Проницаемость (гет)

Она рассказывала подробно, монотонно, без пауз и интонаций. Про женщину на голодиске, потом про Марека — прошлого и нынешнего. Кай к тому времени уже успокоился и уснул — Энжи уложила его и вернулась. Энакин сидел, сцепив руки перед собой, и слушал. Не перебивал, не задавал вопросов, просто — слушал.

Когда она закончила, он молчал еще минуты три. Потом поднял на нее взгляд:

— Значит, ты тоже.

— Да, — сказала она. — Я тоже.

Он кивнул, потянулся через стол и накрыл ее ладонь своей. Спросил:

— И сейчас он все еще там?

— Да. Там.

— Хм… В каком звании он был? Где служил?

Энжи пожала плечами:

— Я не знаю. Это не имело значения.

Энакин встал, подошел к окну. Он не увидел Марека днем, когда тот так перепугал Кая. Сейчас не увидел бы тем более, уже почти стемнело.

— Ветер, значит, приносит… Самых страшных и нежелательных. Судя по всему, мне теперь следует ожидать явления Императора? — В его голосе была усмешка, от которой у Энжи по спине пробежала волна холода. — Не сказал бы, что успел соскучиться.

Она не знала, что ответить.

Марек не уходил.

Он стоял на равнине — сутки за сутками, час за часом, в любую погоду. Не приближался к дому, не пытался что-то сказать или сделать. Просто смотрел.

Кай перестал его замечать на третий день.

— Мам, — сказал он за завтраком, болтая ложкой в банке с кашей, — я его не чувствую. Он не настоящий.

— Что значит — не настоящий?

— Ну... — Кай задумался. — Он как картинка. Или эхо. У него внутри ничего нет. Пустой. Нечего ловить.

Энжи это не успокоило. Наоборот. На пятый день она не выдержала.

— Я схожу, — сказала она Энакину. — Поговорю с ним.

— Ты уверена?

— Нет. Но я должна понять, что это такое.

— Я буду рядом.

Энакин взял меч и вышел вместе с ней. Она подумала, что меч тут вряд ли поможет, но все равно так было спокойнее.

Ветер припечатывал к лицу первые снежинки. Песок скрипел под ногами, и с каждым шагом фигура впереди становилась четче. Когда до Марека осталось метров пять, Энжи остановилась.

Он выглядел таким, каким был до камеры: шрамы, пустая глазница, примитивный протез. Мягкая, тошнотворная улыбка.

— Привет, — сказал он. — Что, опять не ждала?

— Чего ты хочешь?

— Поговорить. А разве ты не хочешь поговорить со мной, детка?

— Ты умер.

— Очевидно. — Он развел руками. — Забавно, правда?

— Ты не существуешь. Мой сын не чувствует тебя.

— Получше убеждай себя, да-да. Твой сын... — Его лицо исказила непонятная гримаса. — Мой сын. Ты забыла?

— Он не твой. Чего тебе надо?

— Я был отличным парнем, Энжи. До того, как война меня покалечила. Тебе все нравилось, я помню. Я точно был отличным парнем. А ты меня прикончила, сука.

— Уходи.

— Разбежалась. — Он снова улыбнулся. — Ветер решит, когда мне уходить. А пока смотри. Любуйся. Ты вот с тем хмырем теперь? Долговязый какой-то. И тряпки на нем… джедайские, что ли? Ты предала Империю и спуталась с джедаем? Ну ты даешь, Энжи! — Он захохотал. — Даже для тебя перебор! Хотя Империи поделом. В жопу ее, эту Империю. Хуже Империи только ты, детка!

Она развернулась и пошла обратно. Он не сдвинулся с места, но продолжал выкрикивать ругательства и проклятия ей в спину до тех пор, пока она могла слышать. Потом ветер заглушил его голос.

Энжи стала приходить к нему каждый день, уже одна. Энакин возражал, но она настояла, сказала, что все под контролем и она понимает, что делает. Но она не понимала. Может быть, надеялась, что найдет какое-то специальное слово — и Марек исчезнет, что она каким-то образом сможет его прогнать. Может быть — что он сам скажет, откуда взялся, объяснит ей правила этого места. Может — просто не могла остановиться.

Он только ругался и обвинял. По кругу, раз за разом, одно и то же. «Как запись на голодиске», — думала Энжи. Но порядок слов и реплик, жесты, паузы были все-таки разными. Он отвечал ей, реагировал на ее присутствие. Он, увы, был не голограммой.

Однажды Кай прибежал к ней туда — выскочил из дома, пронесся через равнину.

— Мама! — крикнул он. — Ты долго!

Что-то изменилось в лице Марека, что-то новое появилось там. Жадность. Голод.

— Эй, пацан. Ты же знаешь, кто я?

Кай посмотрел на него — спокойно, без страха.

— Ты папа, — сказал он. — Плохой папа.

— Я твой отец, Кай. — Марек издевательски хмыкнул. — Ты знаешь, что твоя мама со мной сделала?

Кай наклонил голову, помолчал, а потом ответил с незнакомым металлом в голосе:

— Конечно знаю. Мама тогда очень громко думала.

Марек перевел тяжелый взгляд на Энжи.

— Громко думала, ишь ты, — повторил он. — И что же она думала?

— Что она бы снова это сделала, — сказал Кай. — И что ей тебя не жалко. — Он взял Энжи за руку. — Пойдем домой, мам. Он скучный.

На следующий день она пришла снова.

Марек был беспокойным, озирался по сторонам, как будто искал кого-то взглядом.

— Кая ждешь? — спросила она. — Он к тебе больше и близко не подойдет. Я запретила.

— Ничего, — огрызнулся он. — Переживу. Нужен мне твой Кай как шагоходу пятая нога.

Он судорожно огляделся снова. Энжи подняла бровь:

— Ты чего-то боишься, Марек.

— Я? Боюсь? — Он засмеялся, но смех был нервным, рваным.

— Тогда почему так дергаешься?

Он не ответил.

В тот день Энакин сказал ей:

— Перестань. Перестань это делать. Он тебя затягивает, он тебя искажает. Не приближайся к нему больше. Он все равно скоро уйдет.

— Откуда ты знаешь?

— Знаю.

Это был странный разговор, у Энакина был странный голос, но что тут вообще не было странным? Она не придала еще нескольким странным кускам реальности особого значения. И потом — это был ее призрак, или кто он там. Ее собственный. Она сама разберется, как с ним взаимодействовать.

В следующий раз… Когда он случился? Энжи никак не могла сориентироваться, сколько прошло времени после ее предыдущего похода — час? Сутки? Неделя? Со временем что-то происходило, оно западало, ломалось на фрагменты, разваливалось в руках. Так вот… в следующий раз Марек был на том же месте, но выглядел значительно хуже. Если призраки могут болеть, он выглядел больным.

— Не может быть, — бормотал он, не глядя на нее. — Он? Откуда он-то здесь?

— Кто — он?

— Отвали, — сказал Марек. — Не до тебя мне. Пошла ты.

Развернулся — резко, как солдат на плацу, — и двинулся прочь. Через десять шагов его фигура начала бледнеть. Через двадцать — исчезла вовсе.

Он больше не появлялся.

Примерно сутки еще Энжи была в ступоре. Время постепенно выправлялось, выравнивалось, выстраивалось снова в непрерывную линию. Кай постоянно крутился рядом, смотрел с тревогой, иногда подходил и прижимался к ней, Энжи обнимала его тоже, но замечала это только краем сознания. Потом она вдруг очнулась. Включилась, будто кнопку нажали. В растерянности оглядела комнату.

— Мама! — Кай аж подпрыгнул. — Ну хотя бы ты вернулась наконец!

И заплакал.

Она подхватила его на руки:

— Малыш, ну ты что? Что случилось, мой хороший?

И ее накрыл ужас. Она поняла, что не помнит, как именно Кай провел последние несколько дней. Что он делал. Где был. Когда она его кормила — и кормила ли. Укладывала ли спать. Говорила ли с ним. И буквально тут же Энжи осознала и еще одну вещь: про Энакина она тоже не помнит ничего. Как будто последние дни его просто не было. Вообще. Совсем. «Хотя бы ты вернулась», — сказал Кай. До нее только сейчас дошел смысл его слов.

Кай размазывал слезы по лицу и всхлипывал.

— Ты меня как будто не узнавала! В тебе все перепуталось и грохотало… Один шум, шум, шум… А Эни… он сначала пытался с тобой разговаривать… ему было страшно за тебя… и за… нас всех… и непонятно… и грустно... и тревожно… А потом я стал хуже его видеть. Он думал, думал о чем-то, но все расплывалось… А потом… стало совсем не видно. Как будто он ушел… или спрятался… закрылся. Я его не чувствую больше… как… как того… Как будто он тоже… не настоящий. Он здесь, но не здесь… Мама… — Кай уткнулся ей в плечо.

Энжи прижала сына к себе еще крепче — и прямо так, с ним на руках, вышла из комнаты. Энакин стоял у окна и смотрел — туда, в сторону равнины. Когда он медленно обернулся, она не узнала взгляда. Не желтые глаза ситха, нет. Нет. Просто — другие.

Она спустила Кая на пол, подошла ближе. Протянула руки.

— Энакин…

Он отрицательно покачал головой и вышел из дома. Снаружи лежал снег, ветер подбрасывал и кружил в воздухе белые хлопья, из-за них казалось, что равнины больше нет. По крайней мере если смотреть из окна. Два теплых мужских комбинезона, которые Энжи привезла с Кетоса-II, — полегче и для сильных морозов — остались висеть у входной двери в прихожей.

Энжи сказала Каю: «Жди здесь!» — потом втряхнула себя в комбинезон, зашнуровала ботинки. Это было неудобно, руки дрожали. Идти по снегу было тоже неудобно, ноги все время проваливались. Белые хлопья залетали в глаза, прилипали к ресницам, мешали смотреть. Но в конце концов она подошла достаточно близко.

Энакин стоял посреди равнины, посреди метели — в одних «джедайских тряпках», тонкий коричневый плащ, серая роба. Он говорил с кем-то, кого она не могла увидеть. Что-то доказывал, кому-то возражал. Жестикулировал. Зимний ветер кого-то принес и ему.

Она вернулась в дом. Вмешиваться сейчас было опасно и бессмысленно.

Когда Энакин пришел — спустя час или полтора, — он сел за стол и замер. Застыл. «Ледяной, — подумала Энжи. — Заледеневший».

Она поставила перед ним кружку с горячим отваром, но он не шелохнулся. Она осторожно стала снимать с него промокший, задубевший на морозе плащ. Возражений не последовало, он поддался, тогда, осмелев, она принесла из комнаты меховую накидку, набросила ему на плечи, замотала, укутала, обняла, как будто хотела усилить мех и собственным теплом тоже. Энакин молчал. Через некоторое время его накрыла дрожь, тело вновь обретало способность что-то чувствовать.

— Я здесь, — прошептала Энжи ему на ухо. Он дернулся, но не отстранился. — Дыши. Ты помнишь? Дыши.

Она прикоснулась губами к его затылку. В волосы ему тоже набился снег, который теперь таял, волосы были влажными и холодными.

Отпустило Энакина через два часа. Он разговаривал, отвечал на вопросы, даже пытался шутить. Они втроем поужинали, чего, кажется, не случалось ни разу после ее возвращения с Кетоса-II. Когда Энжи укладывала Кая (который все время цеплялся за нее, как будто боялся, что вместо мамы опять останется только внутренний шум), она спросила:

— Малыш… Эни вернулся? Ты его чувствуешь?

— Нет. — Кай прикусил губу, шмыгнул носом и повторил: — Нет.

На следующий день Энакин снова подошел к окну и стал всматриваться в мельтешение снега. Энжи вздохнула:

— Я знаю, что мне тебя не остановить. Ты же не смог остановить меня… Но ты оденешься нормально, прежде чем пойдешь туда. Хорошо?

Он кивнул и стал натягивать комбинезон.

— Это Палпатин? — спросила Энжи. — Это он к тебе заявился? Что ему от тебя нужно?

«Конечно, это Палпатин, — подумала она. — От него-то Марек и драпанул, как только Его Дохлое Величество на горизонте замаячило. А какой смелый был: в жопу, мол, Империю, хуже только ты, детка… Мертвяки мертвяками, а субординацию помнят…»

Энакин не ответил. Застегнул комбинезон, натянул капюшон и вышел в снег.

Вернулся он только к ночи, Кай уже спал.

Энжи согрела отвар, не глядя откупорила жестянку с какой-то едой из рационов, села напротив.

— Кто к тебе пришел? — спросила она снова. — Впрочем, я знаю кто. Что он с тобой делает?

Он не притронулся к ужину, долго смотрел в стену. Потом сказал:

— Нет. Это не Палпатин.

— А кто?

— Никто. Никого там нет. Никто не пришел. Я просто думаю. Вспоминаю.

— Я не слепая, Энакин. — Она больше не могла сдерживаться. — Я видела, как ты стоишь там. Видела, что ты разговариваешь с кем-то. Я рассказала тебе все. Ты знаешь, что со мной происходило от всего этого, ты видел, как устроены дела на этой проклятой планете. Почему ты мне врешь?

Он резко встал — стул скрипнул по полу. Повернулся.

— Не смей, — сказал он жестко. — Ты не забыла, с кем говоришь?

Она вздрогнула, но не отступила. Не отвела взгляд. Встала тоже.

— Прошу прощения, милорд, — сказала она медленно и сухо, чеканя каждое слово. — Больше не повторится.

Несколько секунд они стояли так — друг напротив друга, в звенящей тишине. Потом что-то в его лице сломалось. Или, наоборот, починилось, она не поняла. Металл ушел, холод ушел. Человек вернулся.

— Энжи, — прохрипел он тихо. — Прости. Прости меня. Энжи, прости меня.

То же самое он твердил по кругу в своих кошмарах, только имя там было другим. Она слышала это множество раз. Она знала это наизусть.

Он обошел стол, шагнул к ней, обнял — неловко, неуклюже.

— Не смей снова умирать, — сказала она. — Ты не служишь никому. Ты не принадлежишь никому. Что бы он там тебе опять ни наплел. Ты не его раб. Ты Энакин Скайуокер. Слышишь? Не смей снова умирать, Энакин Скайуокер. Я тебе не позволю. Я знаю, как это делается.