Песня моей души (гет)

«Я люблю его!»

Эти слова чуть не сбили Дорнаса с ног, но никогда прежде он не стоял на земле столь твердо. Он сам не знал, чего желает — взлететь ввысь, разразиться песней, подхватить Рауку вместе с сыном на руки или рассмеяться, точно ребенок. А она молча смотрела на него, повторяя взглядом то, что сейчас произнесла вслух, и казалась ему прекраснее всех королев, цариц и княгинь мира.

Не сразу он заметил изумленные лица старейшин, не сразу вспомнил, что у изанахов не принято говорить о любви, тем более вот так, открыто, при всех, да еще женщинам. «Ради меня она преступила свои обычаи, — понял он, потрясенный до глубины души. — Могу ли я сделать меньше? Что ж, когда они спросят, я отвечу, как надо».

На сей раз старейшины шептались и переглядывались дольше. Дорнас спокойно ждал, лишь кивнул Рауке, которая по-прежнему не сводила с него сияющих глаз, словно не сомневалась, как все закончится.

— Предки послали нам ответ, — сказал наконец Ходхан, выглядевший явно растерянным, хотя пытался скрыть это. — Бунар прогнал свою жену, а колдун принял ее, но не преступил закона. Значит, пусть берет Рауку вместе с ребенком.

Ходхан повернулся к Дорнасу, словно желая спросить о чем-то, но Бунар вновь вмешался.

— Он не смеет ее брать! — закричал он. — Она должна вернуться ко мне!

Стоящие рядом с ним мужчины, что недавно скрутили его, шагнули ближе. Мать Бунара воздела руки ко лбу, а отец едва не замахнулся на него.

— Молчи, гнилой пень! — сказал он. — Ты сам ее прогнал! Все рассудили по правде.

— Я не прогонял! — набычился Бунар. — Я послал, чтобы она отдала ребенка отцу, а сама вернулась.

— В такую-то стужу? — бросил Хурах. — Хватит юлить, ты не змея под рогатиной! Будто не знаешь, что отдавать таких благословенных детей нельзя. Значит, ты сам пошел против воли предков и старейшин!

— Сгоревших дров не вернешь, Бунар, — подхватила его мать. — Ты сам виноват.

Толпа нестройно загомонила: «Сам виноват! Сам!» Чуть ли не громче всех старались Рихт с женой, которая выкрикнула напоследок: «Пусть теперь ждет новой невесты — если хоть одна девка пожелает идти за него!» Ходхан с прочими старейшинами не пытались утихомирить людей, как будто молча дожидались, пока все вдоволь нашумятся.

Дорнас готов был бежать прочь — так мучительно жег его стыд, пускай не за свои дела. Раука прижалась к нему еще ближе и задрожала: Бунар глядел на нее так, что Хурах и еще несколько мужчин вновь схватили его. На сей раз он не стал рваться, но взгляд его говорил правдивее слов.

— Как мы решили, так и будет, — сказал наконец Ходхан. — Колдун возьмет Рауку и ребенка. Ты согласен?

— Да, согласен, — ответил Дорнас и продолжил, пока его не перебили: — Но с условием: больше я не прикоснусь ни к одной изанахской невесте. Пусть они выходят замуж так, как было у вас прежде. Если я возьму Рауку в свой дом и назову женой, то я не должен знать других женщин. Не должен и не желаю.

Говоря это, он заметил, как опечалились стоящие в толпе две девушки-невесты, которым предстояло вскоре сделаться женами, зато женихи их заметно приободрились. Душу царапнуло невольной горечью, но Дорнас совладал с нею. Глядя на счастливую Рауку, это было нетрудно.

— Тогда она твоя, перед лицом добрых предков, духов леса и всех нас. — Ходхан торопливо соединил ладони Дорнаса и Рауки. — На этом дело окончено, и все споры окончены. Завтра все мы соберемся по обычаю у Вековой сосны и встретим новую весну. Пусть ссоры и обиды растают вместе со снегом.

Изанахи расходились неохотно — кто шушукался, кто хмурился, кто усмехался украдкой. Впрочем, разговоры наверняка продолжились потом, за работой у очагов, у поленниц и во дворах, хотя Дорнасу больше не было до них дела. Рядом с ним стояла Раука и крепко сжимала своей маленькой теплой рукой его пальцы.

— Пойдем домой, — тихо сказал ей Дорнас и улыбнулся.

В один миг поселение осталось позади. В доме уютно пахло золой, сушеным мясом и шкурами, и запах этот казался одновременно знакомым и новым. Или новым было нечто другое — восторженный вихрь в душе и дышащая весной улыбка Рауки.

Не успели они сбросить свиты, как звонко напомнил о себе притихший Раунас. Пока Раука переодевала и кормила его, Дорнас раздул угли в очаге и подложил дров, помешал сваренную утром похлебку. За этими давно привычными хлопотами ему казалось, что время никогда прежде не ползло так медленно, да и сын, будто нарочно, разыгрался и никак не хотел засыпать. Дорнас молча смотрел на Рауку, сидящую спиной к нему близ люльки, и порой гладил пальцами темные узоры вышивки на груди, похожие на кружево или на рисунок тончайшим пером.

Дни удлинялись неспешно, и, когда Раунас наконец уснул, за окном уже темнело. Укрыв его шкурой, Раука поднялась и подошла к Дорнасу. Поневоле он вспомнил, что было между ними год назад, как они тогда краснели и стыдились друг друга, и неловко оглянулся на очаг и на котелок. Но смущение тотчас ушло, как и все прочие ненужные думы. «Теперь все иначе, — сказал себе Дорнас. — Я не совершаю обряд для освежения крови, а беру в жены любимую женщину».

— Ты — моя жена, Раука, — произнес он и сжал ее руки в своих.

Она молча припала к его груди, потянулась обнять, но Дорнас удержал ее.

— Постой, — сказал он. — Ваши старейшины соединили нас по обычаям ваших предков. Я тоже хочу почтить законы моей земли и принести клятву. Свидетели нам не нужны: тебе свидетелями предки, а мне — мои боги.

Сердце Дорнаса отчаянно колотилось, но в душе царил удивительный покой. Слова лились сами собой, голос не дрожал, и он продолжил:

— Я клянусь всегда любить тебя, мою жену, защищать тебя и быть тебе верным мужем, отцом нашим… нашему сыну и всем детям, которых пошлют нам боги. Клянусь землей под ногами, солнцем в небесах… и сиянием твоих глаз.

— Как красиво… — прошептала Раука, не сводя с Дорнаса взора, и глаза ее вправду сияли. — Тогда я тоже клянусь сиянием твоих глаз…

Не выпуская ее руки, Дорнас вынул нож и по обычаю, принятому на его родине, обвел клинком постель по кругу — в знак вечности супружеской любви и для защиты от злых сил. Резким взмахом он вонзил нож в изголовье постели и наконец обнял свою жену.

— Ты моя, а я твой, — прошептал он ей в макушку, неспешно расплетая толстую темную косу.

* * *

Мирный сон взорвался странным треском — будто в лесу на лютом морозе, только сильнее, — и чем-то жарким, душным, вонючим. Дорнас подскочил: угли в очаге едва тлели, но всю землянку затянуло густым черным дымом. Снаружи гулко завывало пламя и трещали стены.

— Раука, проснись! Пожар!

Спящая рядом Раука вскочила, закопошилась, поправляя смятую рубаху. Дорнас же бросился к двери и не особо удивился, когда не сумел открыть ее.

— Заперто! Проверь окно!

Прижимая к себе одной рукой люльку, Раука метнулась к окну, толкнула со всей силой.

— Тоже закрыто!

Пламя гудело все сильнее, дым ел глаза. Резко закричал в люльке Раунас. Схватив его на руки, Раука осела на пол.

— Это Бунар, — обронила она пустым голосом. — Кто же еще… Он решил погубить нас всех…

Вскочив, Раука вновь попыталась выбить окно — напрасно. Раунас на ее руках кричал все громче, а она в отчаянии разрыдалась.

— Добрые предки, вы видите, что мы гибнем безвинно…

— Мы еще не погибли! — Дорнас набросил на плечи Рауке свиту, подал сапоги. — И не погибнем. Одевайся скорее! Давай мне ребенка.

Сам Дорнас уже успел одеться и схватить свою сумку. Пока Раука натягивала свиту, путаясь в рукавах, он оторвал от куска полотна два клочка, смочил в бадье и протянул один Рауке, а другим накрыл лицо сына.

— Держи его.

Дорнас заставил себя не смотреть на Рауку, не слушать надрывных криков ребенка. Отрешившись от всего, даже от жара и дыма, он воззвал к тем, кто мог сейчас спасти их, — к ветрам, чтобы они не раздули пламя и не перекинули его на лес или на поселение; к огню, зажженному недобрыми руками, но не враждебному по своей природе; к земле, что родила деревья, из которых выстроили когда-то эту землянку. В ушах загудел бешеный вихрь, по лицу катился едкий пот, а там, снаружи, вовсю надрывались перепуганные изанахи.

— Не могу больше… — прошелестела Раука сквозь мокрую ткань.

Дорнас очнулся и успел подхватить ее и Раунаса. Он толкнул стену у окна плечом — бревна поддались, точно играющие в «звенья» дети, что расцепляют руки. Локтем Дорнас высадил ставень на окне и вытолкнул Рауку наружу, в наполовину растаявший сугроб — огонь здесь уже присмирел. Она кое-как перекатилась и встала на ноги, но тут же кинулась к окну.

— Держи, я сейчас!

Она вмиг схватила Раунаса и бросилась, загребая сапогами талый снег, в сторону. Дорнас сперва выкинул в окно свою свиту, иначе не протиснулся бы, и выбрался сам, получив с десяток царапин и разорвав рубаху.

Раука метнулась к нему, накинула ему свиту на плечи, обняла, уткнулась лицом в грудь. Дорнас обхватил ее дрожащие плечи, осторожно высвободил прижатого ребенка — едва успокоившись, он вновь завопил. Рядом гудело все слабее гаснущее пламя; теперь его без труда перекрывал нестройный людской гул, что летел с другой стороны сгоревшей землянки.

— Успокойся, — прошептал Дорнас Рауке, провел рукой по ее спутанным после ночи и спешного бегства волосам. — Все обошлось, мы живы. Смотри, пожар почти прекратился. Поселению ничто не грозит.

Раука пробормотала что-то неразборчивое, сильнее зарылась лицом в свиту Дорнаса. Он мягко отстранил ее, поцеловал в испачканную сажей щеку и, положив Раунаса ей на руки, повел ее в обход пожарища, туда, где все громче кричали, бранились и грозили.

— Гаснет! Глядите, гаснет!

— Может, колдун жив? Зачаровал огонь?

— А этот где?

— Вроде бы в лес побежал, вон Варха с Рибенхом за ним гонятся…

— Он убил Вушу! Голову поленом проломил! А потом пришел сюда и поджег…

— А колдун-то и прочие… Неужто сгорели?

Дорнас с Раукой появились из-за пожарища, будто в ответ на эти слова. Сбившиеся в кучу на опушке изанахи, казавшиеся в свете месяца, звезд и гаснущего пламени серо-алыми тенями, разом онемели, пока одна из женщин не крикнула:

— Они вышли живыми из пламени!

Прочие нестройно подхватили: «Живы, живы! Колдун и его семя не горит в огне!» Дорнас невольно замер на месте: ему почудилось, что все изанахи сейчас бросятся перед ним на колени, а то и объявят божеством. По счастью, этого не случилось — зато случилось другое.

Двое мужчин толкнули вперед Бунара, в распахнутой свите, с блестящими на руках и одежде пятнами жира, каким изанахи заправляют светильники. Бунар упал на четвереньки и не спешил вставать, даже головы не поднял. Раука, услышавшая весть о гибели сестры, молча смотрела на него, хотя моргнула раз-другой. Дорнас же думал, отчего Бунар не ушел сразу, как только поджег землянку. Должно быть, желал убедиться, что никто не спасется.

— Злодей! — закричали разом Рихт и его жена, бросившись вперед. — Зачем ты убил Вушу? Зачем поджигал в такой ветер? Мы все могли сгореть!

— Кому эта полоумная была нужна? — пробурчал Бунар, подняв голову. — Нечего было шастать на двор по ночам и поднимать крик. А теперь…

— Ты хотел погубить нас… меня… — тихо сказала Раука. — А сам убил мою сестру…

Она осеклась — Бунар уставился на нее дикими, совершенно безумными глазами. Дорнас шагнул вперед, заслоняя Рауку, и приготовился хватать его. Не успел — изанахи толпой бросились на Бунара, кто с палками, кто с кулаками. Прежде чем вмешались Дорнас или спешащий к пожарищу со всех ног Ходхан, все было кончено.

Раука отвернулась, утерла рукавом глаза. Ходхан, старейшины и прочие мужчины молча глядели на растерзанный труп. Дорнас тоже молчал, не зная, что сказать и как быть. Старейшины повернулись к нему, и он увидел их застывшие взгляды, в которых жутко отражались светлые отблески месяца и алые — огня.

— Пощади, колдун!

Крик вырвался разом у всех, от мала до велика. Рихт с женой, еще не остывшие от утоленной мести, упали Дорнасу в ноги.

— Не губи всех за глупость одного!

— Не губи, заклинаем тебя духами предков, — повторил Ходхан, кое-как угомонив соплеменников. — Бери что хочешь, только не убивай и не проклинай…

Изанахи вновь запричитали на все лады, женщины протягивали детей, старики и старухи заламывали руки. Дорнас по-прежнему молчал, пока не ощутил легкого прикосновения к плечу. Раука смотрела на него так просто, что решение отыскалось в один миг.

Оставаться здесь он больше не сможет.

— Я не желал вам зла и не желаю, — заговорил Дорнас, тщательно подбирая слова. — Когда я пришел к вам, я надеялся помочь, но вместо этого посеял раздор. Из-за меня погибли невинная девочка и этот несчастный. Я не хочу больше жертв, поэтому я уйду. И заберу мою жену и сына.

Последние слова Дорнаса утонули в дружных стенаниях изанахов: «Не уходи!», «Пропадем, сгинем!», «Земля перестанет родить, дожди зальют…» Как ни терзалось невольной жалостью его сердце, он молчал. Ходхан и прочие старейшины бросились вперед, будто позабыли о своем достоинстве.

— Не уходи, колдун, останься! Без тебя нам худо придется. Что хочешь, бери, хоть всех наших женщин и девушек, только не уходи!

Дорнас задумался на миг.

— Я не оставлю вас, — сказал он и пояснил: — Я наложу на вашу землю заклятье на десять лет, чтобы погода была доброй и урожай родился. Но и сами не забывайте трудиться, одним колдовством сыт не будешь. Пусть ваши предки и духи леса благословят вас на долгие годы. А девушки ваши мне не нужны. — Он посмотрел на Рауку, она робко улыбнулась в ответ. — У меня есть жена, и другой не надо.

* * *

Остаток ночи Дорнас с Раукой трудились на пожарище, собираясь в дорогу. Как ни уговаривали их Рихт с женой и даже Ходхан, они отказались от приюта в домах, хотя бы до утра. Когда же сборы были закончены, Дорнас отправился на отдыхающие еще поля, чтобы исполнить свое обещание.

Спящая земля охотно отзывалась, как и светлеющее над головой небо. Дорнас увидел в этом добрый знак — не только для изанахов, но и для себя с Раукой. Он просил, природа отвечала, и все сомнения остались позади. Он мог бы остаться, будь в том нужда. Но незачем быть источником раздора. Довольно ему страданий Рауки, крови Бунара и Вуши.

Когда он вернулся к пожарищу, Раука поднялась ему навстречу. У ног ее стоял огромный мешок, в руках — чуть поменьше, а за спиной был привязан закутанный Раунас. Голову она покрыла груботканым платком, а свиту перетянула кожаным ремнем, на котором висели нож и огниво. Она заговорила не сразу, словно не знала, что сказать.

— Ты не хочешь уходить? — спросила Раука наконец.

— Я должен, — ответил Дорнас и взял ее за руки. — Ради вас и ради твоего племени. А вот ты… тебе, должно быть, труднее, чем мне.

— Я — твоя жена, — ответила Раука, тень в ее глазах развеялась, будто и не бывало. — Я пойду за тобой повсюду. Я буду учиться жить в Большом Мире.

— А я помогу тебе. — Дорнас взвалил мешок на плечи и вновь сжал ладонь Рауки. — Идем.

Они шли на восток, навстречу просыпающемуся солнцу, и древний лес будто сам расступался, пропуская их, и вязкие топи твердели. Когда лес и болота кончились, впереди показалась старая проезжая дорога, а на слабо зеленеющих вдали холмах — черные крапинки поселений. Туда и направились Дорнас с Раукой.

Раунас вскоре проснулся. Раука покормила его прямо на ходу, хотя малыш и не подумал вновь засыпать. Дорнас протянул руки.

— Дай его мне.

Он шел и держал на руках сына, а тот смотрел во все глаза, светлые, как у него, и то улыбался, то хмурился чему-то. Когда по лицу Раунаса скользнул солнечный луч, малыш выпростал из-под пеленок кулачки и протянул их вперед. Раука рядом тихо рассмеялась.

— Ему нравится, — сказала она и коснулась локтя Дорнаса. — Это и есть Большой Мир? Он везде такой?

— Он такой, — улыбнулся в ответ Дорнас, — каким его сделаем мы.