Университет Хокинса (гет)

Нэнси никогда особо не увлекалась спортом. Но на следующий день она, сама не веря в происходящее, одна шагает в университетский спорткомплекс. Он находится в дальнем конце кампуса, она никогда туда не заходит без повода, кроме как по редакторским делам. Раньше она приходила сюда только с кем-нибудь. Теперь — одна, и поэтому чувствует себя не в своей тарелке.

С каждым шагом, как она приближается, сердце отзывается в груди, бьется чуть быстрее. Она чуть не струсила, почти развернулась обратно. Но в итоге, переодевшись и взяв себя в руки, она решается прийти на последний час его тренировки. Не было смысла сидеть на трибунах три часа кряду, наблюдая, как он нарезает круги в воде.

Когда она заходит в зал бассейна, там почти никого нет. Звуки воды отдаются эхом — глухие и гулкие. На трибунах всего несколько девушек и игроков со скамейки запасных; лица их смутно знакомы.

Не зная, куда присесть, она приближается к девушкам и садится в третьем ряду, оставляя между собой и ними заметное расстояние.

Она быстро находит его в бассейне. Хотя не уверена: то ли сама так внимательна, то ли он действительно бросается в глаза — плавает без шапочки. Он в середине круга. Сначала кажется, будто это просто разминка. Но другие пловцы бьются в панике: их гребки судорожны, скорость зашкаливает. Стив уже почти на полбассейна впереди, но его движения четкие, выверенные. Кажется, для него это не сложнее, чем пройтись по коридору.

Ей не раз говорили, что он отличный пловец. Он и сам не раз об этом упоминал. И она не думала, что он врет, просто не представляла, что это значит. Теперь она видит: «отличный пловец» — это когда опережаешь остальных на полсотни метров.

Он касается стенки, руки вытянуты вперед, и тут же выныривает. Очки срываются мгновенно, и она наблюдает, как он упирает локти в край бортика. Как ни странно, он только что выиграл нечто вроде состязания, а она здесь от силы минут пять. И все же он смотрит прямо на нее, ухмыляясь, и машет.

Тренер присаживается перед ним на корточки, отвлекая от нее. Размашисто жестикулирует и что-то говорит, голос отдается эхом, но слов не разобрать.

Когда тренер поднимается, она ждет, что Стив вернется к заплывами и отработает те последние полчаса, ради которых она здесь. Но он не возвращается в бассейн. Вместо этого он рывком выбирается из воды: ладони вжимаются в бетонный бортик, бицепсы дрожат от напряжения, а по плечам и спине струится непрерывный поток. Медленно выпрямляясь, он плавно поднимает руки над головой, и Нэнси отчетливо ахает.

Последние остатки приличия просто испаряются. Это за гранью. Он до абсурда, до дрожи притягателен, она чувствует, как язык будто разбухает во рту. Широкие плечи, мощные руки, мускулистые ноги. И пресс — настоящий. Ну, он спортсмен, это логично. Но вживую она еще не видела такого… чтобы пресс вот так четко прорисовывался. А потом он резко проводит руками сквозь волосы, стряхивая влагу, и она торопливо заставляет себя перевести взгляд на потолок.

Абсурд.

Через мгновение она опускает глаза к блокноту и выводит бессмысленные строки: список покупок, домашнее задание на вторник, обрывки песни «Like a Prayer». Все это не унимает ее учащенный пульс, и она резко перечеркивает написанное.

Она ждет: вот он уйдет в душ, переоденется и вернется — уже в одежде — чтобы наконец поговорить с ней. Но, как водится… слышит шаги — и вот он уже садится на нижний ряд трибун, весь мокрый, капли еще не успели скатиться, поворачивается к ней и смотрит снизу вверх.

— Привет, — говорит он, уперев локти в колени.

— Привет, — отвечает она, отодвигая в сторону хаотичные записи.

Она старается не обращать внимания на то, что на нем только крошечные, до неприличия тесные шорты. С этого ракурса перед ней — почти сплошная обнаженная кожа. Чтобы не пялиться, она заставляет себя смотреть ему в глаза, и одного этого достаточно, чтобы ее щеки запылали.

— Ну что, — говорит он, наклоняясь к ней и приподнимая брови. Либо не осознает ее внутренней борьбы, либо ему все равно. — Вдохновение появилось?

— Можно честно? — спрашивает она после короткой паузы.

Он кивает.

— Ни капли.

На его лице вспыхивает намек на улыбку, которая перерастает в смех, и вот уже Нэнси подхватывает, смеясь вместе с ним.

— Но попробовать стоило, — говорит она, пожимая плечами, и поднимается. Он делает то же самое.

Она спускается на ступеньку — теперь она чуть выше него, на дюйм-другой. От этого нового ракурса по ее рукам тут же бегут мурашки, но она не позволяет себе задуматься почему.

— Думаю, мне пора домой, попробую продраться через черновик, — произносит она, поправляя сумку на плече. — Пообещай, что не возненавидишь меня, если выйдет ужасно.

Она поднимает взгляд, готовая улыбнуться, и ждет его шутливого ответа. Но его глаза… Широко распахнуты. И в них мелькает что-то… почти паника. Но в этом нет никакого смысла.

— Ты голодна? — неожиданно спрашивает он.

— Что?

— Просто… — начинает он, взъерошивая волосы рукой. — Я умираю с голода. Еще даже не ужинал.

— А… — произносит она растерянно.

— А ты?

— Я?

— Поужинала?

— А… — говорит она. — Нет.

— А хочешь?

— Поужинать?

— Со мной?

Если бы на месте Стива был кто-то другой, она бы, наверное, подумала, что он зовет ее на свидание. Но это же Стив, так что такая мысль не сразу приходит ей в голову. Сначала возникают другие, более очевидные объяснения. И только потом, словно мимолетно, с ноткой грусти, возникает та самая мысль, от которой в животе будто порхают бабочки. Она мгновенно подавляет ее, не позволяя себе зацикливаться.

Она делает шаг к последней ступеньке, и в тот же миг его рука, словно сама собой, взлетает вверх, предлагая помощь.

— Конечно, — отвечает Нэнси, принимая его руку, чтобы спуститься, лишь кончиками пальцев касаясь его ладони. — Да, хочу.

Она убеждает себя, что чувства, вызванные теплым прикосновением, не имеют значения.

Она ждет, что он отвезет ее в один из шумных ресторанов возле кампуса. Но он проезжает мимо всех мест, которые казались ей очевидным выбором. Они едут дальше, за границы привычной студенческой территории, в настоящую часть Хокинса, куда ее сокурсники обычно не заглядывают.

Наконец он подъезжает к знакомой закусочной: на двери висит табличка «Открыто», внутри — синие виниловые сиденья, а меню ей и смотреть не надо.

Когда они усаживаются за угловой столик, их обволакивает мягкая тишина. Здесь все так же уютно, как ей запомнилось. Всего несколько столиков заняты: пожилая пара держится за руки, семья, две школьницы, чьи негромкие смешки тонут в молочных коктейлях. В груди что-то сжимается от чувства узнавания.

— Знаешь, мы тут бывали почти каждую пятницу, — говорит она непринужденно, устраиваясь на сиденье и подхватывая меню, которое уже ждало ее на столе. — То есть я и Барб.

Он отрывает взгляд от страниц и всматривается в ее лицо.

— Брехня.

Она замирает, широко раскрыв глаза. Но видит его насмешливую улыбку, ни капли злобы в ней, и это ее успокаивает.

— Я бывал тут каждую пятницу. С Томми и Кэрол. После игр. Это было единственное место, где не толпилась вся футбольная команда.

— Мы с Барб всегда уходили где-то к семи.

— А мы всегда приезжали намного позже семи.

— Ну еще бы.

Он откидывается на спинку сиденья и смотрит ей прямо в глаза. Она старается не отводить взгляд, хотя в животе вспыхивает огонь от волнения.

— Что? — спрашивает она.

— Просто… — он качает головой. — Будто мы чертову кучу раз были на грани встречи. Будто годами кружили вокруг друг друга, или что-то вроде этого.

— Или что-то вроде.

— Кто-то назвал бы это судьбой.

«Какого черта?» — проносится у нее в голове. Она отмахивается, словно от шутки, которую не до конца поняла.

— Другие назвали бы это совпадением, — отвечает она. Звучит неплохо. Да и что тут скажешь о судьбе и Стиве Харрингтоне, чтобы не скатиться до ванильной открытки с сердечками?

Он замолкает и опирается локтем на стол.

— А ты бы как это назвала?

— Невезением? — тихо предполагает она.

— Точно.

— Впрочем… Наверное, это даже не то слово, — говорит она и вновь опускает взгляд в меню, лишь бы чем-то себя занять. — То есть… не сказать, что мы были совсем незнакомы. Так что, в каком-то смысле, сами виноваты.

— Я тебя помнил, знаешь? Еще со школы.

Ей до сих пор непривычно, как он смотрит на нее прямо, без тени смущения, когда говорит. Как и почти все, что он делает, если честно. По-настоящему она так и не привыкла к нему.

Но — и это более истинная, мучительная правда — она уже окончательно и бесповоротно привыкла к мысли, что он рядом: на ее кухне, в ее гостиной, в подвале ее родителей, в ее мыслях. Она не представляет, какой хаос наступил бы, если бы он вдруг исчез.

Он не тот, на кого она вправе рассчитывать. Но при этом он словно уже стал частью ее мира.

— Знаю, — отвечает она. — Вернее, сначала не знала. Но потом поняла.

Он медленно кивает.

— Думаешь, существует вселенная, где мы подружились еще в школе?

Она размышляет. Пытается вообразить, что должно было случиться, чтобы Стив Харрингтон вообще удостоил ее вниманием, когда ей было шестнадцать. Потом до нее доходит, какой катастрофой это могло обернуться. За последние три года она сильно изменилась — отчасти благодаря Джонатану, но в основном благодаря самой себе, черт возьми. И все же она не уверена, что тогда у нее хватило бы сил дружить со Стивом, не позволяя чувствам вмешиваться. Она бы только и спотыкалась о собственную влюбленность. Тогда она держалась куда менее непринужденно, чем сейчас. Что, в принципе, многое объясняет.

— Может быть, — отвечает она. — А может, и нет. Но, наверное, даже к лучшему, что этого так и не случилось.

— Для меня — однозначно. Ты бы наверняка возненавидела меня в старших классах.

Ее это ошарашивает. Дальше от правды просто некуда. Она пытается найти нужные слова, не выдавая себя.

— Я не ненавидела тебя, — наконец произносит она.

— Но вряд ли я тебе так уж нравился. Да и никому, в общем-то, — он пожимает плечами. — Во всяком случае, не тем, чье мнение для меня что-то значило. Тогда я был просто надоедливым пацаном с модной прической и богатыми родителями. А друзья у меня были отстойные. Если честно, я тогда даже сам себе не нравился.

Сердце колотится. Слова рвутся наружу, но она не решается их произнести.

Именно в этот момент к их столику подходит официант, парень школьного возраста, смутно напоминающий Уилла. Такой же высокий, нескладный и тихий. Они заказывают чизбургеры и шоколадные коктейли. За те десять минут, что они обсуждают Робин — тему, ставшую для них своего рода спасательным кругом, — им приносят еду.

Это становится поводом сменить тему.

— Итак, статья, — говорит Стив, подцепляя ломтик картошки и нацеливая его на нее.

— Боже, нет! — восклицает она, хватаясь за волосы. — Нет. Мы не можем это обсуждать.

— Нэнс, — смеется он.

— Что?

Он задумчиво изучает ее, словно пытается понять, что именно хочет спросить. Или, может быть, разгадать ее саму.

— У тебя есть мысли, почему это настолько трудно?

Она смотрит на него и цепенеет. Это до пугающего меткий вопрос, и она уже знает ответ: «Потому что не знаю, как писать о тебе, не вплетая свои чувства в текст».

— Наверное, я просто очень не хочу облажаться с этим.

Это не ложь. Но и не вся правда. Правда слишком велика.

— Нэнси, — говорит он, наклоняя голову. — Да брось.

— Что?

— Ты не облажаешься.

— Откуда тебе знать?

— Потому что я знаю тебя.

Время будто замирает на миг. И впервые она позволяет себе эту роскошь — подумать: может, Стив видит ее не как соседку подруги, не просто как знакомую, даже не как «почти подругу»… А как-то иначе. Как кого-то… важного. Возможно, он мог бы…

Она стала старше — он тоже. Она куда увереннее и ярче, чем в шестнадцать. Волосы стали чуть длиннее, пастельных тонов в ее одежде почти не осталось, и к тому же она возглавляет газету. И если Робин сказала правду, возможно, он тоже повзрослел. А вдруг нынешний Стив смог бы однажды разглядеть ее и полюбить такой, какая она теперь?

Он смотрит на нее, и видно, что тоже погружен в мысли. Она пытается сдержать надежду, но мысль уже проникла внутрь, пульсирует, разливается теплом.

Он еще не улыбнулся, но она чувствует: вот-вот. В его взгляде — свет, ощутимое приближение радости. Сердце ее стучит быстрее, сбиваясь с ритма. Видеть улыбку в его глазах, словно наконец-то увидеть его настоящего, и это почти сдвигает ее мир с привычной орбиты.

И в этот миг что-то щелкает в ее голове.

— Мне нужно идти, — говорит она.

— Сейчас?

— Сейчас.

Она поднимается, торопливо запихивает в рот последний кусок бургера, берет сумку и перекидывает ее через плечо.

Он вглядывается в ее лицо, и вдруг понимает. Хотя она и сама не знает, как ему это удается.

— Вдохновение? — спрашивает он.

— Или что-то вроде.

— Я тебя подвезу.

Он встает, достает кошелек и роется в нем. Счет едва превышает тридцать долларов, но он оставляет на столе сотню. Нэнси хочет возразить, но видит его лицо: он словно ждет ее сопротивления.

— Знаю, что мог бы этого не делать, — говорит он, убирая кошелек. — Но все равно делаю.

— Спасибо, — выдыхает она. — Есть ручка?

Он усмехается и на ходу прихватывает одну со стойки.

— Бумага? — спрашивает она, усаживаясь на пассажирское сиденье.

Он протягивает ей два чека и трогается с места. Пока он ведет машину, она торопливо строчит фразы, предложения, целые абзацы, используя колени вместо стола.

Всего несколько минут, от силы десять, но, когда он останавливает машину у ее дома, оба чека исписаны с обеих сторон мельчайшим почерком. Ее распирает от нетерпения: скорее бы подняться наверх, выплеснуть весь этот поток мыслей на лист побольше. В этой суматохе она наклоняется и целует его в щеку.

— Спасибо. Увидимся позже, Харрингтон.

Она бросается к дому и не видит, как он смотрит ей вслед. Не слышит, как он бормочет себе под нос:

— Вот черт…

Два часа уходит на черновик, еще один — на правку. И вот, когда груз словно падает с плеч, она тут же проваливается в сон за столом, уткнувшись головой в сложенные руки.

Где-то посреди ночи она все же перебирается в постель, так и не сняв джинсы. А утром, едва проснувшись, чувствует прилив новых сил.

Она варит кофе с молоком, жарит тост с маслом и отправляется в редакцию, задолго до того, как проснется Робин.

Устроившись за компьютером в углу, она набирает текст, попутно внося небольшие правки. В три часа дня появляется Кэндис, и Нэнси передает ей распечатанную копию. Вместе они идут в кабинет Нэнси. Она опирается на край стола и следит за выражением лица Кэндис, пока та читает. Лицо неподвижно, только складка между бровей, и Нэнси совершенно не представляет, как все это понимать.

Дочитав, Кэндис откладывает листы на стол слева от Нэнси. Потом поднимает взгляд, смотрит на нее и широко улыбается. Нэнси никогда не видела ее такой сияющей.

— Это просто офигенно, Нэнс, — говорит Кэндис, не отрывая рук от страниц. — Ты гений, настоящий мастер. Это и весело, и волнующе, и до чего же прекрасно! И знаешь что? Это слишком круто для студенческой газеты. Девчонки накинутся, как голодные! Парни тоже — все захотят быть таким, как он, ну ты поняла… Серьезно, гарантирую, тираж удвоится. Сейчас передам в отдел верстки: в воскресенье напечатаем, в понедельник выйдет. Питер просто с катушек слетит!

И она уходит с финальной версией текста.

Два дня почти полная тишина.

Ни слова от Стива — она и сама молчит. Сорок восемь часов без звонков, без встреч, без намека на него. И ей почти кажется, что половина прошлой недели не более чем выдумка. Но в воскресенье вечером, вернувшись домой после семейного ужина, она находит записку, прилепленную к холодильнику:

«Не вздумай слишком скучать по мне, Уилер. P. S. — скажи маме, что я загляну на воскресный ужин на следующей неделе. А то она подумает, что я нарочно не прихожу».

Она на пределе. Она гордится тем, что написала, пожалуй, даже сильнее, чем любым другим своим масштабным расследованием. Но ее не перестает мучить мысль: а что скажут другие? Не отберут ли у нее журналистскую корочку за такую легкую, воздушную статью? Не назовут ли продажной? А то и шлюхой…

Она видит десятки вариантов развития событий, и ни к одному из них она толком не готова.

Чтобы не накручивать себя, она валится на пол с пол-литровым ведерком мороженого. На экране — повторы «Лодки любви». Она смотрит, пока не уснет.

Проснувшись, она понимает, что статья уже вышла. И первая ее мысль:

Черт.