Вместе сквозь ад (гет)

Дверь пыточной была такой же решёткой, как и во всех казематах.

Надзиратель, вновь крепко схватив Альберта под руку, неспешно нашёл у себя на поясе нужный ключ и с металлическим звоном, что раздавался гулким эхом по длинным пустым коридорам тюрьмы, отпер её.

Альберт боялся заходить туда, боялся смотреть внутрь. Ему страшно было увидеть Консуэло. Ему казалось, что, увидев его в этих стенах, среди этих жестоких орудий, она тут же лишится чувств.

Но Альберт нашёл в себе силы сделать шаг вперёд, так как знал, что в противном случае надзиратель втолкнёт его — а он не хотел появиться перед Консуэло таким образом — чтобы не причинить ей ещё больше боли. Но он, разумеется, понимал, что это сохраняет и его собственное физическое достоинство, и тем самым одновременно укрепляет и его внутреннюю, духовную силу.

Внутри царил полумрак. Но, тем не менее, войдя, он почти сразу увидел её.

Она не сидела, а стояла. И он понял, что она будет стоять всё это время. И это было ещё одним издевательским актом по отношению к его избраннице. Сколько времени проведут они здесь? Час? Быть может, два?.. Он, как мужчина, выдержит нахождение на ногах в течение всего этого времени. Но она?.. Она ведь женщина, и она носит дитя, и ей может стать плохо от этого напряжения. А если она начнёт терять сознание — ей просто плеснут в лицо холодной водой. А потом — когда вода перестанет действовать... ему страшно было представить, что могло последовать тогда...

Взгляд Консуэло был поблекшим, тусклым, бесцветным, подёрнутвм какой-то мутной пеленой бесчувствия, безразличия, губы — почти бескровными, а остальные черты — бледными. Веки Консуэло были чуть опущены.

"Что же будет с ней, когда меня начнут мучить... если уже сейчас в её лице я не вижу жизни...", — невольно подумал Альберт.

Они встретились глазами на расстоянии.

Он посмотрел на её живот. С расстояния всё ещё невозможно было понять, там ли их ребёнок. Фигурка Консуэло была такой же хрупкой и точёной, как и почти месяц назад — перед скорым и беспощадным судом, а складки тонкой ткани длинной юбки, доходящей почти до пола, и вовсе скрывали очертания её тела, но даже так он увидел, что его любимая начала худеть — хотя, посторонний человек мог этого и не заметить. И это отозвалось новой болью и тревогой в его сердце.

"Если ты потеряла его — я бы почувствовал. Я бы знал. И твои глаза бы опухли, и они были бы красны от непрестанных слёз... Господи, как же сейчас мне хочется сейчас прикоснуться к тебе, встать на колени, прижаться губами к тому месту, где сейчас живёт наш сын, щекой, прижаться всем телом... но я не могу — и ты знаешь это... мы оба знаем... Услышь сейчас мой посыл: я люблю тебя. Очень сильно. Очень крепко. Моя любовь всегда будет с тобой, она будет в тебе. Она должна стать твоей силой. Ради Бога, родная моя, не сдавайся, не теряй тот великий смысл, ради которого мы живём даже здесь и сейчас. А наш сын... если ему суждено умереть... он станет ангелом, охраняющим и защищающим с небес таких же как мы", — обо всём этом Альберт думал, глядя прямо в глаза своей возлюбленной, в то время как палачи подготавливали орудия, методично раскладывая их на столе, проверяя лезвия и подтачивая их до безукоризненной остроты — среди коих были и похожие на средневековые.

При последней мысли ему едва удалось сдержать слёзы, потому что он понимал всю слабость такого утешения. Ведь она — нет, они оба — если выживут — то останутся здесь, на земле, а их сын или дочь — станет бесплотными призраком — пусть и следующим за ними всюду — ведь они никогда не смогут ни увидеть, ни услышать его, ни прикоснуться нежным поцелуем к его мягким волосикам, ни услышать его первые слова...

— Итак. Я ещё раз спрашиваю вас — обоих — не готовы ли вы мирным путём — без боли и крови — назвать все имена и адреса. Во избежание всего того, что ждёт вас в противном случае? Первой, разумеется, как истинный джентльмен, я даю слово представительнице прекрасного пола, — последнюю фразу истязатель проговорил издевательским тоном.

— Нет, — ответила Консуэло. В голосе её смешались хрупкий звон, непоколебимый металл, жёсткость и мелкая серая пыль, коей было покрыто всё в этих мрачных стенах.

Она смотрела прямо в глаза палачу. Сейчас она казалась почти восковой статуей — черты её лица были почти прозрачны. Лицо её начало блестеть от духоты, царившей в пыточной камере.

И её решительное "нет", казалось, заставило Альберта испытать облегчение и придало ему ещё больше воли для преодоления того, что способно было сломить многих, но не их.

"Слава Господу — родная моя... Твоя душа жива... А значит, и моя..."

— А теперь я обращаюсь к вам, любезный граф Рудольштадт, — издевательски проговорил палач, поворачиваясь к нему.

— Нет, — так же твёрдо ответил Альберт, сжав губы и глядя на истязателя.

В этот момент оба они ещё раз почувствовали ту силу единства веры и убеждений, что скрепляли их союз в служении братству. Ибо здесь это служение продолжалось — не в стремлении изменить мир, но в верности самим себе и остальным союзникам распавшегося, но сохранившего свою душу тайного общества.

— Ну, что ж... Видит Бог, что я всеми силами пытался отвратить... видимо, неотвратимое. Господи, да что я говорю? Я же совсем забыл — вы в своих подземельях видели и не такое. Вы же сумасшедшие! И вы не любите друг друга. В вас есть только одно сплошное безумие. Вам наплевать друг на друга. Вам наплевать на всё, кроме своих "идей"! — последнее слово палач произнёс нарочито издевательски. — Ну, что ж, воля ваша. Вы сами приняли решение. Только как бы потом не пришлось пожалеть — на том свете... Ну, что ж, тогда начнём представление? Но только сейчас ты, цыганское отродье, будешь здесь зрителем, а не главной актрисой. Но это только сегодня. И, быть может, завтра вы поменяетесь ролями. Итак — вас всё устраивает?

Альберт, чьи глаза вновь наполнились праведным гневом при словах работника тюрьмы о "цыганском отродье", уже открыл рот, чтобы наброситься на истязателя, но тот опередил его:

— Ты что-то хотел сказать напоследок? А? Ну, давай — а то ведь и вправду неизвестно, сможешь ли ты говорить к наступлению этого вечера, да и вообще — доживёшь ли... Да что я говорю — до обеда хоть бы дотянул — уж слишком тщедушный.

Взгляд Консуэло был так же тускл, но и так же спокоен и непоколебим, и она словно кричала ему глазами:

"Альберт, не надо, прошу тебя...".

И он смог вовремя остановить себя, усилием воли подавив порыв. Он понимал, что этим только усугубит своё положение и страдания Консуэло. И теперь он только стоял и терпеливо и внешне спокойно, но с гордо поднятой головой ждал, когда всё начнётся, и это было наивысшим проявлением достоинства в том положении, в коем он оказался вместе со своей возлюбленной.

Консуэло также со смиренным, но полным достоинства ожиданием смотрела перед собой. Но теперь Альберту казалось, что его самоуважение и взгляды, коими они обменялись, вселили и в неё почти ту же твёрдость духа.

"Родная моя, я понимаю, я чувствую, как тяжело тебе сейчас. Твои страдания несоизмеримы с моими. Но я увидел, что твоё сердце живо. Ты выдержишь — я знаю. А я выдержу — благодаря тебе".