Железная воля (гет)

К запаху апельсинового сока привыкаешь минут за двадцать. Нос сдаётся первым: сначала он честно докладывает о каждой ноте цитруса и сахара, потом начинает халтурить, а к середине урока и вовсе делает вид, что так пахло всегда. Свитер досаждал куда больше. Мокрое пятно на груди липло к майке и при каждом движении напоминало о себе — не запахом, так холодом.

Ничего. К холоду тоже привыкают.

На алгебру я опоздала минут на пятнадцать. Учительница смерила меня взглядом поверх очков, выдала дежурное "рада, что вы нашли для нас время, мисс Эберт" и вернулась к уравнениям. Кто-то на задних партах хихикнул. Кто-то демонстративно потянул носом. На этом всё и закончилось.

Вот именно что: закончилось.

Я просидела до звонка, машинально перенося с доски в тетрадь чужие иксы и игреки, и ждала продолжения. Записки. Пинка по ножке стула. Шёпота на два голоса, рассчитанного ровно на такую громкость, чтобы услышала я и не услышала учительница. Арсенал у этой публики богатый, и я изучила его досконально. Но продолжения не было — было обычное школьное утро, тягучее, как остывшая овсянка. И чем дольше оно тянулось, тем меньше мне это нравилось.

Параноик — это человек, который разучился радоваться затишью.

Записывайте меня в параноики.

На истории затишье продолжилось: сорок пять минут про Гражданскую войну, и ни одной войны в мой адрес. За урок я почти убедила себя, что умею радоваться тишине не хуже нормальных людей.

Почти.

На перемене я провела ревизию своих знаний о вражеской территории. Перемены в Уинслоу длятся пять минут, большая — сорок, и за год с лишним можно выучить наизусть, кто и где эти минуты проводит. Я, как выяснилось, выучила: память услужливо разложила по полочкам всё то, на что я старательно училась не смотреть.

Шкафчики Эммы и Софии на втором этаже восточного крыла, между кабинетом биологии и лестницей. Фонтанчик у актового зала: точка сбора стайки Мэдисон, первая половина большой перемены, как по расписанию. Столовая с двенадцати: общая территория. Спортзал по вторникам и четвергам — территория Софии, но туда лучше не соваться вовсе.

Раньше я ходила по этим коридорам как придётся — и получала по расписанию, которое составляла не я. Пора было признать очевидное: маршрут — это тоже оружие. Глупо иметь его и не пользоваться.

К третьему уроку у меня был план. Я чувствовала себя диспетчером маленькой захолустной железной дороги: вот поезд "Тейлор Эберт", следует по расписанию со всеми остановками, задача дня — ни разу не оказаться на одном пути с тремя встречными составами. Звучит бредово? Ещё как. Но лучше бредовый план, чем никакого: это я тоже усвоила на собственной шкуре.

Первый прогон случился на перемене перед четвёртым уроком. По плану полагалось обогнуть восточное крыло параллельным коридором: тридцать лишних метров, зато не мимо шкафчиков. Я мысленно засекла время. Сорок секунд от кабинета до кабинета, из них десять — на пробку у дверей спортзала, из которой как раз выплеснулась толпа. В ней мелькнула тёмная макушка, и моё сердце успело провалиться куда-то в желудок прежде, чем голова уточнила: не София. Просто похожая стрижка.

Вот так и живём. Голова считает секунды, сердце считает макушки. Разделение труда.

План продержался до обеда.

По моим выкладкам выходило, что если зайти в столовую без пяти двенадцать, занять место у северного окна — спиной к стене, лицом к залу — и уйти до четверти первого, то со всеми "встречными составами" мы благополучно разминёмся. Выкладки разбились о реальность в первую же минуту. От дверей я увидела, что столик у северного окна занят каким-то парнем в наушниках, а на пути к единственному запасному месту, прямо по моему маршруту, расположилась стайка Мэдисон в полном составе. А ведь по моим же свежим данным им полагалось сейчас держать оборону у фонтанчика. Хороши данные.

Отступление — не бегство, если оно спланировано заранее. Моё спланировано не было.

Я вышла из столовой раньше, чем кто-нибудь успел меня заметить, и съела принесённый из дома сэндвич на лестничной площадке восточного крыла, между вторым и третьим этажом. Место, как ни странно, оказалось приличным: дверь с тугим доводчиком скрипит на весь пролёт — внезапно ко мне никто не подкрадётся, из окна видно двор, от батареи идёт тепло. В план внеслись правки: столовую вычёркиваем, площадку обживаем. Система, рождённая методом тыка и наблюдений — всё равно система.

Кстати о наблюдениях. Пока я стояла в дверях столовой, успела увидеть одну странность. Мэдисон сидела со своими — и словно не с ними: на полстула в стороне, над нетронутым подносом, недовольная и тихая. Обычно её слышно раньше, чем видно. Объяснений у меня не было, и придумывать их я не стала: в моей жизни хватало загадок поважнее, чем душевное самочувствие Мэдисон Клементс.

Остаток большой перемены я просидела на подоконнике, глядя во двор. Внизу, на парковке для персонала, устало горбились машины учителей, и среди них — крошечный синий хэтчбек миссис Нотт с выцветшим резиновым осьминогом на антенне. Не знаю, почему я решила, что осьминог — это важно. Наверное, потому, что за весь день он оказался первой деталью мира, которую хотелось просто разглядывать, а не заносить в реестр угроз.

К последнему уроку итог дня выглядел так: происшествий — ноль. Ни подножек, ни записок, ни второй порции сока. Эмму я видела один раз и издалека: она смеялась чему-то в компании старшеклассников и в мою сторону не взглянула ни разу. Софию я не видела вовсе.

Похоже, что они выжидали. Я вычислила это ещё вчера: стервятники умеют не торопиться. Сегодняшняя тишина была не миром, а выдержкой паузы, лишь немного нарушенной выходкой Мэдисон.

Никогда ещё собственная правота не была такой паршивой на вкус.

К кабинету информатики я подошла на последней перемене, и миссис Нотт заметила меня первой.

— Тейлор? — Она придержала дверь. Взгляд у неё был тот же, что вчера: обеспокоенный и чуть виноватый, будто это она что-то сделала не так. — Как ты себя чувствуешь? Ты меня вчера напугала.

— Всё в порядке, миссис Нотт. Выспалась — и как рукой сняло.

Улыбка. Ровный голос. Ложь проскользнула наружу легко, как монетка в прорезь автомата: даже о стенки не звякнула. Я почти перестала замечать сам процесс — и вот это, пожалуй, стоило бы записать в список тревожных наблюдений. Когда-нибудь потом.

— Точно? Ты вчера так побледнела, что я уже собиралась звонить медсестре...

— Точно. — Я переступила с ноги на ногу и решилась: — Из-за вчерашнего я не успела завершить свою работу. Можно, я останусь после уроков и доделаю? Минут сорок, не больше.

— Конечно, оставайся. — Она обрадовалась так искренне, что мне стало неловко. — Я всё равно до пяти проверяю тетради. Если голова снова закружится — сразу говори, хорошо?

— Хорошо. Спасибо.

Работа действительно была не сдана, здесь я не соврала ни словом. Просто… правда иногда устроена как отчёт для начальства, где всё написанное — чистейшая правда, вот только самое главное лежит в приложении, которое к отчёту приложить забыли. Про приложение миссис Нотт знать не полагалось.

О казённое равнодушие не поранишься: оно гладкое, поверхностное. А вот об искреннюю доброту — запросто.

После уроков класс информатики был пуст, системные блоки гудели, как один большой улей. Я села за дальнюю машину, спиной к стене (привычка, которой ещё вчера у меня не было) и за двадцать минут разделалась с работой. На саму задачу времени ушло немногим больше, чем утром на объяснение причин её несдачи, и если бы оценки ставили за умение легально находиться в компьютерном классе, я вышла бы в круглые отличницы.

Миссис Нотт за учительским столом ставила пометки в тетрадях и на меня не смотрела.

Я открыла браузер.

Parahumans Online. Форум, где кейпов обсуждают все, кому до них есть дело, то есть примерно вся страна плюс половина остального мира. Драки в комментариях, хреновые фотографии с телефонов, теории одна бредовее другой. Есть у ПХО и вики — куцая, вечно недописанная, наполовину состоящая из споров в примечаниях. Но для моих целей годилась и такая.

Я начала с раздела про Умников.

Первые два абзаца прошли нормально. На третьем меня накрыло чувство, знакомое каждому, кто хоть раз готовился к контрольной по прошлогоднему конспекту: я это уже читала. Не "где-то слышала" — читала. Вот этот корявый оборот. Вот этот список примеров, и в нём после третьего пункта — оговорка про неподтверждённые данные. Глаза бежали по строчкам, не читая, а сверяя.

Стоп. Проверим по-честному.

Я закрыла глаза и пересказала себе остаток страницы: структуру, примеры, даже склоку в примечаниях, где кто-то с цифрами наперевес доказывал, что классификация СКП безнадёжно устарела. Открыла глаза. Долистала страницу до конца.

Совпало. Не в общих чертах — по пунктам.

Может, я и правда когда-то её читала? Ночью, в полусне?.. Нет. Внизу страницы серым по белому значилось: последняя правка — четыре дня назад. Четыре дня назад я сидела дома над учебниками и по ночам слышала голоса. Мне было сильно не до чтения вики про кейпов.

Дальше я действовала как на лабораторной. Бугай: открыть, пересказать не глядя, свериться. Совпадение. Движки. Совпадение. Козыри, Властелины, Изломы, Технари... Я открывала страницы, которые точно никогда в жизни не читала, и каждая встречала меня как старая знакомая. Это знание даже не притворялось памятью о прочитанном. Оно просто лежало на месте — ровным справочным слоем, как таблица умножения. Попробуйте вспомнить, когда вы её "читали".

Потом я шагнула за черту. Настоящее имя Оружейника. Состав Стражей позапрошлого года. Внутренние рейтинги угроз СКП — те самые, на которые вечно ссылаются на форуме, полученные от "знакомого одного знакомого, который точно-точно работает в СКП".

Пусто. Не "забыла", не "вертится на языке". Пусто, как в графе, которую никто не заполнял. Знание обрывалось ровно на границе открытого доступа. Аккуратно, по линеечке: всё, что можно найти в сети — пожалуйста, мисс Эберт. Всё, что нельзя — извините, мисс Эберт.

Я откинулась на спинку стула и потёрла глаза под очками.

Картинка складывалась сама, и она мне не нравилась. Всё, что я "знаю", лежит в открытом доступе — просто я никогда этого не искала. Искал кто-то другой: методично, страницу за страницей, весь публичный интернет, ну или какую-то его часть. Мне же лишь выдали конспект. "Предварительный сбор данных: выполняется" — значилось в утреннем сообщении. Выполняется. Вот прямо сейчас, пока я сижу в школьном классе и таращусь в монитор, где-то там он продолжает выполняться.

От слова "предварительный" по спине тянуло холодком. Предварительный — это который перед основным.

И ещё одна строка из утреннего сообщения не давала мне покоя: "Полевой модуль: активен".

С конспектами хотя бы понятно, кто потребитель: вот она я, сижу, потребляю. А модуль? Слово из мира вещей: модули бывают у станций, у конструкторов, у мебели из каталога. Программа? Тогда почему "полевой"? Устройство? Тогда где оно стоит и кто его туда поставил? Может, тот самый "грузовик", без которого не бывает связи на десяти с половиной гигагерцах, вовсе не метафора, а инвентарная единица: стоит себе где-нибудь на пустыре и излучает. Сила, у которой есть терминалы, каналы и подсистемы, вполне могла обзавестись и железом. А железо — это уже не голоса в голове. Железо можно найти. Потрогать. Показать кому-нибудь... кому-нибудь, кого я пока не придумала.

Я даже поискала "полевой модуль" в вики, просто чтобы поставить галочку. Вики предложила статью про полевые госпитали и форумный топик про чью-то самодельную рацию. Спасибо, очень помогло.

Ладно. Раз уж я всё равно засела в этой вики, стоило честно доспорить сама с собой о том, с чего всё началось: кто я по их классификации?

Вчера ответ казался очевидным: Умник. Сегодня я видела нестыковки. Про Умников везде пишут одно и то же: интуиция, озарения, вещие сны и мигрени в качестве расплаты за способности. Ни один Умник из примеров не получал сообщений об "установке языкового пакета". Ни у одного не было каналов связи, терминалов доступа и подсистем с именами. Озарения так себя не ведут, это прерогатива технологий.

А технологии — это к Технарям. У тех всё честно: мастерская, железо, чертежи, которые не понимает никто, включая СКП. Только вот Технари делают всё своими руками, я же не прикрутила ни единого винтика. Если у моей силы и есть мастерская, то её оборудовали без меня, заперли дверь, а мне оставили окошко выдачи готовых справок.

Умник на чужом оборудовании. Или Технарь, за которого всё уже построили. Я дважды перерыла классификацию, публичную её часть, и такой графы не нашла. Смешно: даже собственную силу мне приходится описывать с пометкой "недостаточно данных".

Хотя нет, не смешно. "Недостаточно данных" означает, что нужно эти данные получить. Хоть что-то в этой истории подчинялось понятным правилам.

Я достала тетрадь, ту самую, из которой вчера вырвала лист с недорисованной химерой, открыла чистую страницу и расчертила её на три колонки: "что проверяем", "как" и "как — без свидетелей". Начинать следовало с фундамента, самого простого: не гадать про Умников с Технарями, а тупо промерить себя, как бруски на уроке физики.

Сила: подтягивания на старом турнике за домом — сколько выйдет с рюкзаком, набитым учебниками, и сколько без него. Скорость: наш квартал по секундомеру, рано утром, пока улицы пустые. Выносливость: сколько таких кварталов я выдержу подряд. Реакция: ловить падающую линейку. Помощник держит её вертикально за верхний конец и разжимает пальцы без предупреждения, а ты перехватываешь. Чем меньше сантиметров линейка успела пролететь, тем быстрее реакция. Загвоздка в помощнике, которого у меня нет, так что начнём с онлайн-версии. Зрение: таблица на двери школьного медкабинета. Сначала в очках. Потом без.

Третья колонка вышла длиннее первых двух, вместе взятых.

Дольше всего я просидела над строчкой "зрение". Если однажды выяснится, что очки мне больше не нужны, это будет первая перемена, которую заметят все. Отец. Школа. Все.

Очки я носила с третьего класса. Очки — часть лица, часть анкеты, часть меня. Придумать легенду про линзы? На них нужны деньги, а деньги у нас с отцом — тема из разряда "лучше не поднимать". Нет уж. Пункт "зрение" переехал в самый конец списка, в раздел "проверять, когда буду понимать, что делаю". Раздел на тот момент пустовал.

— Тейлор? Пятый час, — окликнула от стола миссис Нотт. — Ты как там, закончила?

Я моргнула и посмотрела на часы в углу монитора. Обещанные сорок минут превратились в два часа.

— Да. Спасибо, миссис Нотт.

Работу я, между прочим, честно сдала. Просто в списке сегодняшних достижений она больше не значилась даже в первой десятке.

Домой я шла по освещённым улицам, длинной дорогой, и в голове у меня сам собой составлялся график: бег по утрам, турник по выходным, линейка когда получится. Город темнел рано, последние дни осени доедали световой день без остатка. В окнах зажигался свет. Пахло чьим-то ужином.

Отец пришёл в семь, усталый и какой-то мятый. За ужином — разогретая лазанья, по вторникам у нас всегда разогретая лазанья — он против обыкновения много говорил.

Про работу: городской совет опять завернул смету по паромной переправе, третий раз за два года, и опять с формулировкой "в условиях ограниченного бюджета". Про Ассоциацию, у которой хотят отобрать под склады ещё одно помещение. Про знакомого, у которого угнали машину прямо от проходной, среди бела дня. Про то, что в его молодости порт кормил полгорода, а теперь главная городская достопримечательность у нас — корабельное кладбище в заливе. Из этого потока постепенно выкристаллизовалась тема: город. Город, который делается всё хуже — не рывками, а помаленьку, как темнеет в ноябре. Я кивала и вставляла "угу" в правильных местах. Не потому, что мне было всё равно: просто отцу сегодня нужен был не собеседник, а слушатель. Слушателем я работать умела.

— А смету чем объяснили? — спросила я, когда пауза затянулась.

— Ограниченным бюджетом. — Отец хмыкнул. — У них лет десять уже ограниченный бюджет. На паром у них бюджет ограниченный, а на новую плитку перед мэрией — нет.

— Логично. По плитке мэр ходит чаще, чем на пароме.

Отец фыркнул в кружку, и на секунду за столом стало почти как раньше.

— ...я, собственно, к чему. — Он повертел в пальцах вилку. — Ты иногда задерживаешься после школы. Сейчас темнеет рано, а время... сама видишь, какое время. Давай договоримся: задерживаешься — звони мне на работу. И ходи по освещённым улицам, по людным. Не срезай через пустыри, ладно?

— Договорились, — сказала я. И ведь ни капли не слукавила. Крюк в десять минут — смешная цена, если взамен тебя не провожают лекциями.

Отец кивнул и вернулся к лазанье. Я уже прикидывала, не вернуть ли его к парому (верный способ удержать разговор на рельсах, где от меня требуется только "угу"), когда он вдруг отложил вилку и потёр подбородок.

Этот жест я знала. Он означал, что сейчас будет очередной сеанс неловкости.

— Да, слушай... Сегодня звонили из школы. — Смотрел он при этом куда-то между сахарницей и солонкой. — Из-за вчерашнего. Ну, что тебе стало нехорошо на уроке и ты отпросилась... Они обязаны отреагировать, у них протокол. В общем, мы договорились, что ты разок сходишь к доктору Томпсон. Один раз. Просто поговорить, безо всяких... безо всяких занятий, я помню, что мы решили. Просто тут проще сходить, чем воевать, понимаешь...

— Пап. — Он замолчал на полуслове. — Всё нормально. Схожу.

Облегчение на его лице было такой силы, что мне пришлось срочно уткнуться в тарелку. Вот, значит, как это теперь устроено: один звонок из школы — и вся взрослая пехота приходит в движение. Протоколы. Договорённости. "Проще сходить". Система отреагировала на сбой, и злиться на неё не получалось: система любила меня, как умела. По регламенту.

Посуду мыла я — во-первых, моя очередь, во-вторых, стоять спиной к кухне куда проще, чем лицом к разговору. Отец ушёл в гостиную, забормотал телевизор: биржа, погода, очередная перестрелка в Доках. Обычный вечерний набор.

А я домывала тарелки и думала про доктора Томпсон.

Уважать её было не за что. Специалист, который месяц не мог отличить враньё запуганной школьницы от правды, профессионально стоит недорого. Но не уважать и не бояться — разные вещи. Собака вон тоже не уважает ветеринара.

Расклад выходил так себе. Пункт первый: таблетки. Схема лечения наверняка лежит у неё в папке, и спрашивать она будет по-хозяйски: как переносится, что с побочными эффектами, не нужна ли корректировка. Я давно спустила всю аптеку в унитаз и понятия не имею, что положено чувствовать человеку, который пьёт эту дрянь честно. Сонливость? Сухость во рту? Наврать можно что угодно, но врать надо точно, а точность требует данных.

Пункт второй, хуже первого: голоса. Они исчезли. Для меня это была лучшая новость за месяц, а с её стороны? "Галлюцинации прекратились внезапно и полностью" — это либо выздоровление, либо повод копнуть глубже, и что-то мне подсказывало: копать она любит. А копнёт — доберётся до вчерашнего. Несколько минут сидения за вырубившимся компьютером с закрытыми глазами, на виду у всего класса. Уход с урока. Сегодняшнее опоздание, если школа ведёт счёт. Интерпретировать этот набор можно десятком способов, и все десять мне не нравились заранее.

И вот тут, над третьей по счёту тарелкой, я поймала себя на мысли, которая оказалась неприятнее всех пунктов вместе взятых.

Я прикидывала, не помогут ли мне подготовиться мои способности.

А что: выдали же они конспект по Умникам, которого я не заказывала. Может, найдётся конспект и по разговорам с психологами? Методичка. Справочка. Реестр правильных ответов. Про саму Томпсон в открытом доступе наверняка три строчки и часы приёма, тут ловить нечего, но приёмы, вопросы, типовые ловушки для таких, как я?.. Это всё публичное, это всё где-то лежит. Кто-то ведь уже прочитал за меня весь интернет.

Сила молчала с самого утра. Весь день я записывала это молчание в везение.

Сейчас я стояла с недомытой тарелкой в руках и ждала: не мигнёт ли на краю зрения знакомая иконка.

Вот об этом доктору Томпсон точно знать не стоит.