Хоть ядовито, но так сладко на языке (гет)

Счастье длилось ровно три дня.

Три дня Лиза купалась в его внимании. Дотторе был сама нежность — настолько, насколько это вообще возможно для Предвестника Фатуи. Он показывал ей лабораторию, объяснял принципы работы каких-то приборов (она не понимала и половины, но кивала, заворожённая звуком его голоса), кормил её с ложечки каким-то терпким согревающим бульоном, когда она замёрзла после прогулки по Снежной. Он даже позволил ей задремать, положив голову ему на колени, пока он просматривал какие-то записи — и она, засыпая, чувствовала, как его пальцы рассеянно перебирают её волосы.

Лиза была на седьмом небе. Ошейник на шее стал привычным, почти родным. «Мой Дотторе. Мой гений. Моя любовь».

На четвёртый день всё изменилось.

Она проснулась от холода Не от привычной прохлады лаборатории, а от ледяного, пробирающего до костей сквозняка Кушетка, на которой она спала, стояла теперь в каком-то сыром каменном мешке, больше напоминавшем карцер Плед исчез Тусклая лампочка под потолком мигала с нервирующим жужжанием.

— Дотторе? — позвала она, садясь и кутаясь в тонкую рубашку. Голос дрогнул, отразившись от голых стен.

Ответа не было.

Она просидела так, кажется, несколько часов. Ошейник холодил кожу сильнее обычного. Лиза успела продрогнуть до костей, испугаться, начать придумывать оправдания — может, он занят? Может, случилось что-то важное? Может, она сама в чём-то провинилась?

Когда дверь наконец открылась, она вскочила, готовая броситься к нему, но замерла на полпути.

Дотторе стоял в дверном проёме. Его поза была небрежной, но в алых глазах горел холодный, оценивающий огонь. Ни следа вчерашней ласки. Ни намёка на тепло. Только раздражение, смешанное с презрением.

— Проснулась? — Его голос резанул, как скальпель. Без привычного бархата, без «моя дорогая». — Прекрасно. Может, теперь объяснишь, почему вчера ты едва не провалила простейший тест с портальной калибровкой? Я просил тебя открыть проход в соседнее крыло. Ты же вывернула координаты наизнанку и чуть не обрушила весь восточный сектор. Ты хоть представляешь, сколько времени заняло восстановление?

Лиза отшатнулась, будто от пощёчины.

— Я… я не знала… Прости, я…

— «Не знала», — передразнил он, растягивая слова с издевательской интонацией. — Ты — Путешественница. Ты пересекла миры. А теперь не можешь справиться с порталом на двести метров? Либо ты бесполезна, либо ты саботируешь мою работу. Что из этого правда?

— Я бы никогда не стала саботировать! — выкрикнула Лиза, и слёзы брызнули из глаз. — Я старалась! Я правда старалась!

— Старалась, — Дотторе шагнул ближе, и она невольно попятилась. — Этого недостаточно. Мне не нужны старания. Мне нужен результат.

Он схватил её за подбородок, заставляя поднять заплаканное лицо. Хватка была жёсткой, почти до боли.

— Ты говорила, что готова на всё ради меня. Я начинаю сомневаться в твоей искренности, моя дорогая Люмин.

Вроде бы обычное обращение к любимому человеку, но эта «моя дорогая» прозвучала как пощёчина. Как издевательство над теми словами, которые ещё вчера значили для неё так много.

— Я искренна! — всхлипнула она. — Я люблю тебя!

— Любовь, — Дотторе отпустил её подбородок, вытер пальцы о её же рубашку, будто испачкался. — Знаешь, в чём проблема любви? Она нестабильна. Она не даёт измеримых результатов. Твоя любовь, Люмин, не спасла восточное крыло. Твоя любовь не открыла портал. Твоя любовь — это просто слова.

Он развернулся и направился к выходу.

— Сегодня ты отрабатываешь вчерашнюю ошибку. Никакой еды, пока не откроешь десять стабильных порталов подряд. Приступай.

Дверь захлопнулась. Лиза осталась одна в холодном каменном мешке, дрожащая, голодная, с разбитым сердцем.

Десять порталов дались ей с трудом. Руки тряслись, голова кружилась от голода, а мысли путались.

— Я подвела его, — подумала Лиза. — Я действительно бесполезна. Он прав, слова ничего не значат. Нужно стараться лучше.

После седьмого портала перед глазами поплыло. После девятого она рухнула на колени, чувствуя, как ошейник сдавливает горло. Но десятый она открыла. Дрожащий, нестабильный, но открыла.

Дверь отворилась. Дотторе вошёл, молча проверил показания на каком-то приборе и удовлетворённо кивнул.

— Сойдёт.

Лиза не успела ничего ответить, ведь он вдруг оказался рядом, опустился на колено перед ней, всё ещё стоящей на четвереньках, и бережно поднял её лицо. Его перчатки были прохладными, но прикосновение было почти нежным.

— Ты вся дрожишь, — сказал он, и голос снова стал тем самым, обволакивающим, бархатным. — И плакала. Глупая моя девочка.

Он стянул перчатку и стёр слезу с её щеки обнажённой ладонью. Жест был настолько интимным, что у Лизы перехватило дыхание.

— Я думал, ты сломаешься на пятом, — признался он, и в его голосе прорезалось что-то похожее на восхищение. — А ты справилась. Ты невероятная. Я был слишком строг, прости меня. — Он поцеловал её в лоб, на этот раз без стекла маски — тёплыми, сухими губами. — Я просто не привык доверять. Не привык, что кто-то действительно готов ради меня на всё. Это… пугает. Даже меня.

Лиза разрыдалась с новой силой — но теперь это были слёзы облегчения. Он не злится. Он понял. Он даже извинился.

— Я всё сделаю, — пролепетала она, хватая его за рукав. — Всё, что попросишь. Только не прогоняй.

— Не прогоню, — прошептал он, прижимая её к груди. — Ты — моё чудо. Моя самая ценная находка. Просто иногда тебе нужно напоминать, что ты способна на большее. Я делаю это ради тебя. Чтобы ты раскрыла свой потенциал.

— Я понимаю, — всхлипнула Лиза, утыкаясь лицом в его сюртук. — Я правда понимаю. Ты хочешь как лучше.

— Именно.

Он позволил ей посидеть так ещё немного, гладя по голове и шепча что-то утешительное, а потом помог подняться, лично проводил в другое помещение — маленькую комнату с кроватью, столом и даже вазой с засушенными лунными цветами.

— Это твоя, — сказал Дотторе, обводя комнату рукой. — Больше никаких карцеров. Ты заслужила нормальные условия.

И Лиза, счастливая, забыла и холод, и голод, и унижение. Он дал ей комнату. Он сказал, что она — чудо. Всё было не зря.

На следующий день он заставил её тестировать амулет-ошейник.

— Просто стой смирно, — бросил он, колдуя над каким-то прибором. — Я проверю, как артефакт реагирует на твою энергетику.

Лиза послушно замерла. Через секунду ошейник полыхнул болью. Не сильной, но достаточно ощутимой, чтобы она вскрикнула и схватилась за горло.

— Отлично, — пробормотал Дотторе, делая пометки в блокноте. — Теперь на два деления выше.

— Подожди, я не…

Новая вспышка сильнее. Лизу пронзило током от шеи до пят, мышцы свело судорогой, и она упала бы, если бы не вцепилась в край стола.

— Дотторе, пожалуйста…

— Ещё выше.

Третья вспышка была агонией. Лиза закричала. Её тело выгнулось дугой, перед глазами заплясали чёрные точки, а где-то на периферии сознания мелькнула мысль:

— Это конец. Он убьёт меня.

Но он остановился. Выключил прибор. Подошёл к распростёртой на полу девушке и опустился рядом. Лиза дышала часто и рвано, по щекам текли слёзы, на губах остался привкус крови — кажется, она прикусила язык.

— Ш-ш-ш, — Дотторе приподнял её голову, укладывая на свои колени. — Всё закончилось. Ты справилась. Три уровня — это отличный показатель. Большинство теряют сознание на втором.

— Было… так больно… — прохрипела Лиза, судорожно хватаясь за его руку.

— Я знаю, — он погладил её по щеке, стирая слёзы. — Я знаю, моя милая. Но это было необходимо. Теперь я знаю твой болевой порог и могу настроить защиту так, чтобы в случае реальной опасности ошейник не убил тебя, а только обездвижил. Ты понимаешь? Я делаю это, чтобы защитить тебя.

Он говорил так мягко, так убедительно, что Лиза почти поверила. Почти приняла боль как заботу.

— Ты… заботишься обо мне?

— А о ком ещё? — Дотторе улыбнулся той самой улыбкой, от которой у неё всегда подкашивались колени. — Ты моя, Люмин. Я обязан тебя беречь. Даже если для этого приходится причинять тебе кратковременный дискомфорт. Взгляни на это с научной точки зрения: мы провели важный тест, и ты показала себя достойно.

Он наклонился и поцеловал её в уголок рта — легко, почти невесомо.

— Я горжусь тобой.

— Он гордится мной, — подумала Лиза и, превозмогая боль, улыбнулась сквозь слёзы. — Он берёг меня. Это было нужно.

К вечеру он принёс ей ужин — сам, на подносе, с крошечной бутылочкой какого-то сладкого ликёра. Сидел рядом, пока она ела, гладил по волосам и рассказывал о своих исследованиях. Лиза, разомлевшая от сытости и тепла, почти забыла об утренней боли. Она снова чувствовала себя любимой.

Через два дня он швырнул в неё отчёт о неудачном эксперименте.

— Ты перепутала образцы! — орал он, пока Лиза вжималась в стену. — Два месяца работы — псу под хвост из-за твоей глупости! Ты вообще способна думать или только хлопать ресницами?!

— Я не… Ты сам сказал, что третий и четвёртый…

— Не смей перекладывать вину на меня! — Его кулак врезался в стену рядом с её головой, и Лиза взвизгнула. — Ты — ассистентка! Ты должна проверять! Ты должна быть внимательна! А ты только и можешь, что ныть о любви и путаться под ногами!

Он отшвырнул отчёт и вышел, хлопнув дверью так, что со стены осыпалась штукатурка.

Лиза сползла на пол и разрыдалась. Ошейник, казалось, сжимался сам по себе.

Или это страх душил её? Но не суть, я уже задолбалась в отчётах процесс ломки описывать.

— Он прав, — подумала Лиза, сжимая волосы так, как будто она собирается их вырвать с кровью. — Я никчёмна. Я подвела его снова.

Она проплакала несколько часов. Потом умылась ледяной водой. Потом нашла разбросанные листы отчёта и попыталась разобраться, где ошиблась. Ей нужно было искупить вину.

Ближе к полуночи дверь приоткрылась. Дотторе стоял на пороге — уже без гнева, с усталым, почти виноватым выражением лица.

— Я снова сорвался, — сказал он тихо. — Прости.

Лиза молча смотрела на него красными от слёз глазами.

— Я не должен был кричать. — Он подошёл ближе, опустился перед ней на корточки и взял её холодные руки в свои. — Просто… этот проект очень важен для меня. И когда что-то идёт не так, я теряю контроль. Это не оправдание. Я знаю. Но я пытаюсь быть лучше. Ради тебя.

— Ради меня? — прошептала Лиза.

— Ради тебя, — подтвердил он, глядя ей в глаза. — Ты — единственная, кто видел меня слабым. Кто не убежал, когда я показал свою тёмную сторону. Ты даже не представляешь, как это для меня много.

Он достал откуда-то маленькую бархатную коробочку и открыл её. Внутри лежали серьги — крошечные серебряные полумесяцы с капельками изумрудов. Под цвет её новых глаз.

— Я хотел подарить их тебе ещё вчера, — сказал он почти смущённо. — Но сорвался, и момент был испорчен. Прости меня, Люмин. Пожалуйста.

Лиза смотрела на серьги, и слёзы снова застилали глаза. Как он может быть таким жестоким утром и таким нежным вечером? Как умеет разбивать сердце и собирать его обратно одними и теми же руками?

— Я… Я не знаю, что сказать…

— Скажи, что прощаешь, — прошептал он, заправляя прядь волос ей за ухо и осторожно продевая серьгу в мочку. — Скажи, что останешься со мной, несмотря ни на что. Скажи, что я не потеряю тебя.

— Ты не потеряешь, — выдохнула Лиза, обнимая его за шею. — Я здесь. Я с тобой. Я всё прощаю.

Он обнял её в ответ — крепко, почти отчаянно, — и прошептал в макушку:

— Ты — моё спасение, Люмин. Единственное. Не покидай меня никогда.

И она, рыдая от облегчения и счастья, пообещала остаться навсегда.

А через день он снова запер её в карцере за «неправильно поданный чай».

Цикл замкнулся. И будет замыкаться снова и снова столько, сколько позволит её искалеченная душа. А Дотторе будет наблюдать, записывать, анализировать, время от времени подкручивая настройки ошейника.

В конце концов, наука требует жертв. И лучше, если эти жертвы приносят себя добровольно.