Коллекция осколков (джен)

Примечание:

Эта часть, по-хорошему, должна была быть написана в рамках макси, но тогда автора на неё не хватило.

Палатки вынесли с «Диавоны» в первые же сутки на Беллиоре, поэтому их достаточно. Можно даже сказать, их достаточно, чтобы обеспечить каждого члена экипажа — действительно каждого — индивидуальным жильём.

Арзаки всё равно обустраиваются группами, не то по профессии, не то по интересам. Гелли и Ваэри живут вдвоём, но они вообще обитают у Элли. Менвиты расселились по двое-трое, даже полковник Лон-Гор и майор Ол-Кет предпочли разделить одну палатку. «В таком бардаке удобнее, когда командование собрано в одном месте», — сказал полковник.

Кто-то решил завести диалог культур ещё дальше. Хин-Сан утянул к себе Айни, ну, или Айни, как ранвиш, сам пришёл к нему. Если пройти ночью мимо их палатки, можно услышать дискуссию о художниках Эпохи первых полётов или о культе ранвишей в живописи. Как изобразить тысячу оттенков неуловимости? Рисовать самолёт краской с металлическим блеском или матовой?

Сор-Ан делит палатку с Риэмом. Их родные сейчас далеко, и неизвестно, когда вернутся. Вот они и прибились друг к другу. А где Риэм, там и его драконыш, следовательно, утро у кого-нибудь из эскадрильи регулярно начинается с удара когтистым крылом о стенку палатки.

— Хорошая ткань! — каждый раз говорит Мей-Кион под маты Тин-Мора, который любит драконов чуть больше, чем больших кошек, но всё-таки на расстоянии. Но Риси тут ещё и угощают яблоками — «Ни-Дей, убери их от меня!» — так что Тин-Мор обречён терпеть чужого ребёнка почти ежедневно.

Рин-Саю нравится, что всё сложилось так, как сложилось, и что можно никого в палатку не пускать. Лётчики — свои, много знают и умеют молчать, но Рин-Сай не хотел бы, чтобы кто-то видел, как он жмётся к брату.

Сломанной психики положено стыдиться. Страхи сводят с ума. Плачущий лес не отпускает своего пленника, как не отпускает его и тот ниртаев колодец в камне.

Рин-Сай держится днём: светло, шумно и всегда есть какая-то работа — либо ловить рыбу, либо делать что-нибудь в Эллиных садах, потому что экипаж должен чем-то питаться. Дело найдётся любому.

Ночью они возвращаются. Дрожь, собственное хриплое дыхание, ненавистные ранвишьи уши.

— Я здесь, слышишь, братишка? Я рядом.

Рен-Сай рядом. Ночи в Озёрном крае тёплые, но он позволяет брату прижиматься теснее. Не принято. Взрослые люди не касаются друг друга, не обнимают без веской причины. «Близнецу — можно», — вздыхает брат и обнимает Рин-Сая сам.

Поздний вечер, они ещё не спят. В палатке горит мертвенно-синий походный фонарь — Рин-Сай не выносит жёлтый, Рен-Сай готов терпеть. Брат многое готов терпеть, и его терпением можно только восхищаться. Но однажды и оно ведь кончится, правда?

Рен-Сай ведёт странные разговоры с Вей-Каном: колдуньи — зло. Рин-Саю эти разговоры не нравятся, но у него почти никогда нет сил спорить.

Ему по-прежнему снятся кошмары про лес, колодец, Лин-Фай и мёртвого брата. Рен-Сай тяжело вздыхает, прижимает к себе ничтожную ранвишью тушку и долго гладит серую шерсть, греет ладонью прижатые к голове уши и бормочет что-то про «всё зло — от колдовства».

Рин-Сай может только шипеть в ответ и скрести его руку когтями. Едва заметно — ранвишьи когти слабы, а сама мысль навредить брату, пусть даже этими когтями, лишь приводит Рин-Сая в ещё больший ужас.

— Хорошо-хорошо, я молчу!

Рен-Сай держит ранвиша в руках и виновато смотрит ему в глаза. Рин-Саю кажется, что он видит в глазах брата слёзы. Едва ли, это ведь он тут поехавшая истеричка, а не Рен.

Вернуть человеческий облик не получается — видимо, Рин-Сай всё ещё слишком не в себе. Так они и ложатся: Рен-Сай — на своё место, а Рин-Сай — возле его плеча, как приличный ручной ранвиш. Он давно научился устраиваться так, чтобы, если превращение застигнет его во сне, лежать вдоль, а не поперёк палатки.

Родная тёплая ладонь сонно перебирает длинные шерстинки на кончике хвоста. Рен-Сай молчит. Становится легче.

Рин-Сай не спит уже несколько часов. Давно погасли последние отблески фонарей в соседних палатках, притихли ночные насекомые, драконыш уже давно улёгся в самый удобный клубок и перестал шевелиться до утра. Тихо, спокойно.

Ранвиш наконец уступает место человеку. Рин-Сай выпрямляется, но так и остаётся головой на плече брата. Тот чувствует тяжесть сквозь сон и поворачивается, задевая носом его макушку.

Не просыпается, к счастью. Рин-Сай подозревает, что он неоднократно проводил ночь совсем без сна, сидя над свихнувшимся братом. В самом начале, просыпаясь с колотящимся до профнепригодности сердцем, Рин-Сай неизменно сталкивался с мягким взглядом брата и слышал: «Всё хорошо, я жив. Ты меня не убивал». Рин-Сай либо плакал, либо висел у него на руках пушистой тряпкой.

Весь следующий день идёт дождь. На завтрак, обед и ужин — бутерброды, травяной чай и тарелка вишни, которую приносит Хени. Техники иногда — по арзакским меркам, на самом-то деле раз в два дня — заходят поболтать. Рин-Сай в основном молчит, но он рад производимому ими шуму, венку из сиреневых цветов на Хени и веснушкам Тиэля. Когда-то они раздражали, сейчас… Сейчас Рин-Саю по-дурацки приятно чужое несовершенство.

Когда техники уходят, близнецы делят вишню пополам и занимаются своими делами. Рен-Сай наводит порядок — выметает прочь неизбежные в палаточной жизни крошки и пыль. Рин-Сай читает. Он знает этот исторический справочник наизусть, поэтому скорее лениво листает электронные страницы. Вниз, вниз, вниз, сквозь политические дрязги, законодательные акты и бесконечный Урхай.

Справочник служил у близнецов почти книгой детства. Он просто был в семейном доме вместе с большой библиотекой, откуда отец и не подумал изгонять арзакские книги. Много позже, когда родители погибли, а родной дом был изъят из собственности, как эпидемиологически опасная локация (по сути, конфискован), книгу подвергли зверскому сканированию до последнего форзаца. Печатную версию торжественно заковали в цинковый ящик и закопали под покровом тьмы на родной авиабазе, чуть не попавшись Элар-Шену, которому именно в ту ночь вздумалось страдать бессонницей. А электронную спрятали в недрах личных коммуникаторов в запароленных папках с говорящим названием «Порнография». Эта категория информации попала в разряд запрещёнки, когда Гван-Ло только-только пришёл к власти, но за неё грозил максимум выговор. Наказание за арзакскую литературу было бы серьёзнее.

На некоторых страницах справочника зеленеет кислотный электронный фломастер — Рин-Сай когда-то помечал им странные закономерности. Урхай всегда приходит следом за конфликтами на континенте. Наносимый им урон всегда пропорционален.

— Рен…

— Ты в порядке? — Брат тут же встревоженно возникает рядом.

— Смотри.

Рен-Сай послушно смотрит на пометки в справочнике — он их знает, ведь вместе когда-то расписывали. Но сейчас он не понимает, что именно требует внимания, а Рин-Сай не знает, как сформулировать, что он заметил. Он и сам пока не вполне понимает.

— У нас есть какой-нибудь плакатный лист?

— У нас — нет. Но если хочешь, я могу спросить у арзаков.

У арзаков? С большей вероятностью плакатный лист найдётся у Хин-Сана, и Рин-Сай выскакивает под дождь, потому что добежать до палатки сержанта быстрее, чем упорядочивать и излагать скачущие ранвишами мысли. Рен-Сай бежит следом.

Хин-Сан сидит в палатке, откинув одну из боковых стенок, и рисует дождь сквозь мелкую сетку. На вопрос о плакатном листе он молча кивает, а из недр палатки вылезает Айни в обнимку с чертёжным альбомом. Один из листов оттуда передаётся близнецам под дождь и обиженно мокнет всю дорогу обратно. Несформулированная мысль за это время успевает обрести приличные очертания.

— Мы вывели эту урхаеву закономерность просто так, — сообщает Рин-Сай брату, разглаживая мокрый лист посреди палатки. — Может ли она быть следствием чьего-нибудь колдовства? Проклятья там, сглаза…

Рен-Сай вздыхает почти с видом «Я же говорил!», но вдруг осекается.

— Тогда Урхай похож на возмездие, — говорит он. — Как… телесное наказание? Порка. Только для всего народа сразу.

— Для обоих… до какого-то времени.

Рин-Сай легко находит в справочнике 4563 год и зелёную пометку рядом: «последн. нап. на А.»

— И что это значит? — с сомнением вопрошает Рен-Сай.

— Какой-то древний колдун очень хотел мира. — Рин-Сай пожимает плечами. Мотивы колдунов — не та тема, в которую он хотел бы погружаться глубже, но с учётом деятельности командира и экипажа в целом это почти его личная боевая задача. Значит, он обязан с ней справиться.

— Это надо показать командиру, — вторит брат его мыслям. — Только перепроверить сперва.

И они садятся повторно просчитывать все закономерности, выявленные в справочнике. Потом, пару дней спустя, в список добавляются столкновение незадолго до порабощения арзаков, войны тридцатых годов уже по новому календарю… Чума, гибель родителей — и химоружие у Урхая. Но их добавляют уже полковник Лон-Гор и Элар, когда близнецы — в основном Рин-Сай, потому что старший брат всё ещё в чём-то сомневается — докладывают о своих выводах комэску.

Комэск верит. И остальные верят и сами находят подтверждения теории. И вроде бы это не первой важности событие, скорее, дополнение к уже имеющимся проблемам, но Рин-Сай чувствует себя так, как не было уже давно. Нормально. Как боевой лётчик, который успешно выполнил задачу. Командир косит на него одним глазом — может, Рин-Сай и додумывает несуществующее, но будто бы с одобрением.

Вечером близнецы снова сидят в палатке вдвоём. Уже темно, и Рин-Сай включает фонарь. Загорается его базовый цвет — оранжево-жёлтый. Ну и пусть. Лин-Фай может идти к Хоо.

Рин-Сай вздрагивает от этой мысли и длинно, рвано выдыхает. Мёртвая ведьма его не услышит. Не оскорбится. Ничего не происходит.

— Переключить? — спрашивает Рен-Сай, протянув руку к фонарю.

— Не нужно. Уже не нужно.

— Рин…

— Всё хорошо. — Эти два слова произносить непривычно, но отчего-то приятно. Будто они, озвученные, прочнее зафиксируют реальность в положении «хорошо». — Прости, что так долго мотал тебе нервы.

Он ведь знает своего близнеца всю жизнь… У них разница в возрасте — ровно пятнадцать минут, но Рен вбил себе в голову, что он ответственный старший брат.

— Ты… вернулся? — Рен-Сай подсаживается ближе и смотрит брату в лицо. Сам — бледный и обеспокоенный едва ли не больше, чем в самом начале.

Рин-Сай улыбается. Наверно, всё ещё криво и не очень нормально (капитан Лем-Ро говорил, что восемнадцатый может выдать действительно страшную улыбку), но он хочет вложить в это выражение всю бодрость, на которую сейчас способен.

— Скорее, возвращаюсь. В процессе. Но мне и правда хорошо, лучше, чем было.

— Рин…

Брат больше ничего не говорит, он молча утыкается носом Рин-Саю в плечо и замирает. Его слегка потряхивает — далеко до настоящей дрожи, но Рин-Сай чувствует. Он обнимает брата одной рукой, а другой гладит по волосам.

— Прости меня.

— Не надо, братишка, — хрипит Рен-Сай, не поднимая головы. — Тебе не в чем себя винить.

Они долго сидят, не шевелясь. Рин-Сай почти захлёбывается от того, сколько хотел бы сказать Рену. Поблагодарить за то, что брат был рядом, не спал ночами, признал в виде ранвиша, терпел всё это… Высказаться наконец по поводу монологов Вей-Кана — уже, в общем-то, понятно, что бедный профессор сам пал жертвой колдовства, но пара слов всё же не помешает. Слова не идут. Не находится нужных, самых искренних и убедительных. Нужно время, наверное. Поэтому Рин-Сай молчит.

Дыхание Рен-Сая постепенно выравнивается, он перестаёт трястись. Фонарь, выдержав положенное по таймеру время, бесшумно гаснет. Снаружи доносится сонный драконий фыр-р. А Рин-Сай по-прежнему сидит, держа на руках спящего брата и прижавшись щекой к его виску. Действительно, хорошо. Вне всяких сомнений.