Полная регенерация (джен)

— Кем был ваш брат?

Вопрос прозвучал резче, чем он планировал. Голос все еще слушался плохо — сдавленный, неровный, требующий усилия на каждом слоге. Но если не спешить, получалось выдать целые фразы.

Энжи остановилась. Повернулась.

— О, — сказала она. — Это правильный вопрос. Вам будет интересно, милорд. И это длинная история. Только хотелось бы потом остаться в живых. Обещаете?

Она совершенно его не боялась. Абсолютно. Закончила с традиционными процедурами и обходом аппаратуры, потом подошла и открыла купол. Воздух ворвался внутрь. В комнате воздух был теплее той температуры, которую поддерживал купол в закрытом режиме, но это перестало обжигать.

Он всмотрелся в лицо Энжи и очень остро понял, что она носит в себе какую-то изматывающую тяжесть. Что она тоже ведет неизвестную ему войну, и он понятия не имеет о том, кто ее враг и чем ей грозит поражение.

— Обещаю, — сказал он. — Обещаю, что останетесь в живых. Так кем же он был?

— Мой брат… — Энжи задумалась на секунду, как будто вспоминала что-то. — Мой брат был медицинским инженером на одной из космических станций Империи. Орбитальный исследовательский комплекс на окраине системы Брентаал, «Фарнак-7», вы, вероятно, о нем даже не слышали. Маленький, незначительный, занимался в основном регенеративной медициной. А мой брат был гением регенеративной медицины. Только мало кто это видел. Я видела, но я была просто девчонкой, пустым местом. — Она усмехнулась. — Он всем казался странным, тяжело находил общий язык с другими людьми, дерзил начальству… Никто не слушал, когда он пытался представить свои разработки.

Энжи снова помолчала, а потом добавила:

— И еще он был страстным фанатом главнокомандующего имперского флота…

Что-то в ее голосе изменилось на этих словах, проступил едва уловимый оттенок — он не понял, какой именно. Не ирония, не горечь. Что-то еще.

— Дарта Вейдера, — сказала она, как будто это требовало уточнения. — Он был просто помешан на вас. Он вас боготворил. Собирал всю доступную информацию откуда только мог. Впрочем, недоступную собирал тоже. Например, про ваши… повреждения. Мне кажется, он знал каждую царапину на вашем теле, каждый нюанс работы систем жизнеобеспечения в вашем скафандре, каждую модификацию, которую туда вносили. В итоге мне приходилось следить, чтобы у брата хотя бы было что поесть: он совершенно обнищал, все заработанные деньги вкладывал в получение сведений, а ваши личные врачи и техники по обслуживанию ваших медицинских дроидов за информацию брали много, очень много. Не представляю, как он на них вышел и каким образом сумел договориться. С его-то социальными талантами… Даже знать не хочу.

Он оторопело слушал. «Вам будет интересно». О да, ему еще как было интересно. Не зря, не зря она взяла с него это обещание. А вот с врачами и техниками он бы, конечно, сейчас поговорил по душам… Им-то он ничего не обещал. «Самые элитные специалисты, — говорил Император. — Самые надежные во всей галактике».

— Он разрабатывал эту камеру много лет, — продолжала Энжи. — Именно для вас. Не для абстрактного пациента с обширными повреждениями — для вас конкретно. Моделировал. Тестировал. Совершенствовал среду. Это принципиально другая технология. Бакта лечит повреждения — среда, созданная братом, отменяет их. Она возвращает ткани к исходному состоянию. Заставляет организм вспомнить, каким он был до травмы, и перестроить себя заново.

В комнату вошел другой врач, переписал данные с главного монитора. Энжи дождалась, когда он уйдет, и сказала с нажимом:

— Это камера полной регенерации. Понимаете? Полной.

Он, разумеется, понимал слово, но не был уверен, что понимает значение, которое она туда вкладывала.

— Брат был сильным эмпатом. Невероятным. Он видел вас когда-то давно, только однажды, издалека — было какое-то празднество на Брентаале IV, туда прибыл Император, вы его сопровождали. Брат вернулся совершенно раздавленным, не мог работать несколько недель, не мог спать и все время твердил мне, что… что он… всего лишь хочет, чтобы вам не было так больно. Тогда и началось. Эта его одержимость. Думаю, его казнили бы, если бы он хоть раз заговорил об этом с кем-то еще. — Она отвернулась и замолчала.

В тишине сразу же снова стали слышны гудение и потрескивание приборов.

— Что с ним произошло? — спросил он спустя некоторое время.

— Мертв, — сказала Энжи. Ровно, без интонации. — Станцию уничтожили восемь месяцев назад. То ли повстанцы, то ли имперцы, никто не понял. Так или иначе — случайность, насколько я понимаю. Там шли бои…

Она взяла планшет.

— Он хранил у меня копии всех своих проектов и экспериментов. И потребовал дать ему слово, что я доведу его дело до конца. Что, если с ним что-то случится и он не завершит все сам, я найду способ построить камеру, синтезировать среду и провести испытания. После его гибели я наняла специалистов — биохимиков, техников, биотехнологов, кибернетиков… У меня были на это деньги, наша семья состоятельна, к тому же я не покупала секреты у личных врачей главнокомандующего… — Энжи снова усмехнулась и покачала головой. — Мы сделали камеру, а потом еще одну, исправили дефекты. Естественно, ваше имя нигде не упоминалось, камера работает с кем угодно, просто с вами — глубже и точнее, среда настроена на вас персонально. Правда, на испытаниях выяснилось, что есть… побочные эффекты, но общие результаты позволяли это игнорировать с чистой совестью. Потом мы построили третью камеру, самую совершенную, вот она. — Энжи показала на камеру, как будто он мог забыть, где та находится и как выглядит. — Но, буду честна, я не рассматривала всерьез такое развитие событий, при котором вы узнали бы о ее существовании и тем более о ее специфике. Я даже не пробовала вообразить, по каким каналам можно было бы попытаться донести до вас эту информацию так, чтобы не оставить сиротой моего ребенка. У меня есть ребенок. Камера была полезна, она могла помочь многим людям, а брату я обещала только построить камеру и испытать ее, я не обещала засунуть туда лорда Вейдера лично. А потом это с вами случилось… Вот… Все, конец истории.

Они еще немного послушали треск и щелчки оборудования. Потом подъехал дроид и объявил, что на сегодня пребывание вне среды завершено, пора перебираться в камеру. Он все еще проводил там много времени.

Прежде чем уйти, Энжи сказала:

— Что бы ни было дальше, помните, пожалуйста: он просто хотел, чтобы вам не было так больно.

Он думал об этом половину ночи.

Точнее, думал он о разном, но все время натыкался на брата Энжи (он потом понял, что, рассказывая о брате, Энжи ни разу не назвала имени). А когда натыкался, то сразу пытался отодвинуть этот образ подальше, потому что несуразность всего здесь просто зашкаливала. Но игнорировать эту историю не получалось: он висел посреди камеры, придуманной братом Энжи, в среде, придуманной братом Энжи, и у него чрезвычайно сильно зудела кожа на левой ладони, оказавшейся в его распоряжении благодаря разработкам брата Энжи.

Эмпаты, безусловно, были ошибкой мироздания. Кому могут понадобиться чужие ощущения и эмоции? Но даже если так… даже если принять, что, раз уж явление существует, оно существует зачем-то… Почему брат Энжи увидел боль? Никакой боли давно не осталось. Да, она была когда-то. Он помнил ее, хотя предпочел бы забыть. Он убрал ее практически сразу же, как только впервые почувствовал обугленной кожей внутреннюю обшивку скафандра, как только та впаялась в плоть, слилась с ней в единую, нерасторжимую текстуру. Если бы у него не получилось, если бы он не смог запретить себе эту боль, за двадцать лет она бы сожгла его вернее любых огненных рек Мустафара. Но он смог. Все это время основным ощущением его был гнев. Ярость во всех ее проявлениях. Почему брат Энжи не считал гнев, а считал — или придумал себе — вот это? Может, он и не был никаким эмпатом, так, просто зацикленный (хоть и гениальный) безумец…

Для полной регенерации.

Тело — да, тело собиралось, восстанавливало себя по давно утраченным матрицам, он это чувствовал каждый день, в каждом новом движении руки, в каждом вдохе, который становился чуть легче. Но полной? Что еще могло бы регенерировать?

Память?

Он отбросил эту мысль сразу, как только она пришла. Память не работала так. Память была… Чем была память? Из каких частиц она состояла, как действовала, куда уходила? Он не знал.

Оби-Ван больше не появлялся, а то смог бы не ответить ему и на этот вопрос тоже.

Сначала голоса были частью сна, чего-то смутного и бессвязного, вершащегося в темноте. Потом он понял, что голоса настоящие. Снаружи. У стекла.

Люк и Лея.

Он не открыл глаза, не пошевелился. Что-то — инстинкт, привычка — подсказало, что сейчас пока что лучше просто слушать.

— ...не нравится все это. — Голос Леи был тихим, но полным внутреннего напряжения. — Вот эта грандиозная идея с этой грандиозной камерой. Не нравится.

Он услышал шаги — кто-то из них прошел вдоль стекла в одну сторону, потом в другую.

— И я не доверяю этой девке, — продолжала Лея. — Я наводила справки. Там много странного.

— Лея...

— Нет, послушай. Лайам Крайтон — да, существовал, да, занимался исследованиями на «Фарнаке-7», это правда. Но записи о нем... неполные. Как будто кто-то специально вычищал. И она сама — откуда она взялась? Кто ее рекомендовал? И она, и ее брат работали на Империю. Теперь она работает на Дарта Вейдера. Неужели тебя ничего не смущает в этой ситуации?

— Тише, ты его разбудишь. Энжи Крайтон компетентна. Камера действительно способна на поразительные вещи, отрицать это глупо. К тому же есть решение суда…

— Решение суда, точно! — Лея хмыкнула. — Суду я тоже не доверяю. Мне кажется, они водят тебя за нос.

— В смысле?

— В смысле — решение о камере было принято слишком быстро. Слишком гладко. Подумай сам, Люк! Энжи Крайтон, заштатный имперский доктор из ниоткуда, заявилась к тебе с сомнительным проектом по спасению военного преступника, ничего не требуя, ни на чем не настаивая. Ты потащил ее к судьям, она за пять минут объяснила им принципы работы своей камеры, и они тут же согласились. Ты просил, и тебе дали. Когда такое бывало?

— Ну, Лея, у меня все же есть некоторые заслуги перед Новой Республикой, ты не находишь?

— Поэтому тебе пришлось чуть ли не на коленях упрашивать их разрешить тебе этот час посещений в день? За особые заслуги?

— Лея!

— Прости.

Голоса стихли на несколько минут. Кто-то опять ходил вдоль камеры туда-сюда. Он не мог по шагам распознать, кто именно, бакта немного приглушала и искажала звуки.

— Метод работает, — сказал Люк наконец. — Посмотри на него. Посмотри, насколько он восстановился. Два месяца назад он не мог ни вдохнуть, ни пошевелиться. Сейчас он говорит и скоро встанет на ноги.

— Я вижу.

— Мне нужен отец, Лея. — Голос Люка слегка дрогнул. — Суд это понимает. Как и многое другое.

— Вот именно. Суд понимает. И теперь всю жизнь будет дергать тебя за этот поводок. Управляемый народный герой — это очень удобно.

Снова послышались шаги, на этот раз удаляющиеся.

— Мы поговорим об этом позже, — сказал Люк от двери.

— Нет, стой! Мы поговорим об этом сейчас! — Лея уже не сдерживалась, но дверь открылась и закрылась, Люк ушел.

Подкатили и засуетились дроиды. Он открыл глаза и встретился с дочерью взглядом. Она явно понимала, что он все слышал. Может, поэтому и говорила…

Лея осталась в комнате и молча наблюдала, отойдя в сторону, как его перемещают под купол, как задают нужный режим, как по трубкам в вены его новых рук и ног начинают поступать разноцветные жидкости.

Когда дроиды наконец все подключили и убрались оттуда, Лея подошла к его кровати практически вплотную. Через свод купола он мог разглядеть даже лучистые морщинки в углах ее глаз.

Она молчала. Он молчал.

Потом он сказал:

— Дочь.

Слово вышло странным. Кажется, он никогда до того не произносил его вслух. «Сын» — говорил он Люку всякий раз, при любом случае. «Дочь» — не говорил никому.

Лея не отреагировала — или не показала реакции.

— Какого цвета был мой меч, Лея? — спросил он.

Она смотрела. Он ждал. Секунды обрывались и падали — долгие, тяжелые. Он ждал.

— Красный, — сказала она наконец. Голос был ровным, спокойным. Никаких колебаний, никаких сомнений. — Меч был красный.

Лея развернулась и вышла.