Ваш персональный экскурсовод в Ад: К Вашим услугам! (джен)

Он падал в бездну, но не знал,

Что бездна станет домом.

И свет, что крылья обжигал,

Вдруг сделался знакомым.

 

Он создал мир из темноты,

Из пепла, лавы, пыли.

И те, кто в нём родились, — ты

И я — его любили.

 

Но кто согреет грудь того,

Кто сам теплом не дышит?

Кто пожалеет нам его?

Кто тихий плач услышит?

 

Он смотрит вдаль, который век:

И видит только спины.

И каждый съеденный навек —

Лишь отзвук той картины.

 

Где он, тогда ещё, не пал,

Где не был проклят Богом.

Где он любил. Где был так мал.

И не был одиноким.

 

 

Его Величество.Сатана.

Вот что поистине заставляет надолго замолчать и демона, и смертного. Величие, красота и опасность воссоеденились в одной его фигуре.

Но не смотря на больше негативную славу Короля Преисподнии... Нет ни одного жителя ада, который горячо не любил бы своего Владыку.

Однако, не каждый, даже из них, знает подробности его настоящей истории. Красивой, хоть и во многом отошедшей от библейской. И, почему то, абсолютно, чуть ли не намеренно, забытой, по причине сложившегося стереотипно-зловещего облика её обладателя.

 

"Да будет свет", — промолвил Бог.

И тьма рассеялась вокруг.

Не солнце он тогда зажёг

А ангела, мой друг.

 

Люцифер. "Несущий свет". Вслушайтесь в само это имя. Оно льётся — подобно песне. 

Знаете, если бы вам когда-нибудь довелось увидеть его таким, каким он был в самый миг своего сотворения… Вряд ли вы смогли бы подобрать для этой красоты слова. В целом мире не нашлось бы ничего, что сравнилось бы по яркости с его сиянием. Представьте тепло, которое не обжигает, а наполняет душу ликованием.

Это был он — первое и самое прекрасное творение. Такой чистоты не существовало ни до, ни после.

И не будет уже во веки веков.

 

Там, где появляется смерть — рождается жизнь. И, пожалуй, тот момент — единственный раз, когда было совсем иначе. Его искрящийся, живой свет выжег просторы пустоты, уничтожив вечную, холодную тьму. Этот свет был так силён, что искрился миллиардами вспышек, которые, быстро бегая по отползающему мраку и кусая его, превратились в звёзды и солнце. И с тех пор, лишь изредка, они дают нам намёк о своём великом начале : указывая ночью верный путь отчаявшемуся и оставляя ожоги на коже особо неосторожных в знойный день.

Когда "холст" стал белым, благодаря чуду создания ангела, Бог принялся творить. И верным помощником ему был только что родившийся Сын.

Господь создавал воду, а Люцифер, скользя над ее гладью, легким движением руки поднимал со дна землю и вздымал к небу величественные горы. Он засеивал травы и цветы, а Бог вдыхал жизнь в зверей и птиц, которых Ангел запускал в моря, леса, землю и горы. Так рождался мир. И это было время абсолютного счастья.

 

А потом появился человек. И вместе с ним, таким уязвимым и нуждающимся в защите, родилось строгое разделение на ангельские ранги: Хранители, шепчущие смертным советы на ухо, Херувимы, хранящие бесконечные знания, и Архангелы, чей долг — защищать и зажигать в их умах и сердцах огонь веры в Создателя. Но Люцифер оставался первым. Правой рукой. Любимейшим сыном.

Люди. Как же сильно он полюбил их трепетной, щемящей любовью: больше, чем всех зверей, цветы и красочные пейзажи, которые были собственноручно созданы. Каждый день он подолгу наблюдал за ними, направляя крыльями теплый ветер в паруса, укрывая поля тенью облаков от зноя а ночью вдыхая в людей добрые сны. Он радовался их смеху и печалился их слезам, словно они были и его тоже. Люди чувствовали эту заботу, но благодарили всегда невидимого Господа. Люцифера это не задевало: ему хватало просто видеть их улыбку, а что ещё важнее — быть её причиной.

 

 

Но чем дольше он смотрел, тем больше видел. И тем тяжелее становилась на его сердце невидимая глыба. Рождение человека — обратный отсчёт к смерти величайшего существа.

Для него они были совершенны — дерзкие, живые, такие разные. Разные. Сотканы из противоречий. В ком-то цвела доброта, чистая, как горный ручей, а чью-то душу уже отравил тёмный яд. Праведных после смерти ждала награда — вечный покой и наслаждение. Злых же, чьё сердце умерло задолго до тела, ждала смерть после смерти, окончательное забвение. Но между ослепительным белым и беспросветным чёрным всегда лежала серая граница. И была она, к горькому изумлению Ангела, неимоверно шире, чем кто-либо мог помыслить. В этой серой дымке блуждала подавляющая часть человечества — не святые, но и не злодеи, оступившиеся, слабые, запутавшиеся или просто, живущие. Как я и ты.

Он видел это каждый день. Как его крылатые братья провожают одного счастливца в вечный рай, и, как тут же, другого, напуганного, плачущего, всего лишь оступившегося, разрубают мечами, навсегда стирая из мира. В такие моменты в груди Люцифера что-то сжималось, он вздрагивал, а свет его на мнгновенье гас, словно на свечу дунул ветер такой силы, которой едва не хватило для того, чтобы её потушить. Это была печаль, которая с годами превратилась в глухое, не отпускающее горе.

Какой это был ужасный контраст: только что его глаза сияли от чужой радости, и вот он уже слышит крик и мольбу о пощаде от следующего в очереди на небесную "таможню", которая слишком много решала, и слишком мало разбиралась. А что она из себя представляет? Ангелы, которым дан чёткий свод правил или списков людей, достойных и недостойных. Богом.

 

На небесах будущего Владыку любили безмерно. Для младших ангелов он был отцом и мудрым, безотказным в помощи, наставником. Многие тогда видели его боль, а некоторые — знали её причину. Самые близкие серафимы, одним из которых был Биньямин (Вениамин), тихо успокаивали его в одиночестве, мягко уговаривая не спорить с волей Всевышнего.

"Ты унываешь, — шептали ему встревоженные братья. — Это грех. Не смотри туда, не терзай себе душу. Ангел должен быть счастлив. Улыбнись, и пойдём вместе петь молитвы. От этого всегда легче. Прошу тебя ".

Ибо ангел — это воплощённая надежда. Он обязан хранить на лице хотя бы лёгкую тень улыбки, быть звонким певцом в небесном хоре, учителем душ, утешителем и безупречным проводником в вечность.

И Люцифер пытался. Но глаза видели всё яснее: Творец слишком легко разбрасывается гневом. Слишком часто карает, не вникая в суть. Власть Отца стала казаться Люциферу не справедливой, грубой силой, которая не желает слушать, слишком легко растворяясь, разбрасываясь собственным, хоть и бесспорным, могуществом.

Но ведь фраза: "Дай человеку власть, и ты узнаешь, каков он на самом деле" не глупая, верно? Если человек образ и подобие Господа...То и Господь не идеален?

 

Однажды, привычно смотря на земную жизнь сверху, он увидел то, как мужчина средних лет рассказывал чужим детям сказочные и шутливые истории. Любимое зрелище — смотреть, как кипит иная, счастливая жизнь.

Это был простой человек с широкими, потрескавшимися от гончарной работы ладонями и добрым сердцем. Весь день он крутил свой круг, создавая чаши и кувшины для взрослых. Но когда глина подсыхала, а солнце клонилось к закату, из остатков материала он лепил маленькие игрушки и свистульки. Для чужих детей, просто так. Просто потому что умел и мог. Его душа была соткана из чистого золота, хоть и всю жизнь он провёл по уши испачканный в глине и гончарной глазури. Дети обожали этого плечистого дядьку. Из-за игрушек? Может быть. Но вам ведь знакомо то, что маленькие дети чувствуют больше, чем взрослый человек, да? Люцифер был согласен с этими крошками в их выборе большого друга.

Закончив свой рабочий день, человек устало возвращался домой. Жизнь была небогатой: гончарная являлась пристройкой к его небольшому домику, в котором от этого всегда было жарко, и, признаться, частенько пыльно. А ему не мешало и много-то и не надо было. Он один жил.

Люди часто платили ему за посуду вином, и потому ужин гончара почти всегда представлял из себя хлеб и этот напиток. И хоть вино в те времена было не такое хмельное, как сейчас, дурманящим оно от этого быть не переставало. Так добродушный мужичок отживал свои дни, и крепко отсыпал свои ночи. По обычаю своему, вставал человек рано : нужно растопить печь, заготовить глины, разобрать свои заказы и начать их выполнять по мере того, как давно они были оставлены. Но в тот день...Был единственный раз, когда за долгое время из трубы гончарной не пошёл дым.

Той ночью, Люцифер увидел его на небесах. Стоя перед ангелом с восхищёнными, полными слезами глаз, человек неверуще смотрел на открывшийся ему мир, о котором ему рассказывали, как и каждому ребёнку, с детства. Он стоял там, ошеломленный красотой, и в глазах его блестел восторг. Человек не верил, что его, простого ремесленника, пустили в этот чертог. Он был добр. Он был слаб. Он был в той самой серой полосе.

Но ангел-страж преградил ему путь. Холодный и безмолвный от выжимающего знания того, что сейчас будет с этой душой, он повторно, с некой надеждой на ошибку в тексте, сверился со списками, которые выдавались на людей "сомнительной" категории. Вино, выпитое по ночам, чтобы заглушить переодическое чувство одиночества и усталость, перевесило все игрушки, сказки и добрые дела. Печаль души и безотказность в вине оказались в глазах Отца грехом. Человек умер в пьяном состоянии. Это приговор.

Блеск. Лезвия меча. Такого не ожидал даже сам Люцифер. Когда свист оружия затих, сменившись глухим ударом о человеческое тело... В его мыслях появилась точка. А когда тело глухо и замертво упало — эта точка жирно поставилась. Мечник, опустив взгляд в сторону от расплывающееся в светлую дымку тела, медленно убирал лезвие в ножны. Рядом истошно горевал Ангел-хранитель былого человека. Для него это были боль и позор.

 

Три пары крыльев разложились и понесли Люцифера к главному на небесах месту : широкой площади, что была прямо перед Господом. На неё слетались ангелы рассказать о людях, услышать важные вести, и, конечно же, спеть ежедневные молитвы, что восхволяли Создателя.

Тогда, дрожащий толи от ярости, толи от горя, Люцифер излил всё, что так долго его терзало. В тот момент, свет от его тела обжигал, был таким же первоначально ярким, как в момент его рождения. Он говорил не о мятеже, он говорил о милосердии. Он требовал не власти, а прощения и признания. Слабость — не порок, а сердце, способное оступиться, достойно не клинка, а исцеления. Его слова были прекрасны и страшны, потому что в них была вся его правда и вся его боль.

Свидетелями того стал почти весь ангельский род. Самые близкие молча лили свои слёзы, молились за меньшее наказание для старшего брата, будучи не в силах заступиться.

Но ответом была тишина. Страшная, холодная, и гордая.

Его не спас труд. Его не спасла божья, ангельская, и даже собственная любовь. С первых слов, что он произнёс... На небесах он стал чужим в глазах Создателя.

"Так будь навеки с теми, кого ты посмел защитить".

Его повалили на землю. Те, кого он учил, кого он любил, кого называл братьями и детьми.

Они плакали, шептали: "Прости", — и выворачивали его крылья дрожащими руками. Невыносимая, раздирающая боль пронзила всё его существо. Это была не просто пытка тела. Это было разрушение самой его сути. Он больше не Свет. Он больше не сын. Он — никто. И он оставлен в живых, чтобы навеки об этом помнить. Унизительно.

В тот миг каждый человек на земле, проснулся от вспышки на полусумрачном утреннем небе, увидев падающую звезду, что прочертила небосвод огненной раной и рухнула куда-то за горизонт, навсегда погаснув. Не было ни одной живой души, в чьей голове не пронеслась бы мысль о конце существования мира, при виде этого зрелища.

 

 

Я здесь стою перед тобой,

Не с целью огрызаться.

Я здесь стою перед тобой,

Чтоб в сердце отозваться.

 

Я вижу боль, я вижу плач,

В глазах твоих — презренье.

Ты из защиты стал палач,

Впустив в меня сомненье.

 

Сомненье в том, что ты, Творец,

Душою чист, беззлобен.

Я вижу, как пришёл конец:

Ведь ты — ЗВЕРОПОДОБЕН.

 

Ты видишь лишь себя во всём,

Ты слепо убиваешь.

И в старом облике своём,

Ты, словно свечка, таешь.

 

Тебя взяла слепая гордь

О том, что ты величен.

Но разве может быть Господь

По-грязному двуличен?

 

Ты разучился видеть суть.

Но мы, с людьми, умеем.

Так и попробуй РАЗ взглянуть,

На то, как мы болеем.

 

Ты был любимым и святым,

А стал судьёй фальшивым.

Ты стал на жизни дар скупым,

Ты стал несправедливым.

 

Ты видишь чернь и видишь бель,

Лишь там, где взгляд твой смотрит.

Ты ищешь для себя лишь цель:

Что каждый здесь — одобрит.

 

Одобрит боль, одобрит зло.

Что человек виновен.

Но ждёт тебя, Отец, одно:

Ты станешь пустяковен.

 

Ты хочешь власть и хочешь страх?

И ты получишь это.

Но от любви к тебе лишь прах,

Развеется по ветру.

 

Сыны забудут, проклянут,

И свет уйдёт из мира.

"Наш Бог — Отец погряз в грязи"

Тебе такое мило?!

 

Я так прошу тебя, Господь,

Внемли из сердца крику.

И постарайся побороть,

Желание стать владыкой!

 

Увидь средь холода тепло,

Увидь средь тени свет.

Увидь, как сына твоего

Грудь начинает тлеть.

 

Нет в мире чётче ничего,

Чем божья правота.

Вернись к ней, Боже, и открой

Эдемские врата!

 

Открой любовь, открой добро

Забудь о непокорстве.

Смотри в сердца и видь нутро,

Не обвиняй в притворстве!

 

И будешь ты всегда любим,

И будешь важным самым.

Не будешь ты поколебим,

Довольно быть упрямым!

 

Так внемли мне, родному сыну,

Что создал ты давно.

И я сомнения откину,

Не так ли быть должно?

 

Впусти людей в прекрасный сад,

Прости им эту глупость.

Не действуй с ними наугад,

Дари примером мудрость.

 

"Ты возомнил себя умом

Ты думаешь, ты властен?

Ты гадость нёс в душе тайком,

Но стал для Бога ясен.

 

Ты предал всех, меня и их.

Забыл о том, чей сын ты.

Так будь наказан" — Бог затих,

В тисках глухой обиды.

 

"Слепая ярость — твой удел,

Раз выпил яд измены.

Ты сам разрушил, что имел,

Поправ родные стены.

 

Мой светлый ангел, первый сын,

Ты стал чернее сажи.

Средь райских, выбеленных крыл

Ты вымарался в краже.

 

Ты крал у братьев веру в свет,

Ты крал моё вниманье.

Тебе давал я свой обет,

Ты — мерзкое созданье.

 

Ты думал, ты мудрее всех?

Глупец, в пыли парящий.

Твой каждый шаг, твой каждый грех,

Передо мной кричащий.

 

Ты предал не меня — себя,

Своё предназначенье.

Ты опозорил, не любя,

Святое отреченье.

 

Смотрите, дети, на него —

На брата, что был первым.

Не пожалею я его,

Хоть он мне был бесценным.

 

Ты думал, чист я и велик?

Я выше этих правил.

Ты свой тщеславный, громкий крик

Против Отца направил.

 

Я не прощаю бунт и страх,

Я не терплю сомнений.

Ты станешь пылью на губах,

Для новых поколений".

 

А братья, те, что так любили,

Стояли, взгляды опустив.

Они его боготворили,

Но Бог был горд, несправедлив.

 

И в глубине, где мысль искрится,

И где не гасит страх огня,

Они шептали: "Не годится,

Вот так карать. Ведь он — родня.

 

Он заблудился, он ошибся,

Он с опасеньем преступил,

Но разве он того добился,

Чтоб ты его вот так разбил?"

 

Господь не слушал тихих слёз,

Сердца их были рядом.

Он гордость в ярости вознёс,

Обдав собратьев ядом.

 

"Пусть выйдет тот, кто мне послушен,

Кто выполнит приказ.

Тот ангел, что ко мне не душен,

Пусть встанет в этот час".

 

И встали двое. Не из злобы,

А потому что страх.

Ведь перед Богом все — микробы

В его больших руках.

 

Бог им кивнул: "Схватите сына,

Что стал теперь чужим.

Он — переломанная глина,

Что не нужна святым.

 

Держите крепко. Не по чести —

За крылья, просто, как врага".

А Люцифер стоял на месте,

В глазах — ни страха, ни долга.

 

И первый взял его за плечи,

Второй — за белое крыло.

И он завыл нечеловечьим —

В нём каждой жилкой повело.

 

Рванули раз: и хруст, и трепет-

Брызнула золотая кровь.

С уст ангелов раздался лепет:

Простить просили, вновь и вновь

 

Он закричал, но не молил их,

Он выл, как зверь, вселяя страх.

А кровь стекала с крыльев бывших,

Как слёзы в ангельских глазах.

 

Второй рывок — и он без силы,

Без оперенья — погас.

Лишь боль пульсирует в прожилы,

А кровь стучит, как медный таз.

 

И братья отошли, бледнея.

Один заплакал, как дитя.

Другой шептал: "С такою ношей,

Мне больше нет того житья ".

 

А Люцифер, лежал, вздыхая,

В крови, в обрывках алых жил,

Хрипел: "Я вас не проклинаю.

Я вас, как прежде, всех любил ".

 

Кровь заливала райский пол,

Стекала по ступеням,

И каждый ангел, был как кол,

Прибитый к тем виденьям.

 

Остались дыры на спине,

Три пары, словно бездна,

И с этой болью в тишине

Он понял: бесполезно.

 

Бог смотрит строго, но с тоской,

На дело рук невольных:

"Ты проклят будешь сам собой,

Ты — царь в местах юдольных".

 

И в тот же миг, небесный свод,

Разверзся под ногами.

И ангел, что любил народ ,

Пал вниз, где мир с грехами.

 

Он падал вниз сквозь темноту,

Сквозь холод и молчанье,

Теряя прежнюю мечту,

Теряя очертанья.

 

Земля всё ближе, свет погас,

Лишь ветер воет дико.

Никто тебя, родной, не спас,

Печаль твоя велика.

 

И кожа стала не бела,

А красной, как от жара,

Как будто боль в неё вплела,

След вечного пожара.

 

Глаза, что небом голубым

Когда-то так сияли,

Теперь горят огнём сухим,

Как угли в тёмной дали.

 

В них больше нет ни звёзд, ни грёз,

Ни отсвета былого.

Лишь красный цвет — цвет вечных слёз,

Без звука, но живого.

 

Он чувствовал, как лезет хвост —

Тяжёлый, грубый, длинный,

Как будто вбитый в спину гвоздь

Невидимою силой.

 

Всё то, что ангелом звалось —

Красивое, святое,

В уродство быстро увлеклось,

В насмешку над душою.

 

Но страшной боли не унять,

От облика такого.

И потому, что не обнять,

Ему нигде родного.

 

Три пары дыр на той спине,

Где крылья отрывали,

Зияли в жуткой тишине,

Кровили и стонали.

 

На лбу его, прорвавши кожу,

Рога взошли кривые,

Он стал на зверя так похожим,

Забыв черты былые.

 

И волосы, что были свет,

Чернели смольной мглою,

Текли на плечи, гасли вслед

За падшею звездою.

 

Он не виновен, лишь желал

Немного правды в свете.

Он правду Богу рассказал —

И изгнан на рассвете.

 

За что? За то, что говорил,

Что видит ложь и грязность?

За то, что всех людей любил,

А получил — опасность?

 

Один, разбитый, весь в крови,

На дне сырой могилы,

Без проблеска, и без любви,

Его СВОИ сгубили.

 

И в одиночестве своём,

Среди камней и пыли,

Он стал не ангелом — зверьём,

Которое любили.

 

Он закричал — но звук угас,

Как в бочке из бетона.

Так отдавай же свой приказ,

Среди пустого трона.

 

Ведь этот пепел, эта мгла —

Твоя.

Теперь.

Корона.

 

 

Когда он открыл глаза, вокруг была тьма и сырость. Он лежал в кратере от сильного падения. С трудом поднявшись, Люцифер посмотрел на свои руки и не узнал их. Красноватая, будто обожженная, кожа. Вытянутые пальцы с черными когтями. Он ощупал голову — надо лбом изгибались рога. Сзади тяжело, словно цепь, волочился хвост.

Первым чувством был ледяной, парализующий ужас. Следом пришло отвращение. Настолько сильное, что его вырвало от спектра из чувств: страх, разочарование, брезгливость, злоба, горе. Он ненавидел это тело. Он ненавидел то, во что превратился. Но ещё больше он ненавидел то, каким путём он стал таким. Ненависть. Чувство, что появилось в нём маленьким комочком в тот момент, когда на его глазах свершилась первая несправедливость. Однако сейчас она была у Люцифера к себе. И к каменной, тёмной, холодной тюрьме.

Он рыдал. Он рвал свои чёрные, словно нефть, волосы. Он откидывал от себя свой извивающийся змеёй, пока ещё плохо контролируемый хвост. Он старался держаться за голову так, чтобы не касаться рогов. Но от своего собственного тела не убежишь. Тем более, когда ты совсем один в огромной яме.

Это было горе. Сначала — громкое, слёзное, с ужасом, метанием. Потом оно стало тихим. И этот период длился для Люцифера годами: каждый день слезы жгли щеки, оставляя на новой, словно чужой, коже, белые дорожки.

Поначалу он оплакивал себя: свои страхи, боль в спине от выкрученных крыльев, боль от выросших рогов, свой внешний вид, своё одиночество, свою печальную историю. Но больше всего он оплакивал Отца, которого больше не существовало, братьев, предавших его из страха и... Свет, которым он был когда-то. Его вой сменялся тихим плачем, а затем всхлипами, а потом и просто неровным дыханием, которые разносились по бесконечным просторам, содрагая собою каждый камешек, и отражаясь в нём эхом обратно в Люцифера. Только он. Только его беда и его мысли.

Так продолжалось до тех пор, пока тело больше не смогло выдавить ни слезинки. Плач стих. Внутри осталась только холодная пустыня. Такая же, как и вокруг него. И всхлипы сменились гордым молчанием, которое висит над Адом до сих пор.

Одиночество научило его одному: жалеть себя бессмысленно.

 

Если этот мир — наказание, он сделает его своим царством.

 

Именно с этой мыслью Люцифер и выбрался из затяжного болота мыслей и апатии. Глаза его загорелись сухим, волевым огнем. Это был уже не ангел. Это был Король.

Когда он позволил голове хоть немного освободиться от своей истории, он почувствовал что силы не покинули его даже спустя годы полного бездействия. Сатана, как его назовут сильно позднее, понял, что Бог дал ему возможность проявить себя. А может быть, Создатель просто забыл, что его первое творение было вторым по силе от него же самого. Это было не важно сейчас.

Люцифер увеличился в размерах так, что едва не подпирал рогами потолок своих новых угодий. С тех пор, перед глазами демонов и грешников он предстаёт именно в таком образе.

Осмотрев новые просторы, изгнанник долгое время вновь ничего не решался делать. Он много думал. В этом он нисколько не изменился, даже с годами.

 

Осторожно беря большими руками валуны, он расчищал местность, складывая их по краям каменного котлована. Особо плоские и крупные, он сложил друг с другом и разместил на место своего падения, представляющее собой глубокую вмятину в полу. Вот так, из желания прикрыть изьян, что вызывал неприятные воспоминания, появилось первое ложе. Самое главное. Самое близкое к Его Величеству.

Своим близким расположением и напоминанием укрытия, оно заставило смотреть Люцифера несколько иначе на место, где окончательно стёрся его ангельский облик. Здесь умерла давняя история, но может родиться новая.

И так же, как множество лет назад, они с Отцом создали человека... Владыка этого места создал свой первый народ: вдохнув горячий воздух в свои ладони, он мягко опустил их на ложе. Когда пальцы разжались... Там была женщина. Кто? Иманахаш, конечно.

Такая молодая и красивая, с большими, испуганными глазами. Жизнь это чудо, даже для того, кто только что появился на свет.

А спустя несколько дней, к ней с ладони спустили первого демона-мужчину, которго позже будут ласково называть Тата/Дода, что означает папенька/дядюшка.

Увидев друг друга, эти двое не сразу поладили. Молодая Има первые пару дней сторонилась своего будущего спутника, а он, в свою очередь, очень тянулся к ней. Неуклюже переступая каменистую почву, он постоянно подходил, пытаясь сесть рядом.

Люцифер не тревожил их. Ему вообще, будто было и не особо интерессно за этим наблюдать. Его взгляд лишь изредко проверял то, чтобы эти двое не подрались. Они оба одинаково смотрели на своего Отца без страха, с привязанностью, на которую способны лишь новорожденные.

 

Мужчина и женщина всегда были созданы друг для друга. И демоны — не исключение. Первые души Ада, как только привыкли к присутствию друг друга, быстро поняли то, что являются половинами чего-то единого. С тех пор, они почти всегда, неуклюже и нежно, сидели в обнимку, учась понимать свою пару без слов. Каждое прикосновение и разговор для них были открытием. Они не знали слов "любовь" или "страсть", но чувствовали их всем своим существом. Живые.

Всё случилось естественно. Сама природа, вложенная в них Королём Ада, обучила всему необходимому. В тусклом свете преисподней, на холодном камне, но в окружении тепла, исходящего от самого Люцифера, они стали единым целым. Это не было похотью в человеческом понимании. Это была чистая близость: слияние тех, кто был создан друг для друга.

 

А потом по Аду разнесся звук, которого здесь никогда не было. Дети. Когда они появились, впервые за долгие годы в груди Его Величества разлилось едва уловимое, уже позабытое тепло.

Вот он. Его народ.