Последний Монолит (джен)

Человек по фамилии Разницкий жил в частном доме на окраине Ивделя. Клёнов дал его адрес Сидорову, записав на обрывке тетрадного листа убористым почерком, и на следующий день Сидоров отправился искать бывшего заводчанина. Поиски длились недолго: дом человека, находящегося на грани запоя, выдавали сваленные у калитки мешки, сквозь которые блестели пустые стеклянные бутылки. Начал стучать в двери.

Вскоре где-то за забором послышался звук шагов.

— Кого там черти носят?!

— Я от Клёнова! — поспешил сказать Сидоров, не придумав, какой ещё придумать пароль, чтобы его тут же не погнали прочь. Тишина раздалась в ответ, затем послышались приближающиеся шаги. Когда дверь приоткрылась, в щели возникло худощавое лицо, заросшее неаккуратной щетиной, больше напоминающей какую-то старую щётку. Глаза за стёклами очков были покрасневшие, подозрительные, почти озлобленные.

— Что ему нужно?

— Вы Александр Разницкий? — спросил Сидоров невозмутимо.

— Ну я, — кивнул человек. — А ты кем будешь?

— Юрий Сидоров.

— Ты заводской что ли?

— Нет. Но мне кое-что у тебя нужно и Клёнов сказал, что ты можешь знать, где оно.

— Что? — Разницкий явно не обладал большим гостеприимством, и не спешил впускать нежданного гостя внутрь. Сидоров огляделся по сторонам. Если Харрисон опять вынюхивает или подслушивает, сидя где-то под кустом, то наверняка будет рад услышать про детали для РММ.

— Мы можем внутри поговорить? — спросил Сидоров.

— Скажи сперва, что надо.

— Амортизаторы РММ.

Взгляд Разницкого на секунду метнулся куда-то в сторону и вдаль — вероятно, в сторону Ивдельмаша, над которым возвышался «Монолит-5».

— Это ты что ли ту громадину сюда пригнал? — догадался он наконец. — Ты механтовод?

— И механтовод, и лётчик-испытатель.

— Ну ни хрена себе, — Разницкий раскрыл дверь пошире. — Проходи, поболтаем.

В доме старого заводчанина, как и представлял себе Сидоров, царил беспорядок, по большей части состоявший из старых запчастей и каких-то механизмов. Свидетельств его алкоголизма было не так уж много, но, вероятно, хозяин дома просто недавно устроил уборку и вынес все пустые бутылки за забор. Тем не менее, обустройство дома выдавало очень одинокое его существование: незаправленная мятая одноместная кровать, пара тарелок, грязная кружка в раковине, наполненная чем-то мутным.

Разницкий пригласил его за стол, достав из-под столешницы толстую замызганную тетрадь — один-в-один как Клёнов с его блокнотиком.

— Как насчёт выпить за знакомство? — спросил он, доставая вдобавок к нему бутылку водки.

Сидоров хотел, было, сказать, что он пришёл строго по делу, но подумал, что выпивка может расположить Разницкого, так что он легче распрощается с амортизаторами, если они ещё у него.

— Ну давай.

Очень скоро водка была разлита в гранёные рюмки. Сидоров с Разницким чокнулись и выпили, одновременно поморщившись.

— Ну так что тебе нужно, Сидоров?

Тот облокотился о столешницу.

— Говорят, ты в РММ когда-то копался.

— Ну было, — Разницкий флегматично покивал, во взгляде мелькнуло что-то очень тоскливое. — «Копался». А кто тебе сказал?

— Виталя Клёнов.

— Клёнов… — он поморщился. — Этот ещё дитём был, когда я «копался». Дай ему в руки гайку, он и её найдёт способ подорвать к хренам.

— А амортизаторы из РММ ты куда дел?

Разницкий поднял на него глаза так, будто его поймали на чём-то с поличным, и Сидоров сразу понял: Клёнов попал в точку. Если он и не стащил их сам, то точно знал, где они находятся.

Он взял бутылку, словно размышляя, и снова наполнил обе рюмки.

— Так ты за ними пришёл?

— Да. Мне они нужны. Дело государственной важности.

— Видишь ли… — Разницкий взял стопку одними пальцами, поднёс ко рту, но пить не спешил, глядя в зеркальную гладь спирта. — Там история мутная вышла. Просто так и не объяснишь…

Сидоров взял свою рюмку и осторожно стукнул ей о грань рюмки Разницкого.

— Я пока что не тороплюсь. Рассказывай.

Несмотря на его усилия, разговорить бывшего учёного получилось далеко не сразу: потребовалось несколько опрокинутых рюмок, чтобы он сбивающимся языком начал свой рассказ. Сидоров при этом изо всех сил старался держаться трезво и улавливать каждое слово.

— Там вишь… когда проект «Крыло» только в зародыше был, организовали патент на сборку… сборку модуля. Полу-космического. А у меня как раз по образованию опыт в ракетостроении имелся, я же в Ивдель переехал, чтобы поближе к жене с сыном быть. Вот я и вызвался… Деньги нужны были, да и мне интересно. В итоге решили, что тянуть могу. Деньги открыли, людей дали. Выделили группу студентов под моё управление, и мы приступили к сборке РММ-0. Год на всё про всё.

— Всего год? Это же очень мало.

— У меня уже были на руках кое-какие наработки модуля, нужно было только увеличить мощность, чтобы тяги хватило на механта, и адаптировать архитектуру под запитку от его узлов. К тому же, я был не один. Мы приступили к разработке прототипа, и уже через четыре месяца мы вышли на первый автономный запуск. Провал — взрыв на расчётной высоте, где тепловой контур должен был стабилизироваться. Месяц работы над ошибками: заменили амортизаторы, пересчитали демпфирование, усилили защитный слой. В нагруженных узлах ушли от стандартных сталей к жаропрочным сплавам, переработали прокладки и теплоотводы, сделали конструкцию тяжелее, но стабильнее. Ещё три месяца работы, в сентябре новый пробный запуск — провал. Я запрашиваю из-за границы дорогостоящие материалы, они долго идут, но всё же доходят. Мы их устанавливаем. Новый запуск… опять провал. Я считал, что по всем расчётам оно должно вытянуть вес механта. Энергии хватало с избытком, а вот перевести её в устойчивую тягу мы не могли. Я тогда ночами не спал, пока наконец не догадался заменить эти чёртовы амортизаторы… если точнее, демпферные кассеты в их основе. За ними пришлось лезть туда, куда нормальный человек не лезет, и заплатить соответственно.

— Ты за них заплатил? Разве вам финансирование не выделяли?

— Тогда для меня это уже перестало быть государственным проектом: я хотел, чтобы РММ-0 взлетел, это была бы моя личная победа. К тому же, приобретённое там, где я это взял… скажем так, в официальную смету не впишешь.

Амортизаторы должны были сгладить импульсные выбросы реактора… Но в итоге проблема была даже не в них. Год прошёл, пять тестовых запусков и ни одного даже близко подходящего к нужным результатам. Группу расформировывают, меня отстраняют от проекта, наработки по РММ передают в Саратов, в институт Лоева, где он по слухам с личной группой приступает к сборке и за два месяца добивается успеха, исправив все наши наработки и создав первый РММ, который он своим именем и нарёк. РММ-0 практически замурован под «Ивдельмашем» и теперь просто не нужен. И я тоже не нужен. Пока его не успели разобрать, вынимаю амортизаторы и уношу. Всё-таки, я дорого за них заплатил.

— Насколько я понимаю, Лоев заменил «Томск-11» на «ПП-4», и это обеспечило стабильный тепловой контур? — Сидоров припомнил слова Клёнова, подумав, что лишние познания могут расположить Разницкого. Кажется, сработало: он уважительно покивал.

— Да, я тоже в «Деле техники» читал, там много писали про это. Вот только откуда у меня мог быть доступ к ПП-4? Деталь тогда только-только прошла закрытые испытания, в СССР их можно было по пальцам пересчитать. А Ивдель не Москва, нам приходилось пользоваться тем, что было доступно. Разумеется, Лоев учёл все наши ошибки, работая уже с готовой архитектурой… и у него получилось. А на меня насрали. Ни черта не выплатили за работу, плюс заставили расплачиваться и за грант, и за амортизаторы.

— И ты начал бухать.

— Ты в душу, Сидоров, не лезь. Бухал я и раньше. Просто когда руки чем-то заняты, они к бутылке меньше тянутся. А тут тоска меня заела. Жена ушла, сына забрала..

— Колотил её поди, вот и ушла?

— Ну колотил! — ощетинился Разницкий неожиданно. — Ну распни меня, Сидоров, ну колотил по-пьяни! А нечего мне, заслуженному учёному, инженеру! ракетостроителю! было предъявлять, что я свою жизнь на заводе просрал. Не просрал бы, если бы не Лоев. Может, если бы не эта клуша… — он надолго замолчал. — Может быть, если бы не Лоев… Всё бы нормально было…

— Ты меня прости, — неловко сказал Сидоров слегка заплетающимся языком. — Лишнего ляпнул. У самого с семьёй не всё в порядке, ещё и других жизни учу.

— Тоже ушла?

— Померла.

— Соболезную. Дети остались?

— Одна доченька. Анастасия. Чёрт дёрнул её… пойти пилотировать «Пионеры».

— Эти игрушки-то? — Разнцикий пренебрежительно фыркнул. — Да это даже не механты, баловство какое-то. Гидравлика пластиковая, тяги в сравнении с «Монолитами» где-то одна шестая, так ещё и, прикинь, я слышал, у них блочная структура…

— Вот и я ей то же самое! А если война? А если в Сирию? А она в этой развалюхе. Это же полный бред, — Сидоров опрокинул в себя ещё одну рюмку. — Дети ни хрена не слушают. Пропащее поколение.

— Ну-ну, — ухмыльнулся Разницкий, наливая ещё и опустошая бутылку. — Мы ж сами такими были. Если бы всегда родичей слушали, достигли бы чего-нибудь?

Сидоров припомнил своего отца: ветерана-танкиста, прошедшего войну и заслужившего орден Героя Советского Союза. Он, к своему сожалению, помнил отца не в парадном мундире и даже не в боевой гимнастёрке, прошедшей с ним огонь, воду и медные трубы. Нет, Павел Сидоров запомнился ему глухим на одно ухо крикливым стариком, доживающим дни в больнице, и на него в последние дни невозможно было смотреть без боли в сердце.

«Если бы я послушал…»

…Сделав несколько глубоких вдохов, Юрий в который раз раскрыл мехпаспорт с его именем и фамилией — личное удостоверение о том, что он теперь почётный механтовод Советского Союза, допущенный к управлению ООГТ «Монолит-5». Стоя перед дверью квартиры, он какое-то время рассматривал корочки, потом схлопнул их и позвонил в звонок. За дверью услышалась глухая птичья трель. Через какое-то время послышались шаги.

— Кто там?

— Это я, пап.

Сидоров-старший, седой от возраста, но с пронзительными глазами, открыл Юрию дверь.

— У меня получилось, пап, — сказал тот с придыханием, показывая корочки механтовода. — Получилось! Мне дадут «Монолит-5»!

Ни искорки не проскочило в глазах отца, который ответил коротким:

— Мать в госпитале.

У Юрия упало сердце, радость схлынула, словно прибой.

— Снова инсульт?

— Снова. Проходи, нечего в дверях стоять.

Растерянно закрыв за собой дверь, Юрий разулся и прошёл в родительскую кухню. Отец его ставил чайник.

— Как она? — спросил Юрий обеспокоенно, пряча корочки в карман поглубже. — Ты звонил им?

— Пока под капельницей. Как только полегчает, позвонят. С сердцем у неё тяжело… врач сказал, её надо на операцию везти в Москву.

— Давай, разумеется… У меня на книжке есть деньги, я всё оплачу.

Отец покивал рассеянно, всё думая о чём-то своём.

— Она хотела тебя видеть, Юра. Ты загляни к ней в больницу хотя бы сегодня-завтра, как будут часы посещения.

— Я не смогу, пап. Сегодня мой последний увал, а завтра с утра поезд под петербургский полигон…

— Ну отпросись. Скажи, что важно.

— Я не могу, — повторил Юрий, у которого всё внутри сжалось. — Пап, я… Я так долго к этому шёл. Как вернусь, я обязательно…

— А когда ты вернёшься?

— Пока не знаю.

Наступила звенящая тишина, в которой Юрий почувствовал нарастающее напряжение. Ему было уже тридцать пять, а в присутствии отца он всё ещё ощущал себя маленьким мальчиком, который принёс из школы двойку. Он ожидал совсем другого от этой встречи, и предвкушение, которое обуревало его всего несколько минут назад, сейчас казалось чем-то глупым и почти предательским.

— Юра. Имей совесть. Это мать. Она у тебя одна. Ну не уедешь ты сейчас на полигон, — ну потом ещё будет возможность.

— Папа, я не могу, — твёрдо сказал ему Юрий. — Это не мои хотелки, и это не поездка, которую можно отложить.

— Тогда я позвоню им и объясню ситуацию.

— Нет.

Их взгляды встретились, и Юрий собрал все силы в себе, чтобы выдержать тяжёлый осуждающий взгляд отца.

— Тебе механт дороже матери?

— Ты понимаешь, как долго я шёл к этому? — спросил Юрий строго. — Мама вот понимала. Она бы поняла моё решение. Я ничего не изменю, если просто побуду с ней. Я же говорю, в следующие увольнительные я обязательно…

— А если не доживёт она до того времени?! Ты об этом не подумал?

— Папа, это не моё решение…

— Павлик Морозов тоже говорил, что он просто родине служил.

Снова звенящая тишина. Юрий сглотнул ком в горле.

— Ты не имеешь права так говорить.

— Имею, и говорю. Мать в тебе души не чает, а тебе твои корочки да нашивки важнее, когда она практически при смерти? Как мне ещё тебя называть?

Сын его в ужасе застыл на месте, ошеломлённый. Он делал то, чему его учили, он делал то, что отец всегда от него хотел — служил своей Родине и вёл её в будущее так, как понимал это он и её вожди. Почему вдруг отец его в этом обвиняет, как в страшном преступлении, как в предательстве?

Юра Сидоров, механтовод, прошедший долгие курсы подготовки и изматывающие тренировки, чувствовал себя перед отцом провинившимся школьником из-за какой-то ерунды. И в этот момент в нём возникло неясное желание сопротивляться категоричной и изменчивой отцовской воле: теперь ему не хотелось идти к матери в больницу вовсе. Не потому что он её не любил… а скорее, злость на отца сделала эту любовь ловушкой. Нет, решил он. Он больше не маленький мальчик, он больше не школьник, который боится расстроить родителя.

— Это моя жизнь, пап, — спокойно сказал он. — Извини.

— Убирайся вон, неблагодарный, — сказал отец ему зло, глядя куда-то в сторону, и Юра ничего не почувствовал. Коротко кивнул, вышел с кухни. В коридоре обулся, слушая необычайную тишину родной квартиры, вышел, прикрыв за собой дверь, с ровным лицом прошёл по вестибюлю, направляясь к выходу из подъезда — и, услышав, как за дверью щёлкают, закрываясь, замки, у самого выхода не выдержал и заплакал.

Юра больше никогда не увидит мать в лицо.

— У меня… с папкой было не поболтать, особенно как с войны пришёл, — говорил Сидоров угрюмо. — Тяжёлый человек был. Война… всех меняет.

Разницкий внимательно посмотрел на него.

— А ты сам ли был на войне-то? А то говоришь так, будто был.

— Был, Саша. Я ведь водил «Монолит-5».

— Твою мать…

С самого зарождения проекта по настоянию Ильи Лоева и других основателей, первые три «Монолита» функционально носили сугубо миротворческие функции: помогали при строительстве, устранении катаклизмов, прокладке дорог, участвовали в парадах и иногда в городских мирных шествиях.

В отличие от них, «Монолит-4» изначально разрабатывался под кодовым именем «Солдат», и предназначался целиком и полностью для боевых действий. Когда Штаты ввели в Афганистан своих «Титанов» — механтов куда меньше по размеру, чем «Монолиты», но более дешёвых в производстве — СССР ответил незамедлительно, отправив двух механтов в зону боевых действий. Вместе с «Солдатом» отправился и «Монолит-5», имевший более универсальное значение — и их участие было самым весомым шагом к тому, чтобы страны ООН мгновенно начали переговоры по урегулированию конфликта. Наносимый «Монолитами» урон был колоссален, и ни «Титаны», ни наземная техника, ни артиллерия ничего не могли им противопоставить.

«Монолит-4» пилотировал опытный советский офицер, Иван Харрисон. После завершения кампании он ушёл со службы, хотя в интервью и признавался, что если бы было нужно, он сделал бы это снова. К худу или к добру, ему не дали подтвердить слова действием: «Монолит-4» получил серьёзные повреждения, и был бесшумно списан в утиль, а программа «Монолит» оказалась на грани закрытия.

И очень скоро перешагнула эту грань.

— Я ж, Саша вот этими руками, — Сидоров потряс в воздухе перед собутыльником растопыренными ладонями, — вот этими руками афганский кишлак раздавил. «Монолит» одной ногой «топ»! и даже ракеты тратить не надо, все уже мёртвые лежат. Сорок два трупа за пару секунд.

В комнате наступила звенящая тишина. Сидоров сам не хотел вытаскивать из себя ничего из этого, но из-за алкоголя его понесло, и остановиться он не мог.

— Я потом… спустился, там надо было своих проверить. И увидел это своими глазами. Горы трупов. В развалинах нашёл чьё-то письмо, уже непонятно, чьё, написано по-русски. Амирану было адресовано. Я его наизусть запомнил. Мать ему писала, что ждёт не дождётся домой, в Казбек. Что младший братик тоскует по нему, читать учится, что папка его козу завёл, Риммой назвал. А самого Амирана в той куче уже не найти — там уже непонятно, кто где лежит.

…Сидоров посмотрел в глаза Разницкого. Он жалел, изо всех сил жалел, что его пробило на такую страшную откровенность, которую он все эти годы держал в себе. Но ничего поделать с собой он не мог, и ненавидел себя за это. Комната погрузилась в тяжёлое гнетущее молчание, вязкое, будто радиация. Сидоров зачем-то попытался оправдаться:

— Я не люблю это всё вспоминать. Просто… видимо, водка на мозги действует.

— Да всё я понимаю, успок… успокойся, — промямлил Разницкий, едва ли понявший что-то из его рассказа. — Мерзкая… ик! штука война, что уж тут скажешь... Б-блядская и б-богопротивная, никому на ней не приятно. Давай за то, чтобы их поменьше на нашем веку было?

— Давай за это.

Опрокинули ещё по рюмке. Сидоров не чувствовал ничего, кроме горечи в глотке и лёгкого головокружения, а вот Разницкий наоборот, кажется, был близок к тому, чтобы развалиться на столе и начать пускать слюни. При взгляде на него у Сидорова внутри защемило искренним сочувствием, что за последние годы случалось нечасто. Сложно было поверить, что в этом лепечущем невзрачном человечке когда-то давно был похоронен талантливый ракетостроитель и инженер. Оболочка же его теперь доживала век в покосившемся доме, не в силах применить свои таланты.

— Слушай… — заговорил Сидоров, в голову которому пришла идея. — С-сань?..

Он хотел предложить Разницкому то, о чём додумался только сейчас, но бывший инженер, кажется, потерял связь с реальностью: сквозь полузакрытые веки он смотрел куда-то в пустоту, что-то лепетал, подперев небритую щёку костлявой рукой.

— Н-н-мл… Амр… амртизатор…

Даже в пьяном бреду мозг Разницкого всё равно продолжал цепляться за инженерное прошлое. Сидоров подумал, что, если «Монолит-5» разберут, а его самого отправят на пенсию — его ждёт то же самое. Семью, как и Разницкий, он уже потерял, дела всей жизни вот-вот лишится, а страна, которой он верно служил, вот-вот развалится, а её наследие будет пущено по ветру. Страшное будущее стояло за дверью, и по странному совпадению воображение рисовало у него равнодушное лицо Харрисона.

Поняв, что водки с него на сегодня достаточно, Сидоров поднялся на ватных ногах.

— Мне нужны амортизаторы, — произнёс он, прокашлявшись. Разницкий кое-как ворочал языком:

— Мм… граж… в граже они… в сейфе… Щас…

Он попытался встать из-за стола, но пьяное тело подвело, ладонь скользнула по столешнице, и бывший инженер бы рухнул на пол, если бы Сидоров вовремя его не подхватил и не усадил обратно.

— Сиди. Сам достану.

Оставив напившегося Разницкого за кухонным столом, Сидоров отправился бродить по дому и искать, где может быть вход в гараж. Постоянно спотыкаясь то о какое-то тряпьё, то о листы металла, детали или арматуру, непонятно что здесь забывшую, он набрёл на тёмную комнату, из которой несло пылью и старым железом. Осветить её было нечем, так что Сидоров принялся чуть ли не наугад шарить по стене в поисках включателя. Нащупал спустя пять минут, с силой вдавил кнопку в блок до громкого щелчка — и зажужжала старая лампа, осветив холодным светом пыльный, заваленный хламом гараж. Железа здесь было столько, что не то, что амортизаторы — даже “сейф”, где они могли бы располагаться, было непросто отыскать. Хотя, по прикидкам Сидорова, они должны быть довольно массивными.

— Твою-то мать… — вздохнул он тяжело.

Где-то полчаса он копался, разгребая мусор, пока под могучими жестяными листами наконец не нашёл три цилиндрических предмета, покрытые ржавой пылью. Протёр ладонью этикетку на одном из них, прочитав маркировку: «PAW-103-10445-32m».

«Знать бы ещё, что это значит…» — он один за другим вытащил амортизаторы на свет из-под завалов. Теперь оставалось только удостовериться у Разницкого, те ли это детали, что он ищет, и согласен ли хозяин с ними расстаться.

Стоило Сидорову подумать об этом, как Разницкий появился на пороге гаража, всё ещё шатающийся, но сейчас, кажется, уже лучше осознающий реальность.

— Юр, ты прости, я что-то… — пробормотал он. — О, ты нашёл…

— Могу я их взять?

— Все?

— Все.

И только сейчас, в полупьяном состоянии Разницкий решил задать вопрос:

— Зачем они тебе? РММ же… того. Не взлетает.

Сидоров взвесил один из амортизаторов в руке, примеряясь, как их потащит.

— Взлетит. Уж мы с Клёновым постараемся.

— С Клёновым? Но «Крыло» ведь прикрыли.

— Прикрыли. И «Монолит» тоже прикрывают.

Разницкий не очень удивился, а лишь кивнул каким-то своим мыслям, сведя два и два в уме.

— Значит, в последний полёт его отправить хотите?

— Я хочу. Это моя личная инициатива, о которой кроме меня в курсе только Клёнов. Под «Ивдельмашем» всё ещё лежит твой прототип РММ… и мы его запустим.

— Да вы оба просто с ума сошли. Я год потратил, чтобы понять, в чём недочёт, и так и не нашёл, а ты решил, что этот студент-самоучка разберётся? Да когда я первые космические модули собирал, он ещё на два делить не умел! Ваша задача не в том, чтобы запустить РММ в космос, а в том, чтобы обеспечить ему тягу, которая вытянет на себе тысячетонную махину и не рванёт вместе с ней. Это задача для целого инженерного отдела, и ты решил, что поставишь амортизаторы — и это всё решит?

Сидоров посмотрел на Разницкого в упор, поднявшись.

— Тогда помоги нам.

Тот опешил.

— Что?! Ты ещё и меня под статью решил подвести?

— Ну, если тебе больше нравится водяру глушить, я настаивать не стану. Вот только Клёнов реально голова, и шансы поднять РММ в воздух у нас не нулёвые. Пока ты тут сидел и бухал, он копался и составлял чертежи, разбирался, экспериментировал. Да, может он не участвовал в государственных программах, как ты, но мозги у него варят ещё как.

Разницкий зло смотрел на него.

— Это тюрьма, Сидоров, — повторил он свою мысль уже не так уверенно.

— Всю ответственность за это я возьму на себя, так что ни ты, ни Клёнов за решётку не попадёте. А мне плевать, что тюрьма, что ни тюрьма. «Монолит» это всё моё прошлое, и я лучше на нарах посижу, чем позволю им распилить и продать его.

«Я слишком многим пожертвовал», — чуть не сказал Сидоров, но сдержался. Не любил говорить, что ради «Монолита» ему и правда пришлось от много отказаться. Даже от самого важного.

Разницкий покачал головой.

— Вы уже решили, как запитаете?

— От реактора, напрямую. «ПП-4» мы со складов заводских достали, он стабилизирует тепловой контур. Амортизаторы сгладят импульсы при выбросах энергии… останется только добыть контрольный модуль. «Оникс» вроде.

— Мы с группой в своё время ставили «Потапов-6». Что за «Оникс»?

— Я сам знать не знаю, это у Клёнова надо спрашивать.

Поморщившись, Разницкий ещё какое-то время боролся с чем-то внутри, прежде чем плюнуть в сердцах, развернуться и зло исчезнуть в глубине дома. Сперва Сидоров воспринял это, как отказ — но очень скоро Разницкий вернулся с пыльной чёрной сумкой в руках.

— На себе-то не неси. Сюда сунь. Так удобнее.