиотеку её возвращать. Потом я узнала, что Михаэль умер, и эта книга стала для меня памятью о нём. Я уже не могла с ней расстаться.

— Он был вам очень дорог? — спросила Рене.

Фрау Гритткопф вздохнула.

— Понимаете, он был единственным человеком, с которым я могла говорить о книгах. В моей семье никто, кроме меня, не любил читать. Человек, за которого я вышла замуж, думал только о расчётах и векселях. Детям мне тоже не удалось привить любовь к чтению. А Михаэль… он всегда меня слушал, всегда понимал. Я думаю, если бы только я была старше — или он моложе… Но тогда такие вещи были невозможны. Он был старше меня на целых тридцать лет. К тому же, он никогда не делал никаких признаний. Просто говорил со мной о литературе.

— И вы не догадывались о его чувствах? — тихо спросил Сиэль.

Фрау Гритткопф посмотрела на него долгим взглядом.

— Я догадалась, но далеко не сразу, — сказала она. — А когда поняла, его уже не было на свете. И всё, что у меня осталось, это сборник стихов. Я так и не успела поблагодарить его…

Два человека, которые могли бы быть счастливы, но всё упустили, потому что один боялся признаться, а другая не подозревала об этом.

— Надеюсь, вы позволите нам забрать у вас эту книгу, — сказала Рене. — Не навсегда. Мы должны вернуть её в библиотеку в присутствии… В общем, мы хотим, чтобы господин Рюкен её увидел.

Фрау Гритткопф удивлённо подняла брови.

— Чтобы Михаэль её увидел? Но он же…

— Он всё ещё там, — сказал Сиэль. — В библиотеке. Точнее, его призрак. И он не может обрести покой, потому что до сих пор ищет сборник.

Фрау Гритткопф помолчала. Потом встала, подошла к книжному шкафу и взяла с полки тёмно-синий томик.

— Возьмите, — сказала она, протягивая книгу Сиэлю. — И передайте ему… Передайте, что я помню. И что я благодарна. За всё.

Сиэль взял книгу. Она была тёплой и как будто слегка светилась.

— Может быть, вы поедете с нами? — предложила Рене. — Чтобы сказать ему это лично?

Фрау Гритткопф покачала головой.

— Боюсь, я не выдержу такого потрясения, — проговорила она. — К тому же, я редко выхожу из дома, только гуляю по саду. Возраст, знаете ли, обмануть невозможно. Спасибо вам, — она со слезами в глазах посмотрела на Сиэля, потом на Рене. — Я очень рада, что вы меня нашли. Как хорошо, что я на старости лет решила вернуться в дом, где выросла.

Она проводила их до калитки. В последний момент Сиэль спросил:

— Фрау Гритткопф, а какие стихи в этой книге ваши любимые?

Она улыбнулась. И в этой улыбке вдруг проступило что-то от девятнадцатилетней девушки, которая когда-то брала книги в библиотеке.

— Про хрустальный шар и звёздную пыль, — тихо сказала она. — Найдите по оглавлению и обязательно прочитайте. Михаэль мне его читал. Я только потом поняла, почему он его выбрал.

Сиэль кивнул. Он прочитал стихи в трамвае, на обратном пути, и никак не мог понять, почему ему вдруг стало так тоскливо и светло одновременно.

В библиотеку они вернулись почти в десять часов вечера, благо, два дня в неделю она работала допоздна — и сегодня был как раз такой день. Фрау Цайхен ждала их, нервно расхаживая туда-сюда.

— Ну что? — спросила она, едва они вошли в читальный зал. — Удалось узнать что-нибудь?

— Мы нашли книгу, — сказал Сиэль, показывая сборник фрау Цайхен.

— А призрак? Он ведь всё ещё здесь?

— Вы разве не чувствуете сами? — спросил Сиэль.

Фрау Цайхен прислушалась. Где-то в глубине библиотеки, в Отделе Редких Книг, отчётливо слышалось недовольное покашливание.

— Да, вы правы, — сказала она. — Опять он что-то переставляет.

— Пойдёмте, — произнесла Рене.

Они прошли в Отдел Редких Книг — и сразу увидели призрака. Это была прозрачная фигура статного пожилого человека в старомодном костюме, гладко выбритого, с волнистыми волосами до плеч и круглыми очками на носу. Он стоял у стеллажа и сосредоточенно переставлял книги с полки на полку, время от времени неодобрительно качая головой.

— Господин Рюкен, — тихо позвала Рене.

Призрак обернулся. Его лицо, прозрачное и немного размытое по краям, исказилось — то ли от удивления, то ли от недовольства. Он явно не любил, чтобы на него смотрели и, тем более, окликали по имени.

— Мы принесли то, что вы искали, — сказал Сиэль и протянул призраку книгу.

Призрак уставился на тёмно-синий переплёт. Его прозрачные глаза за стёклами очков расширились. Он шагнул вперёд, протягивая руку, и Сиэль почувствовал лёгкое холодное дуновение, когда призрачные пальцы коснулись обложки.

— Это она… — голос призрака был очень тихим и немного скрипучим, как будто звучал сквозь помехи в телефоне. — Я так долго этого ждал.

— Вы дали её Лилибет Гритткопф больше полувека назад, не правда ли? — мягко произнесла Рене. — Она не вернула её не потому, что забыла. Она хранила эту книгу в память о вас.

Призрак поднял на Рене взгляд.

— Значит, она помнила? — спросил он шёпотом.

— Она помнит до сих пор, — кивнул Сиэль. — И она просила передать вам спасибо. За всё.

Призрак ничего не ответил. Он взял сборник обеими руками и прижал к груди. Его фигура начала меняться, как будто становилась менее прозрачной, более живой и плотной на вид.

— Я так боялся, что Лилибет забудет, — сказал он. — Что эта книга, которую я дал ей с такой надеждой, просто исчезнет. Я боялся, она не узнает, что я…

— Она знает о ваших чувствах, — сказала Рене. — Просто поняла это слишком поздно.

Призрак улыбнулся. Улыбка получилась очень печальной, но это была светлая печаль.

— Спасибо вам, — сказал он. — Вы даже представить себе не можете, что вы для меня сделали.

Он оглянулся на стеллажи. Потом перевёл взгляд на стол, где лежала стопка книг, приготовленных к выдаче. Подошёл, поправил — совсем немного, чтобы они лежали ровнее. Положил на стол сборник.

— Прощайте, — прошептал он и начал медленно таять.

— Прощайте, господин Рюкен, — ответил Сиэль. — Она скучает по вам. Надеюсь, вы однажды встретитесь.

Призрак исчез. В библиотеке стало совсем тихо. Только где-то в читальном зале вдруг упала книга.

Фрау Цайхен вздохнула. Всё это время она стояла в дверях и боялась пошевелиться.

— Получилось, — сказала она. — У вас получилось.

— Главное, что теперь господин Рюкен обретёт покой, — произнесла Рене.

Она посмотрела на книгу, которая осталась лежать на столе. Тёмно-синий переплёт, пожелтевшие страницы.

— Что нам с ней делать? — спросила она.

— Думаю, вы можете вернуть её фрау Гритткопф, — сказала фрау Цайхен с улыбкой. — Библиотека как-то обходилась без неё всё это время, а для фрау Гритткопф в ней заключена целая жизнь.

Сиэль осторожно взял книгу и провёл пальцем по корешку. Сборник любовной лирики. Самая обычная книга, каких сотни. Но сколько же в ней было спрятано — невысказанных слов, несбывшихся надежд, неслучившегося счастья.

— Я думаю, их историю обязательно нужно рассказать, — произнёс Сиэль.

— И кто же этим займётся? — спросила фрау Цайхен.

Сиэль улыбнулся.

— Я. Во время субботних чтений. Если вы, конечно, разрешите провести их здесь, в библиотеке.

Фрау Цайхен всплеснула руками.

— Это будет просто чудесно! Чтения в библиотеке, с живыми картинками... У нас соберётся полгорода!

Сиэль слегка поморщился. Перспектива того, что ему придётся выступать перед таким количеством слушателей, честно говоря, не слишком его радовала. И даже пугала. Но ради истории фрау Гритткопф и господина Рюкена можно было и потерпеть.

Придя домой, он первым делом выпустил уставшую Маргариту из переноски, которая тут же забралась на подоконник и уставилась на Сиэля с осуждением.

— Прости, что так долго, — сказал Сиэль, опускаясь в кресло. — У нас было очень важное дело, ты же знаешь.

Маргарита повела ушами. Выражение её мордочки ясно говорило, что её мало интересуют важные дела и влюблённые призраки, в отличие от сытного ужина.

Сиэль вздохнул и пошёл на кухню. В холодильной камере, к счастью, оставались булочки с кремом — те самые, что он купил вчера утром. Он съел две, подумал — и съел ещё одну. Потом достал кастрюлю с котлетами и поставил на плиту разогреваться. Сиэль никак не мог научиться есть блюда в правильном порядке. Маргарита получила порцию салата и щедрый кусок эклера.

После ужина Сиэль уютно устроился в кресле, укрывшись пледом и любуясь золотистым светом фонарей в окне. Он подумал о Михаэле Рюкене и Лилибет Гритткопф. О книге, которая столько лет хранила их тайну. И о том, как важно говорить то, что чувствуешь, пока не стало слишком поздно.

Потом он взял со столика недочитанный мистический роман и открыл его посередине. Маргарита перебралась поближе и уткнулась носом ему в бок. Сиэль погладил её по спинке и приступил к чтению.

Где-то в Квартале Негаснущих Фонарей ярко светил главный фонарь. В Музее Странных Вещиц бродил по залам чудаковатый Смотритель, беседуя сам с собой и пересчитывая экспонаты, а в зале марципановых планет кружилась Аквамарина, думая об Александре, у которого сегодня вечером было выступление в цирке… И в небольшом особнячке на пятой улице Квартала Цветущих Роз сидела у окна очень старая женщина и вспоминала любимые стихи, которые когда-то читал ей человек, так и не решившийся признаться в своих чувствах.

Сиэль дочитал главу и посмотрел на крольчиху.

— Знаешь, Маргарита, — сказал он задумчиво, — иногда мне кажется, что самая сильная магия — та, что живёт у людей в душе. В любви, которая не умерла даже через полвека. В благодарности, которую пронесли через всю жизнь. И в самой памяти.

Маргарита лишь согласно повела ушами.

Минула неделя. В библиотеке всё было спокойно. Фрау Цайхен позвонила Сиэлю и радостно сообщила, что книги стоят на своих местах, призрак больше не появляется, а читатели отмечают, что стало как-то особенно уютно.

— Я даже поставила цветы на стол, где он в последний раз поправил стопку книг, — сказала она. — Белые розы. Мне кажется, ему бы понравилось.

Аквамарина прислала открытку из Музея Странных Вещиц — на ней был изображён белый дракон, похожий на того, которого она рисовала для детских чтений. На обороте было написано: «Жду в гости. А.». Сиэль убрал открытку в ящик стола, где уже лежал вечный пропуск в Музей Странных Вещиц.

Клара забегала каждый день — помогала раскладывать книги, расспрашивала про призрака, просила ещё раз рассказать историю Михаэля и Лилибет. Сиэль рассказывал, каждый раз добавляя какие-то новые детали, и Клара слушала, затаив дыхание.

— А можно, я тоже приду на чтения в библиотеке? — спросила она однажды.

— Конечно, маленькая Клара. Вы будете самой почётной гостьей.

— А можно, я буду сидеть в первом ряду?

— Конечно.

— И принесу пирог?

— Если ваш дедушка разрешит.

Клара сияла.

Субботние чтения в библиотеке прошли с огромным успехом. Аквамарина, как обычно, нарисовала иллюстрации — очень трогательные, с прозрачным призраком, переставляющим книги, и старой женщиной, читающей у окна сборник стихов. Рене принесла большой флакон волшебных чернил — и призрак махал детям рукой, а женщина улыбалась и переворачивала страницы.

Когда Сиэль закончил историю, в зале воцарилась тишина. А потом все зааплодировали. Дети хлопали очень громко, взрослые — сдержаннее, но по их лицам было видно, что история тронула их до глубины души.

Пожилая дама в первом ряду вытирала глаза платочком.

— Как будто про меня, — шепнула она соседке. — Я была влюблена в одного человека, и мы очень много говорили о книгах, но я так ему и не призналась. А потом было слишком поздно. Я даже не знаю, любил ли он меня.

— Полагаю, что любил, — ответила её соседка.

После чтений к Сиэлю подошла фрау Цайхен.

— Спасибо вам, — сказала она. — Для нас это очень много значит. Для библиотеки и лично меня. И вообще для всех людей, которые, как мы с вами, любят книги.

Сиэль оглядел зал, полный слушателей, которые любили его истории, любовались ожившими иллюстрациями и верили в чудо. И вдруг подумал, что, наверное, всё-таки не зря когда-то переехал в Цукербург.

Рене захотелось его проводить. Они вместе сели в трамвай. Сиэль вставил затычки, чтобы не слышать радио (по всей видимости, оно почему-то не играло только в трамвае дальнего следования), поэтому они сидели молча. Рене прижалась к нему. Сиэль смотрел в окно на проплывающий мимо вечерний город; фонари уже зажглись, и было очень красиво.

Он ехал домой, к своим книгам, к Маргарите; обратно в спокойную, упорядоченную и привычную жизнь, в которой всегда будет место для чудес.