Диван (джен)

Дорога до Отдела обработки мебели пролетела для Николая как в бреду: мимо проносились замерзшие опоры ЛЭП, похожие на скелеты гигантских цапель, и колючий ветер выдувал из головы остатки здравого смысла.

Здание Отдела встретило его угрюмым гулом и запахом паленой шерсти. Внутри, среди визга пил и грохота гидравлических прессов, он увидел Петра. Тот стоял у огромной промышленной печи, вытирая пот со лба грязным рукавом. Лицо его светилось странным, почти религиозным облегчением.

— Петя! — вскричал Николай, хватая друга за грудки. — Где он? Где мой диван? Где хранилище истории?

Петр посмотрел на него глазами человека, который только что избавился от тяжкого греха.

— Нету его, Коля, — тихо сказал он. — Не выдержал я. Он ночью скрипел так, будто в нем кто-то живой ворочается и монетами жонглирует. Я его в печь сунул. Час назад последние пружины в шлак превратились. Зато теперь тишина... Благодать.

Николай медленно разжал пальцы. Мир вокруг него совершил кульбит и замер в перевернутом состоянии. Золотые червонцы, бабушкино приданое, облигации — всё это теперь превратилось в облако едкого дыма, вылетающего из трубы над тундрой.

Он не просто потерял деньги, он потерял единственный осязаемый мостик в прошлое, которое внезапно оказалось золотым.

Душевная мука навалилась на него, как бетонная плита. Николай, окончательно офигевший от несправедливости бытия, не проронив ни слова, развернулся и побрел к выходу.

На улице Воркута решила окончательно добить его своим величием. Холод здесь перестал быть просто погодой — он стал физической преградой. Мороз был такой силы, что воздух превращался в мелкое стекло, которое царапало легкие при каждом вдохе. Небо, тяжелое и свинцовое, прижало город к земле, не давая даже дыму от сгоревшего дивана подняться вверх.

Тишина стояла такая, что было слышно, как лопаются от стужи мысли в голове.

Вокруг расстилалась бесконечная, ослепительно белая пустота, в которой даже тени казались серыми от обморожения. Николай шел, и его шаги не звучали — они крошились. Город превратился в огромную ледяную гробницу, где единственным живым существом оставался старый редактор, чья душа сейчас была холоднее самого лютого воркутинского бурана.

Мир замер. Последняя искра надежды Николая Георгиевича растворилась в ледяном мареве, оставив после себя лишь горький привкус золы и осознание того, что в Воркуте даже золото имеет свойство превращаться в дым.

Он шел по заснеженной пустыне, и его фигура постепенно становилась частью общего пейзажа — такой же серой, неподвижной и окончательно отредактированной самой жизнью. Город поглотил своего последнего летописца, оставив на чистом листе тундры лишь точку, которую через минуту замело вечным снегом.