Девушка с Алмазных гор (гет)

Первые лучи рассвета освещают весенний сад. Ночью здесь бушевала метель, и цветущие кроны сливовых деревьев усыпаны снегом. Белые цветы и белый снег...

Блестит роса на лепестках розовых пионов. Качаются цветы лотоса над водой — лотосы растут на болоте, в вязкой грязи, но остаются чистыми, незапятнанными. Такова подлинная чистота... Между страниц древних хроник, на табличках с именами предков и в запечатлённых в памяти стихах прячется дорога в Страну Утренней Свежести.

В туманных и смутных снах Мина ещё видит край детства и юности, куда ей навеки заказан путь. А когда она просыпается, её подушка оказывается мокрой от слёз.

...Мина приоткрыла глаза, приподнялась на локте, оглядывая уютную старинную комнату. Белый полог над кроватью, кружевные занавески на окне. За окном дремал город-мечта — Париж.

А на окне цвели гиацинты, белые и голубые. Мадам Фламель любила цветы, и Мина — тоже. С детства... Чудесные часы они с этой древней — или, скорее, вечно юной, — женщиной провели в саду. Перенелла многое знала; она шутила остро и едко, но обладала добрым сердцем и щедрой душой. Она была настоящей француженкой — теперь Мина начала понимать это загадочное определение. Остроумная, очаровательная, живая и... список можно продолжать бесконечно.

А Мина? Кто она — Мина, мадемуазель Ли, Ли Су Мин... Нагини?..

В зеркале над туалетным столиком отражалась фигура Мины на постели: белое лицо в окружении чёрных волос, тонкие руки и плечи в воздушном кружеве сорочки. Перенелла Фламель нарядила Мину, как фарфоровую куколку, и не принять её подарки было невозможно — с таким искренним удовольствием они были преподнесены.

— Мне так жаль, что я ничего не могу сделать для вас. Ничем не могу вас отблагодарить, — сказала однажды Мина Николя Фламелю.

Тот только махнул на неё своей маленькой и сухой рукой, напоминавшей птичью лапку.

— Вздор, дитя моё! Кто, как не ты, решился опробовать на себе экспериментальное зелье? Кто, как не ты, доверился чужим людям? Кто, как не ты, осветил наш старый дом своим присутствием, наконец? — Он улыбнулся, взял её за руку, и заговорил строго и серьёзно: — Мина, послушай меня внимательно. Жизнь — длинная, долгая дорога. Я много жил на свете, многое видел. Будь счастлива, маленькая Мина! Жизнь уже потребовала от тебя много мужества. Потребует ещё, не сомневайся.

Что же, жизнь требовала от неё теперь не так уж много. Но иногда, в такие предрассветные часы, когда за окном ещё темно и плывёт над Парижем луна, отражаясь в волнах Сены и освещая крыши домов и церквей, — в такие часы Мина испытывала странное чувство.

Казалось, она растворяется в темноте, рассеивается, и нет в её сердце гармонии.

"Я знаю, кто вы..." — сказал ей Тесей Скамандер.

Знал ли?

О, он многого не знал, этот Тесей Скамандер. Не знал, что однажды глухой ночью в английской провинции, когда туман пробирал до костей, какая-то ведьма, гордо именовавшая себя "великой пророчицей из семейства Трелони", предсказала тогда ещё Нагини, что её ждут великие чудеса и большое счастье. И судьбой её станет тот человек, что спросит в чужом краю её подлинное имя. Он даст ей новое имя и поможет преодолеть рок.

Тогда Мина не очень-то этому поверила. Кажется, гадалка просто хотела подбодрить её. И всё же... едва признаваясь самой себе, Мина ждала, ждала, что однажды найдётся тот, кто задаст судьбоносный вопрос.

В Нью-Йорке она думала, что, возможно, об имени спросит Криденс; но он пришёл из тьмы и ушёл во тьму. За видение вселенской гармонии он принял болотный огонёк и исчез в трясине. Нагини ничего не могла сделать для него; интересно, смогла ли бы помочь ему Су Мин?.. Су Мин, которая меньше знала о тьме и лучше, легче верила людям?..

Потом, в Париже, появился Тесей. Он спросил её, и она назвала себя. В ответ он — случайно, разумеется, — нарёк её Миной.

Кто же она, Мина Ли?

Она отбросила покрывало и выбралась из постели, подошла к столу. Там в рамочке стояла колдография: Джун Ён и его жена Сон Нэ с младенцем на руках. Эту карточку Мина получила совсем недавно и плакала над ней от счастья: не прервётся род Ли, и далеко в Алмазных горах будет расти маленький мальчик — её племянник. Пусть будет он счастлив!

Мина улыбнулась грустно, погладила колдографию кончиками пальцев. Увы... Су Мин, нежной и гордой кореянки, уже не существовало. Между той чистой, невинной и наивной девушкой стояла Нагини: плясунья, урод из цирка, собственность рыжебородого Скендера...

Нет, он никогда не трогал её: боялся. Стоило ему взглянуть на неё, как она обратилась змеей, а затем, вернувшись в человеческий облик, напугала историей о благородной Аран, призрак которой свёл насильника с ума.

Теперь Мина смотрела в зеркало — и уже не могла разглядеть там Су Мин. Хотя была ещё очень похожа на неё в своём светло-розовом ханбоке...

К счастью, не было в отражении и Нагини.

А кто такая Мина Ли?

Мина Ли успешно сдала базовый французский экзамен, получила аттестат и начала службу в парижском отделении Общества помощи бедствующим волшебницам. Мина не нуждалась ни в чём: Джун Ён перевёл на имя сестры во французский банк её долю наследства, и у неё было на что жить; другое дело — чем жить, чем заполнить свою жизнь, помимо дружеского общения с Фламелями, писем к брату и... Тесею.

Мина отвернулась от зеркала, подошла к окну. Там лунный свет лился на Париж. Где сейчас Тесей?

Луну, что видела тебя,

Я повидать хочу.

Окно открыла на восток

И стала ждать ее.

Но слезы хлынули из глаз,-

И в дымке та луна.⁽¹⁾

И то верно...

Всё же кое-что осталось в ней от Су Мин: память, полная старинных стихотворений. Сосна, пересаженная на чужой берег, пустила корни, и ветви её вновь зазеленели.

В Обществе Мина свела знакомство со множеством новых людей; она уже почти привыкла быть равной среди них. Кто знает, не смотрели ли они на неё когда-то сквозь прутья решётки цирка? Едва ли... тем, кто работал в Обществе, было не до подобных развлечений.

Мина Ли — в те времена, когда она ещё была Нагини — чересчур хорошо познакомилась с миром трущоб, тёмных закоулков, сиротства и нищеты — "уродцы" из "Аркануса" были оттуда родом. Уродливый мир горя и рабства был отделён от весёлого, благополучного и беспечного мира решётками цирка и пёстрыми афишами, путами кабальных договоров, лежавших в кармане Скендера. Счастливый мир веселился, изумляясь уродам, ахал при виде красавицы, обречённой превратиться в змею; рабы Скендера ненавидели этот счастливый мир не меньше, а то и больше, чем своего жестокого хозяина. Нагини, слушая их брань, напоминала себе о тех временах, когда её звали Су Мин. Однажды в Париже она сломала решётку...

Люди из Общества помощи бедствующим волшебницам делали примерно то же самое, только с другой стороны: ломали решётки...

...Среди новых знакомых Мины были кузины Дюпре, разные, как день и ночь. Хрупкая и маленькая Фаншетта Берто (она была уже замужем) жила в садах Монмартра. Обитель поэтов и художников была ещё и обителью беспризорных детей, и месье с мадам Берто основали в глубине волшебной части Монмартра приют для сирот-волшебников, слишком маленьких, чтобы отправиться в Шармбатон⁽²⁾.

Фаншетта Берто была единственной — кроме Фламелей и Тесея — кому Мина рассказала о Криденсе Бэрбоуне. В доме Берто он никогда не вырос бы таким... злым и несчастным. Наверно...

Месье Александр Берто был высоким, бородатым и громогласным, и походил чем-то на творческих завсегдатаев Монмартра; но на деле он был учителем, как и его жена.

Мине нравилось у них, и она любила те дни, когда дела приводили её на Монмартр, где её встречал шум толпы, звуки аккордеона и могучий голос Савояра из базилики Сакре-Кёр⁽³⁾. Мина карабкалась по лестницам и отыскивала среди виноградников сад Берто. Там в ветвях могучих старых лип гнездились грачи, а в саду вокруг уютного дома Берто стояли подаренные местными художниками скульптуры...

Дети окружали Мину, повисали на руках, требуя необычных сказок. Корейские сказки были в основном печальны и порой не предназначены для детских ушей — многие мудрецы с Алмазных гор весьма удивились бы, услышав версии, на ходу выдуманные Миной, — но детям нравилось. Может быть, они просто любили слушать её голос и сидеть у неё на коленях...

Они ничего не знали о том, что мадемуазель Ли была девушкой-змеей. Месье и мадам Берто никогда не повели бы своих воспитанников смотреть на представление "Аркануса" — подобное варварство они сурово осуждали. В их мире цвели, как сливовый сад в феврале, любовь и надежда, Труд и Искусство...

Однажды малыши подарили Мине собственными руками сработанный и разрисованный веер... вот он, лежит перед нею, на столе, рисунок поблёскивает в лунных лучах, что льются из-за кружевной занавески.

В подарок веер получила я,

Такой подарок не лишен значенья.

Дарившие хотели мне сказать:

"Гаси огонь, что грудь твою сжигает".

Но веер не потушит пламя то,

Которое мне не залить слезами...

Зачем заливать пламя слезами? Пусть горит и греет. Мину согревала мысль о том, что в мире есть Тесей Скамандер.

Она улыбнулась, вспомнив Тесея. Мадам Фламель сказала, что он не очень красив, но эта некрасивость даже идёт ему. "Это, моя дорогая Мина, настоящий английский джентльмен. Редкий, исчезающий вид мужчины... корректный, правильный англичанин до мозга костей. Хоть он и носит скучный костюм из шерсти и блестящие идеально вычищенные ботинки, на самом деле это рыцарь в сияющих латах..."

Мина краснела, слушая её хитрый весёлый голосок. Она не считала Тесея некрасивым. Изображения рыцарей в сияющих латах украшали картины в доме Фламелей, иллюстрации в книгах, по которым училась Мина... Тесей был благороден и добр, и храбр, и... если это называется рыцарством, пусть будет так.

Прежде Мина ни к кому не испытывала таких чувств. Разве ей не суждено было навеки остыть в змеиной шкуре? Любовь была не для неё. Но всё изменилось, и горячее нежное пламя согревало её сердце. Не стоит заливать его слезами... пусть горит!

....Другая кузина Дюпре, Мари-Жаннетт, не поняла бы Мину, наверно. Мари-Жаннетт была совсем не похожа на Фаншетту: чуть полненькая, белокурая, живая, она посвятила себя искусству моды и мечтала о собственном модном доме. Она обладала несомненным талантом в устройстве праздников, различных мероприятий — и в создании одежды, надо сказать. Казалось, она просто набрасывала ткань на модель — раз-два-три, булавка там, булавка тут, — и вот готово настоящее произведение искусства...

Только... многое она не понимала, эта Мари-Жаннетт!

...Мина задумчиво коснулась подвески на шее. Медальон-тэгук она подарила тогда Тесею... А потом... во время подготовки к экзамену Мина увидела на странице книги тот, другой символ бесконечности: уроборос, змей, кусающий себя за хвост. И... отшатнулась.

— Чего ты испугалась, дитя? — спросил Николя Фламель. — Уробороса? Это всего лишь символ бесконечности.

— Неужели нет другого символа в Европе?

— Отчего же, есть. Вот, всего лишь... Его придумал мой старый знакомый, англичанин Джон Уоллис... в тысяча шестьсот... эх, память... ⁽⁴⁾ Очень умный человек был, даром что не волшебник...

И Фламель нарисовал волшебной палочкой в воздухе опрокинутую набок восьмёрку. Она легла на лист бумаги золотым украшением. Мина продела цепочку в одно из колец "восьмёрки" и носила как дар от своего друга и наставника...

Бесконечность: научная, математическая; такая бесконечность не пугала. Но бесконечная гармония... та гармония, которую все они искали — где была она для неё?..

— Тебе следует принять свою суть, — уверяла Мари-Жаннетт, — не отказывайся!..

Это она сказала, когда Мина отшатнулась в ужасе от платья, предложенного мадемуазель Дюпре для благотворительного показа, устраиваемого в помощь приюту Берто. Шёлковая сиренево-голубая ткань, переливаясь, поблёскивала чешуей.

— Нет, нет! Никогда!..

Но ради Берто... Мина вспомнила детские лица, обращённые к ней, нежный лик Фаншетты и улыбку Александра Берто, с трудом соглашавшегося принимать помощь, которая была им так необходима! У него был ум, талант, сила, доброе сердце... но денег было в обрез.

— Ты будешь иметь такой успех! Все только и говорят о тебе! И там будет... — щебетала над ухом Мари-Жаннетт.

— Молчи!

Наверно, глаза у Мины были страшные: Дюпре замолчала.

О Мине и впрямь все заговорили после процесса над Скендером и его подельниками. Дело слушали в Париже...

Мине не хотелось вспоминать ужасный, длинный суд. Она стояла там, в торжественном зале, полном народа. Когда ей пришлось взойти на трибуну и дать свои показания — ей казалось, она спит и видит тяжёлый, муторный и затяжной сон. А на колдографии в газете Мина Ли смотрелась такой уверенной и — самой себе можно и признаться! — красивой в своём кремовом костюме с букетом фиалок, приколотым на груди.

А толпа смотрела на неё и видела уродку из цирка. Те же лица, изумлённые, брезгливые, жаждущие щекочущего нервы зрелища! Мина проглотила ставший в горле ком. В специальных журналах статья об открытии Николя Фламеля уже прогремела на весь мир, но имя излечившейся маледиктус не раскрывалось. А теперь...

Мине казалось, что она не сможет больше жить.

Но потом она увидела Тесея: он смотрел на неё... так, что она сумела продержаться.

Потом, когда они вышли из зала, Мина мечтала лишь об одном: бежать от репортёров и журналистов, осаждавших их. Сломать решётку!..

Тесей подхватил её под руку — и перенёс в цветущий сад. Цвели розы на клумбах, их аромат носился над садами Тюильри.

— Мина, ты ещё не была здесь?

— Нет... не пришлось.

— Это маггловский мир. Здесь мы в безопасности.

Мина была благодарна. Они шли по дорожкам и молчали. Дети пускали кораблики в бассейнах. Было жарко... в один миг хлынул ливень — сверкающий, сияющий дождь! — и Мина с Тесеем бросились бежать, забыв о трансгрессии. Они укрылись в холле музея Оранжери.

За стенами шумел ливень, а они бродили по залам и стояли у кувшинок Клода Моне. Такое огромное полотно!

Мина не заметила, что стала улыбаться перед этой картиной, полной тихой красоты цветущего сада.

С тобой, чей голос был подобен грому,

Свиданье первое блестит зарницей,

А наши встречи были словно ливень,

Но все рассеялось, как в небе тучи.

Вздохнула я, и был мой вздох, как буря,

Горячий вздох на землю пал туманом.

Да, его голос мог быть грозным и громким, но чаще — с ней — звучал мягко и приятно. И встречи с ним были словно тот ливень, что загнал их в Оранжери...

Они стояли вдвоём перед картиной.

— Мина... а ты ведь не была в Живерни? В том саду, что здесь, на картине? Хочешь, отправимся туда?

— Фламели будут беспокоиться...

— Тогда завтра.

— Завтра — показ...

Мина рассказала ему о показе, о грандиозных планах Мари-Жаннетт, умолчав только о том платье. Впрочем... оно и впрямь было красивым. И шло ей, очень шло. Но...

— Хорошо. А где раздобыть билет? Или всё уже?..

Билет Тесей раздобыл — какими правдами и неправдами, кто знает...

Мина вздохнула, взглянув на часы. Небо светлело. Завтра новый день, большой день. Чем-то он кончится?..

* * *

Музыка играла в глубине зала: вальсы и танго, модные мелодии. Ни Мина, ни Тесей не разбирались в них.

Тесей, умевший найти выход из любого помещения, открыл окно, что выходило на крышу, и помог Мине выбраться наружу.

Показ и впрямь имел успех, благотворительный бал ещё гремел у них за спиной. Тесей уверял, что наряд Мине очень идёт, но если ей надоело стоять, как кукла, перед всеми этими людьми... свою роль она уже сыграла.

Мина Ли шла по подиуму, гордо неся свою украшенной диадемой голову. Да, это была она. Девушка с Алмазных гор, бывшая плясунья из цирка, разоблачившая работорговца, бывшая маледиктус — первая, кто излечился от страшного проклятия. Всё это была она! Её портрет рассыпался мозаикой и собрался вновь.

Это была она — Мина Ли, та, что бродила по парижским улицам, по тропинкам Тюильри, чей взгляд тонул в розовых кувшинках Моне... та, что стояла там и чувствовала рядом Тесея Скамандера. Мина Ли — она была одной из всех тех женщин, что любили — счастливо или не очень — под небом города-мечты...

Тесей сияющими глазами глядел на неё из толпы.

А потом увёл из душного многолюдного зала.

— Мы который раз сбегаем, Мина, — улыбнулся он.

Она кивнула, глядя на него из-под ресниц.

— А ты согласна сбежать со мной куда-нибудь ещё? В Англию, например? — спросил Тесей.

На крыше было свежо и просторно, небо над головой было чистым и свободным. А вокруг расстилался Париж — великолепный вид на город-мечту, чудом сбережённый от Гриндевальда и многих, многих других напастей...

Но Тесей не смотрел на Париж. Да и Мина глядела только на Тесея. Он взял её за руку, обнял за талию — и они понеслись над крышей в лёгком танце.

...Потом Мина узнала, что Тесей собирался сделать ей предложение в саду Моне, в цветущем Живерни: там было так красиво! Тем более Мина с такой нежностью смотрела на кувшинки в музее Оранжери...

Но слова сами сорвались у него с языка на парижской крыше. Где, как не над Парижем, следовало говорить о любви?

Тесей, разумеется, подобрал все самые верные слова, и Мина ответила — тихо, склонив голову ему на плечо — но он услышал.

А над Парижем вставал рассвет, и первые лучи солнца касались лиц влюблённых, и веял лёгкий ветерок, полный утренней свежести. И им казалось, что вселенская гармония сияет и переливается в розово-голубом рассветном небе, шелестит по крышам Парижа, блестит на шпиле Эйфелевой башни и звучит в звуках музыки, доносившейся из окон, и отдаётся в сердце чувством светлого, тревожного счастья.

Впереди была долгая дорога.

1) Стихи из сборника "Корейская классическая поэзия", 1956 год, перевод Анны Ахматовой (как и другие процитированные в этой главе стихи).

Вернуться к тексту

2) Образ приюта на Монмартре взят из повести Жани Сен-Марку "Фаншетта, или сад Надежды". Книга повествует о более позднем периоде, но эта светлая повесть с атмосферой Парижа очаровала автора, вот и... А фамилия Берто взята из повести Н.Кальма "Вернейские грачи", где речь тоже идёт о приюте для детей, оставшихся сиротами после Второй мировой войны.

Вернуться к тексту

3) Базилика Сакре-Кёр (храм Святейшего Сердца на Монмартре) — церковь в романо-византийском стиле по проекту архитектора Поля Абади; построили этот храм после поражения Франции во франко-прусской войне 1870-1871 годов, с мыслью, что поражение это было наказанием за грехи нации. В бализике Сакре-Кёр находится один крупнейших колоколов мира, отлитый на средства, собранные жителями провинции Савойя — почему и получил имя Савояр.

Вернуться к тексту

4) В 1655 году английский математик Джон Уоллис (Валлис) впервые предложил этот символ науке))

Вернуться к тексту