Перед Маской / Before the Mask (джен)

Это должна была быть первая охота холодной, трудной весны — и первая охота на центикору для обоих юношей. Древний обычай предписывал: раз и Верминаард, и Аглака минувшей зимой, среди снегов, достигли двадцати лет, этой весной оба обязаны выйти на охоту. Связанные возрастом, воспитанием и соперничеством, юноши перешагнули грань отрочества и оказались на пороге зрелости — на пороге испытаний в диких землях.

С тех пор как Аглака прибыл в замок Нидус, Верминаарду казалось, что он хорошо его узнал. Восемь лет, проведённых рядом, скрепили их, хоть эти узы и не были ни тёплыми, ни удобными. Ни тот, ни другой уже не думали о дружбе: оба поняли, что возможность для неё мелькнула и исчезла ещё до их встречи. В конце концов, Верминаард был слишком осторожен и подозрителен для дружбы — особенно с тем, чьё присутствие постоянно напоминало ему об отсутствующем брате Абелаарде. А Аглака был заложником, почти пленником: его поселили в замке Нидус против его воли. Но юноши успели хорошо узнать друг друга — как закалённые, привычные соперники, живущие в шатком перемирии гебо‑науд; и из‑за этого откровенная враждебность стала столь же трудной, как и дружба.

Долгими часами, пока Верминаард сидел на табурете в северо‑западной башне и кивал в такт лекциям Церестеса о чародействе и алхимии, он видел в окно, как Аглака бродит по садам к северу от стен. Сады оставались безупречно ухоженными, несмотря на то что садовник Морт, покинувший это место, когда нрав Даэгрефна сделался невыносимым, отсутствовал уже десять лет. В этом убежище Аглака наклонялся, чтобы рассмотреть веточку кедра, нюхал цветок, а потом и вовсе исчезал за голубой стеной вечнозелёных деревьев.

«Да он в душе простой садовник, — презрительно думал Верминаард. — Глупец из цветника».

И Верминаард возвращался к урокам, ликуя, когда у него из ладони поднимался дым или когда неловкое, короткое заклинание вытягивало воду из тёмной стены замка.

Он не догадывался, что из садов Аглака тоже замечал его громоздкую тень в окне башни. Не подозревал он и того, что Аглака знает о его тайной зависти — о той зависти, какую всякий пленник учёности испытывает к тем, кто свободен. Каждый раз, когда Верминаард вел наблюдение, Аглака нырял за большую заросль этерны, чтобы заняться совсем иными упражнениями. Там он подражал движениям богомола: застывал, подняв руки над головой в нелепой, почти смешной позе, а затем внезапно, снова и снова, без устали обрушивал руки вниз — нанося смертельно точные удары.

Месяцы шли, и его рефлексы становились всё острее.

Когда богомол научил его скорости, он достал меч, спрятанный среди ветвей с синими иглами. И в том, что осталось от розария матери Верминаарда, он кружился и танцевал: его ноги легко и бережно ступали между розами, ловкие руки вздымали меч над головой. А затем вдруг, яростно, будто этому его учила природа и кровь на протяжении тысячи лет, он обрушивал клинок, и тот со свистом рассекал воздух, останавливаясь у самого лепестка. Лезвие с хирургической точностью рассекало пополам переливчатого хищного жука, но оставляло цветок нетронутым — даже ветерок от движения клинка не тревожил его.

Верминаард никогда не видел этих тайных тренировок Аглаки, но юноша не оставался незамеченным. По приказу Даэгрефна сенешаль Роберт наблюдал за ним из‑за голубой живой изгороди, изумляясь тому, как юноша растёт в мудрости, осанке и изяществе.

Да и Аглака не всегда занимался в одиночестве. Спустя месяц после того, как он поселился в замке Нидус, в укромном уголке сада его стала навещать женщина в плаще. Она обучала его знанию трав, приёмам самозащиты и приглушённой, элементарной магии. Роберт вытягивал шею, чтобы подслушать их обоих, и голос женщины, дразняще доносящийся до слуха, очаровывал его своей музыкальностью и мелодичностью.

И своей узнаваемостью. Сенешаль уже слышал музыку этого голоса прежде. Однажды, в солнечный день в середине весны, женщина повернулась к нему, посмотрела прямо на него сквозь переплетение ветвей… Высокая, темноглазая, с рыжими волосами. Он сразу вспомнил это лицо. Л’Индаша Иман улыбнулась и подмигнула Роберту. Целую неделю после этого сенешаль спал урывками. Друидесса каким‑то образом пробиралась на территорию замка, и он гадал, достаточно ли она коварна, чтобы предать его, или достаточно безрассудна, чтобы рисковать своей жизнью и его — приходя сюда средь бела дня. И всё же он видел её каждый день, а тревогу в донжоне не поднимали, и полночных вызовов от лорда Нидуса не поступало.

Роберт начал дышать спокойнее — пока не увидел в саду самого Даэгрефна.

Аглака и Л’Индаша склонились над розой, и друидесса рассказывала юноше‑соламнийцу о садовнике Морте. Это был крепкий, добросердечный человек из Эствайлда, который терпел угрюмость Даэгрефна, высаживая лилии и розы по всему замку. Но на втором году жизни Верминаарда терпение садовника иссякло, а вскоре исчез и сам Морт.

Но не раньше, чем он посадил десять тысяч подсолнухов, которые всходили и цвели и в сезон, и не в сезон, за одну ночь поднимаясь повсюду — от внутреннего двора до мусорной кучи, — и дразнили мрачного Даэгрефна своими яркими, дерзкими красками.

— Он был шутником, этот Морт‑садовник, — с хихиканьем прошептала Л’Индаша. — У него была толика магии и удивительное чувство юмора. Я ужасно по нему скучаю.

Аглака улыбнулся, но в этот миг в сад вошёл Даэгрефн. Роберт не заметил, как он подошёл, и сенешаль замер, когда лорд Нидуса остановился рядом с друидессой и юношей.

— Над чем смеёшься, Аглака? — спросил Даэгрефн, и мальчик спокойно поднял на него взгляд. Друидесса встала, отряхнула пыль с одеяний и шагнула обратно в живую изгородь.

Тогда Роберту стало ясно, что Л’Индаша невидима для Даэгрефна. Друидесса посмотрела прямо на сенешаля, подмигнула и улыбнулась в каком‑то странном, заговорщическом согласии.

Сон Роберта больше не тревожили страхи разоблачения.

Так оба юноши проходили разные уроки, по‑разному вступая во взрослую жизнь. Верминаард учился по книгам, у магов, через кропотливый труд. Его спутник — его заложник — учился исчезающей друидической традиции и тихой, естественной грации. Их обучение открывало им их многочисленные различия, но не давало ничего общего.

В утро охоты, у продуваемых ветром ворот замка Нидус, Верминаарду отводилось почётное место. Он помогал магу Церестесу в ритуале. Согласно древнему обычаю, на толстых деревянных воротах красной мареной и вайдой выводили подобие центикоры: красные и синие линии закручивались в замысловатый узор, притягивая и фокусируя взгляд охотника на нарисованном образе.

Говорили, что в Эпоху Света художники изображали добычу — центикору, виверну, а порой даже самих драконов — так правдоподобно, что картины вскрикивали, когда в них вонзались копья.

Сам Верминаард держал кисти для Церестеса, пока маг наносил первые и самые смелые линии. Юноша повторял старинные слова вместе со своим наставником. Когда охотники выстроились, чтобы метнуть копья в чучело, маг вручил Верминаарду заветное третье копьё — оно должно было полететь вслед за копьями, брошенными Даэгрефном и Робертом.

Всё было безупречно: церемония, слова, произнесённые магом в чёрной мантии, копьё Верминаарда, попавшее точно в сердце вихря из красных и синих линий. Верминаард гордо отступил, шепча молитву Королеве Тьмы, как его учил Церестес. Тем временем остальные охотники — всего их было пятьдесят — каждый бросал своё копьё в изображение, сопровождая бросок криком, хвастливым словом или молитвой, пока сбор охотников завершался и конюхи готовили лошадей.

…Всё было безупречно — пока Аглака не отказался присоединиться.

Самоуверенный соламниец отказался, заявив, что его копьём управляют Паладайн, Мишакаль и Бранчала — древние боги созидания, примирения и вдохновения. «Я этого не сделаю», — сказал он и больше не добавил ни слова.

Но Верминаард не позволил этой высокомерной выходке испортить день — его день. Разве не его копьё единственное поразило сердце нарисованного зверя? Ему оставалось лишь получить последнее подтверждение своего трофея.

Даэгрефн стоял у своей лошади, занятый седлом и снаряжением, закрепляя арсоны, которые удержат его в седле, если он воспользуется копьём. Поглощённый своими расчётами, он интересовался отказом Аглаки не больше, чем самим ритуалом. Когда последний охотник метнул копьё, лорд Нидуса уже сидел верхом. Он выполнил свою роль в ритуале лишь потому, что этого ждали от него люди.

Верминаард опустился на колени возле лошадей и бросил Амарах — рунные камни. Сегодня предсказание по рунам было мутным, как часто бывало. «Великан». «Колесница». «Град». Что‑то о преодолении сопротивления, о пути силы, о разрушении… хотя он не мог сложить это воедино.

Но руны наверняка были пророческими, несмотря на смех Церестеса, когда его подающий надежды ученик говорил об их силе. Ведь камни были древними и почитаемыми, не так ли? Просто ему не хватало мастерства. Слова отца, тихо прозвучавшие на краю его грёз, подтверждали для Верминаарда истинность всего, что он увидел в рунных предсказаниях.

— Верминаард поедет во главе охоты, — объявил Даэгрефн, приподнимаясь в стременах и прикрывая глаза ладонью, чтобы оглядеть северные просторы. Он вглядывался в горизонт, туда, где поднимались далёкие горы, где облака опускались вниз, и все пути вели через Таман Бусук к мистическому, неизведанному сердцу Халкистов. — Он будет остриём копья Нидуса, и поедет он один.

Это было всё. С угрюмым молчанием, отведя взгляд, лорд Нидуса пристроился рядом с Робертом.

Яростная радость охватила Верминаарда. Судорожно убирая руны в мешочек на поясе, он вскочил в седло. Кабанье копьё дрожало и вибрировало в держателе у его правого колена, и он жадно вцепился в него.

Отец заметил! Он был в этом уверен. Это место в авангарде было знаком уважения, признанием храбрости и сметливости Верминаарда.

Ему не исполнилось и сезона после двадцатого дня рождения, а он уже поедет во главе опытной дружины.

Аглака, напротив, часто слышал рассказы отца об охоте на центикору. Тварь была смертельно опасна и удивительно хитра. Она заставляла охотников долго и изнурительно гнаться за собой, а затем разворачивалась и бросалась в атаку, когда копьеносцы отрывались от основной группы, и шансы сводились к одному или двум уставшим охотникам против огромного, хорошо защищённого монстра. На Восточных Рубежах любой, кто ехал в авангарде на охоте на центикору, делал это только после того, как завещал всё своё имущество родным и друзьям, прочёл Девять Молитв Паладайну, Мишакаль и Кири‑Джолиту- богу охоты и пропел над собой освящённую веками соламнийскую погребальную песнь.

Глаза Аглаки сузились, когда он смотрел на ликующего Верминаарда, который пристёгивался к седлу, упирался спиной, пытаясь скрыть мальчишескую улыбку под маской напускного спокойствия. Даэгрефн должен был понимать опасность лучше: он был опытным охотником и мечником, и, хоть и стал отступником, не забыл соламнийской выучки в стратегии и полевом командовании.

Из всех людей именно Даэгрефн знал бы…

И он знал. Конечно, знал.

— Прошу прощения, сэр, — осмелился юноша‑соламниец. Он поставил ногу в стремя лошади, приготовленной для него, когда Даэгрефн повернулся в седле и посмотрел на него отстранённо, безразлично. — Я бы хотел… позвольте мне ехать рядом с Верминаардом.

Роберт нервно взглянул на своего господина.

«Это должно сработать, — думал Аглака. — Несмотря на это странное пренебрежение к собственному сыну, Даэгрефн не станет рисковать Аглакой в глупой игре. Если Лака получит весть, что его сын пал на охоте, жизнь Абелаарда будет прервана согласно условиям гебо‑науд».

Аглака был лучшей защитой, какую только мог получить Верминаард.

Даэгрефн даже не вздрогнул в ответ на просьбу юноши. С непроницаемым лицом он рассматривал наглеца, будто оценивал местность или комплект турнирных доспехов.

— Не забывай, мастер Аглака, — ответил лорд Нидуса спокойно и негромко, с лёгким упрёком, — что ты здесь не столько гость, сколько… пленник соглашения между Нидусом и Восточными Рубежами. Я не могу позволить тебе ехать в авангарде: ты можешь воспользоваться случаем, чтобы сбежать. Хуже того — ты можешь получить рану.

— Мне двадцать лет, сэр, — настаивал Аглака. — Двадцать, и я владею оружием, которым вы по своей доброте позволили мне овладеть.

— Это верно, — признал Даэгрефн. — По всем рассказам, ты куда искуснее этого неуклюжего увальня, твоего товарища.

Верминаард поморщился, но его лицо быстро вернулось к бесстрастной, непроницаемой маске.

— Что касается ваших опасений насчёт побега, лорд Даэгрефн… — продолжал Аглака. — Если я дам вам слово, сэр? Как сын соламнийского рыцаря?

Даэгрефн усмехнулся.

— Ты и представить себе не можешь, как мало значат для меня такие обещания, мальчик. Но если ты так уж хочешь ехать в авангарде, с тобой поедет Осман и отряд из двенадцати человек. На случай, если зов Восточных Рубежей станет слишком сильным.

Аглака скрыл довольную улыбку. Пока что партия была за ним. Даэгрефн уступил из опасения, что шпионы, которых он подозревал в своём гарнизоне, могут донести о разочаровании Аглаки его отцу. Если бы в авангард поставили одного Верминаарда, никакого сопровождения бы не было. Выехав во главе колонны, Аглака обеспечил защиту и Верминаарду: Осман был опытным охотником и верным человеком, и его дюжина бойцов защитит их обоих.

Когда молодые люди и их сопровождение двинулись во главе охоты, замок и поселение под ним съёжились до россыпи палаток и знамён на южных полях. Церестес воздел руки в Литании Прощания. Затем вокруг него поднялся красный туман, и маг исчез в вихре поблёкших знамён и раздробленного света. Все решили, что он вернулся в замок Нидус.

Молчаливый, обожжённый ветром Осман ехал между двумя юношами; его лицо было тёмным, как мореный дуб. Его глаза, чёрные и блестящие, сканировали местность в поисках следов и отпечатков копыт.

Верминаард справа от охотника кипел от злости и пригибался в седле, словно ехал навстречу мощному ледяному встречному ветру. Его предал этот мягкий западный юноша, ехавший слева от Османа, — вероломный Аглака, который отказался от братства ритуального броска, а затем потребовал себе славу охоты.

Его охоты — его почётного места, его шанса проявить благородство и храбрость, отличиться перед Даэгрефном. Аглака и эти няньки! Им не место рядом с ним. На миг он пожалел, что с ним не едет только Аглака. Плато Таман Бусук — опасная земля, полная расселин и тупиков, где лошадь может споткнуться, а юноша — упасть…

Верминаард вырвался из этих кровавых грёз. В последние месяцы убийственные мысли приходили всё чаще, всё яростнее. Для соламнийца здесь таилась тысяча случайностей, тысяча ловушек и врагов. Верминаард грезил об этих ужасных мгновениях, смаковал их, пока грёзы не рассыпались перед холодной правдой гебо‑науд: любая беда, постигшая Аглаку, может обрушиться на Абелаарда в Соламнии.

И он не позволит беде коснуться брата.

В мрачной отрешённости Верминаард удерживал своего большого чёрного жеребца в ровном темпе рядом с чалой лошадью Османа. Пейзаж проплывал мимо в безликой, злой дымке.

Аглака с другой стороны долго и безмолвно молился Паладайну, Мишакаль и Кири‑Джолиту — богу охоты, как учил его отец Лака, когда Аглака ещё не дорос до того, чтобы держать копьё. «Пусть охота будет доброй, — умолял он богов, — а добыча падёт чисто и благородно. И пусть каждый охотник вернётся к своему очагу и своей семье в конце дня».

Грустно улыбнувшись соламнийцу, Верминаард окинул взглядом дружину охотников. «Они будут только мешать», — думал он, и перед глазами вставала центикора. Зверь был не слишком умен, вспыльчив и близорук, но если он развернётся, ворча, опустив клыки и наберет скорость для безрассудной, стремительной атаки, вся охота радикально изменится. Тогда его товарищи станут помехой, доспехи — недостаточной защитой, лошадь — слишком медленной, и между ним и гигантским толстокожим кабаном с трёхфутовыми клыками останутся только его копьё, сильная рука и хладнокровие.

Это была встреча, которой Верминаард жаждал. Он пришпорил коня, чтобы вырваться вперёд — обогнать Аглаку, обогнать Османа. В свои двадцать лет Верминаард был крепким и сильным, и физическая храбрость давалась ему легко. И, видимо, отец это замечал — потому и поставил его на почётное место: в авангард охоты, где он почти наверняка первым окажется в гуще схватки.

Ледяной дождь хлестал колонну всадников, пока они ехали на север через побуревшие, пробуждающиеся равнины в сторону Таман Бусук. Острия их длинных копий с зазубринами поднимались и опускались в такт неровностям тропы. Когда они достигли высокогорных равнин, всадники рассыпались веером и поехали по четыре‑пять в ряд, разделившись на отряды, заранее распределённые лордом Даэгрефном.

Верминаард ехал в самом переднем и самом маленьком отряде. Он откинулся на железные крепления седла и глубоко вдохнул влажный, прохладный воздух. Здесь, в низине, дышать было легче — воздух был гуще, питательнее, чем на границе леса, где замок Нидус нёс свою грозную стражу. Аглака, ехавший рядом, вдруг словно ожил, вдруг почувствовал себя в седле и в этом пути как дома.

Они дали лошадям передохнуть в узкой расселине между двумя скальными стенами — в сверкающем проходе, где полуденное солнце мерцало на чёрном обсидиане, пористых вулканических обломках и маленьком горном озерце, всё ещё покрытом коркой зимнего льда. Спешившись, Верминаард сделал большой глоток из фляги с друсом, висевшей у него на поясе, — это было зелье провидца, которое, по словам Церестеса, открывало путь к пророчествам для слуг Королевы Драконов.

Затем он снова достал мешочек с рунами, досадуя на мага, который твердил, что предсказывать собственное будущее невозможно. Он был уверен, что гадание на себя всё же возможно — каким‑то образом. Особенно сейчас, когда он был взбудоражен зельем друс: узоры на камнях будто мерцали, словно светящиеся прожилки.

— Осман! — окликнул он. Охотник, точивший нож у поваленного бревна, поднял голову и нахмурился.

— Только не руны, прошу вас, молодой господин. Я не люблю ни гаданий, ни вашего мага.

— Они не имеют к нему отношения, — солгал Верминаард. На самом деле маг дал ему эти камни, когда заметил, что юноша ими интересуется. — Они взращены под красной луной — под Лунитари. Все оракулы такие, потому что все они нейтральны.

Это было правдой. Пророчество — вещь нейтральная. А вот то, как ты его истолкуешь, может быть добром или злом. И когда читаешь камни для кого‑то другого… ну, порой узнаёшь то, что на самом деле волнует тебя самого. То, что напрямую тебя касается.

Осман нехотя подошёл к юноше. Он не доверял суевериям Верминаарда, его увлечённости мрачными ритуалами и обрядами. Будучи прямолинейным, здравомыслящим человеком, Осман не питал любви к запутанным гаданиям, которые Верминаард постоянно и с жаром подсовывал ему.

«Лучше уж отец, который ни во что не верит, чем этот мальчишка с его ворожбой», — думал он.

— Спросите про охоту, Осман, — настаивал Верминаард. — Спросите, как сложится путь вашего отряда.

Осман откашлялся и посмотрел на Аглаку в надежде на помощь. Тот стоял на коленях у своей лошади, улыбнулся и покачал головой, затягивая подпругу. Он не собирался влезать в эту возню с символами и предзнаменованиями.

— Думаю, мы скоро это узнаем, мастер Верминаард, — спокойно ответил охотник и снова отвернулся к бревну.

Раздражённый, Верминаард сам бросил руны. Плоские, неровные камни рассыпались из его рук. Он пытался сделать старое неракское гадание: три камня в ряд, обозначающие настоящее, ближайшее будущее и исход события. Загадочные серебряные линии будто разлетались, мерцая на земле, словно огненные лезвия.

Тем временем Аглака поднялся и подвёл одну из лошадей к озерцу. Наклонившись, чтобы разбить лёд и дать животному напиться, юноша с изумлением увидел в зеркальной глади воды другое лицо — тёмное и безмятежное, взирающее на него.

— Великий Паладайн! — выдохнул он в потрясении.

То была темноглазая женщина, смотревшая на него спокойно. В её рыжих волосах запутались листья, а на лбу играл странный янтарный свет, будто она смотрела прямо в заходящее солнце.

Её глаза расширились. Она улыбнулась, будто узнав его, а затем исчезла в дымном вихре надо льдом. Теперь Аглака видел в воде своё отражение: он стоит с обнажённым мечом в нише среди гранита и обломков. Позади него стоял Верминаард, его оружие оставалось в ножнах, бездейственное.

Аглака отступил назад и судорожно вздохнул, пытаясь осмыслить увиденное.

В этот момент лошади вздрогнули и шарахнулись, их ноздри раздулись, улавливая резкий, затхлый запах, принесённый усилившимся ветром. Осман одним прыжком вскочил в седло, за ним мгновенно последовали Аглака и остальные воины. Встав в стременах, охотник оглядел однообразные поля. Наконец, словно старый провидец равнинных племён, Осман указал туда, где высокая трава колыхалась и вздрагивала — как поверхность озера, когда из глубин поднимается нечто огромное и непостижимое и беспокоит поверхность воды.

— Там, — спокойно объявил Осман, указывая на движущуюся борозду на горизонте. — Небольшая особь, но достойная охоты.

Верминаард сгрёб руны и вскочил в седло. Его товарищи уже мчались впереди, пришпорив коней в быстрый галоп к северному горизонту, где грохотала его центикора, и слава должна была вырваться из высокой травы.

Лошади у них были хорошие — быстрые и неутомимые. К середине утра центикора уже отчётливо виднелась впереди: она тяжело переставляла мощные ноги, двигаясь с медленной, неустанной силой.

Да, тварь была уродлива, согласился Верминаард — как ему и говорили. Её толстая шкура была покрыта засохшей грязью и водорослями, хвост длиной с руку был утолщён и усеян шипами, словно булава. Высотой с человека в холке, эта центикора явно была молодой — её рога были гладкими, без шрамов. Старая легенда гласила, что встретиться с её взглядом — значит умереть: будто сами скалы в предгорьях Халкистов — это останки несчастных охотников, обращённых в камень её взором.

Разумеется, Даэгрефн утверждал, что все эти легенды — вздор. Он сам убил двух центикор, и оба раза, по его словам, смотрел твари прямо в глаза, когда забирал её жизнь. В этом существе нет никакой магии, говорил Даэгрефн, никакой силы, кроме страха, порождённого буйным воображением горных народов.

Однако Осман как раз принадлежал к этим горным народам, и, когда всадники приблизились к центикоре, он приказал юношам занять позиции по обе стороны от неуклюже бредущего зверя. С ворчанием чудовище ввалилось в небольшой тупиковый каньон между двумя скалами. В конце концов, Даэгрефн назначил охотника своего рода стражем, и если центикора развернётся для атаки, юноши окажутся у неё по бокам — на безопасном расстоянии от острых рогов и легендарного взгляда, а вся слепая ярость близорукого зверя обрушится лишь на Османа и его отряд.

Огибая зверя справа, так, что бок коня задевал скальную стену, Верминаард выставил копьё. Лошадь под ним нервно вздрагивала, густой, зловонный запах твари висел в неподвижном, влажном воздухе. Верминаард приподнялся в стременах, крепко сжал колени и наклонился вперёд в седле.

Слева, скользя по чёрным вулканическим обломкам, центикора добралась до каменного тупика. Медленно и растерянно тварь развернулась, оказавшись лицом к лицу с Верминаардом. В эти мгновения — возможно, две или три секунды — их взгляды скрестились в тени скальных стен, и юноша увидел тусклый, пустой взгляд зверя, его глаза были серыми, как мокрый сланец.

«Он едва ли замечает меня, — ликующе подумал Верминаард. — А когда он развернётся, я брошусь на него и…»

И тут что‑то мелькнуло глубоко в глазах чудовища.

Верминаард покачнулся в седле. На мгновение ему показалось, что он выдумал этот странный, холодный свет, будто исходивший из самого нутра зверя, — одновременно леденящий и манящий, давящий какой‑то глубокой злобной силой. Но нет, это не было плодом воображения, не было порождением его собственных суеверных страхов: ведь как собственное сознание могло бы так сковать его, смутить и зачаровать?

Верминаард моргнул и неловко перехватил копьё. Язык этого света был ему почти знаком — словно мысли зверя дотянулись через полканьона и через тысячу лет, коснулись его разума и начали долгую, холодную проповедь. Но он так и не понял, что это значило. Взгляд был мутным, ускользающим, в конечном счёте таким же неразборчивым, как руны, которые он тщетно пытался прочесть.

«Я брошусь на него, — подумал он. — Я погоню его прямо на драгоценного Аглаку».

Мысли его вернулись в реальность, и он пришпорил жеребца. Зверь развернулся и побежал от него, грохоча копытами по неровной местности к другой стене каньона, где ждал Аглака — с выставленным копьём, на спокойной, уверенной лошади.

«Сейчас! — подумал Верминаард, подгоняя коня вслед за тяжело несущейся центикорой. — Сейчас, пока тварь сосредоточена на Аглаке!»

Для неопытного юноши это был бы тяжёлый бой. Центикора надвигалась на Аглаку: пасть раскрыта, рога вращаются, словно косы. Аглака нервно моргнул и крепче сжал дрожащей рукой копьё, вновь черпая уверенность из своего необычайного мужества, пока чудовище сокращало расстояние вдвое; тяжёлые шаги постепенно обретали текучесть, и зверь двигался по каменистым краям тупика на удивление быстро.

И тут неожиданно между юношей и атакующим зверем выехал Осман. Опытный охотник, стоявший на посту у входа в тупик, сразу увидел, как назревает катастрофа. Он мгновенно понял, что выбранная им позиция, казавшаяся самой вероятной точкой удара зверя, едва ли позволяла вовремя спасти юного соламнийца. Пришпорив коня по гравию, крича и свистя, чтобы отвлечь монстра, он добрался до Аглаки как раз вовремя: развернулся лицом к центикоре и выставил копьё, чтобы принять её атаку. Мягкая плоть на груди зверя была открыта из‑за его безрассудного натиска, и всё, что требовалось от ветерана‑охотника, — это удержать копьё, пока чудовище само нанижется на остриё, и тем самым добыть свой седьмой трофей. О его подвиге будут петь в замке Нидус, в деревнях у подножия гор, и охотники даже в Оплоте и Захаре будут пересказывать эту историю.

Так могла бы закончиться эта охота, если бы преследование Верминаарда не отвлекло зверя.

Неловко развернувшись на передних ногах, разбрасывая гравий и землю, центикора метнулась в сторону несущегося юноши. Встревоженный, видя опасность, грозящую сыну господина, Осман пришпорил коня вперёд, поравнявшись с центикорой и выискивая слабое место, уязвимый участок среди грязной чешуи на спине монстра.

Внезапно зверь хлестнул толстым, похожим на булаву хвостом. Шип просвистел в воздухе и врезался в бок шлема Османа с таким звоном, что его услышала колонна Роберта, мчавшаяся в сотне ярдов от входа в каньон.

Осман вылетел из седла и тяжело упал на землю. Еще мгновение он попытался подняться, слабо вытянув руки над поникшей головой, но затем вздрогнул и замер. В тот же миг копьё Верминаарда глубоко вонзилось, с хрустом хрящей и костей, в грудь центикоры.

От удара о монстра юношу отбросило назад, на крепления седла, и у него перехватило дыхание, а перед глазами вспыхнул красный свет. Он помнил только, как падал и его удержали ремни.

Потом он уже ничего не помнил.

Когда Верминаард пришёл в себя, рядом на коленях стоял Аглака. Огромная туша центикоры лежала всего в десяти ярдах, сломанное копьё глубоко засело в её внутренностях. Вокруг сгущались тени всадников, и когда он попытался встать, сенешаль Роберт подхватил его под руки, помогая удержаться.

— Что здесь произошло? — раздался резкий голос Даэгрефна, звучавший словно далёкое гудение в ушах.

— Центикора мертва, сэр, — откликнулся Аглака. — И убил её храбрый бросок Верминаарда.

— И не только центикору, — ледяным тоном провозгласил Даэгрефн. — Осман пал из‑за той же опрометчивой атаки. Займитесь его телом, а центикору оставьте здесь на съедение воронам и коршунам. Это недостойный трофей.

Верминаард не мог поверить в свою дурную удачу.

У него едва ли была секунда, чтобы возликовать, едва ли мгновение, чтобы окинуть взглядом взрыхлённую, изломанную землю, увидеть пар, поднимающийся от массивного тела зверя, и насладиться своим отважным поступком.

«Это вина Аглаки, — шептал Голос, проскальзывая в самые глубинные мыслей, пока он мрачно сидел в седле. — Он мог бы присоединиться к ритуалу, замкнуть круг охоты простым броском копья. Он отказался из‑за глупой, слепой верности исчезнувшему богу… и Осман погиб из‑за гордыни Аглаки и его беспомощности. Если бы он был достаточно мужественен, чтобы убить центикору…»

Верминаард возвращался домой в середине колонны, рядом с ним ехал Аглака. На протяжении полутора миль от тупикового каньона до края равнин младший юноша не произнёс ни слова, но когда они добрались до предгорий и узкого прохода, ведущего через Таман Бусук на юг, к замку Нидус, Аглака наконец обратился к нему. Свежий ветер, встретивший их, стёр всякую память о травянистых равнинах, о зловонии центикоры и о запахе пота перепуганных лошадей.

— Твой отец придёт в себя, Верминаард, — успокаивал Аглака. — Он тяжело переживает потерю Османа, но скоро увидит, что твой поступок был храбрым, что ты просто пытался мне помочь.

Верминаард поморщился от этого нового укола, но промолчал, устремив взгляд на тропу впереди. Пару раз Аглаке казалось, что его спутник вот‑вот заговорит, но каждый раз тот качал головой и снова погружался в угрюмое молчание.

Они миновали каменный мост, гораздо шире, чем Дрид, — там лошади могли идти по три в ряд, а всадникам приходилось спешиться и вести животных, шагая по насыпи из камня и гравия, тихо переговариваясь и рассказывая истории о храбрости Османа.

— Как называется этот мост, Верминаард? — спросил Аглака.

— «Кость бандита», — пробормотал тот коротко и отрывисто.

— Здесь какое‑то кладбище?

Верминаард уже готов был обрушиться на Аглаку с тирадой, отчитать его за гордыню, самодовольство и упрямую, кровожадную праведность, как вдруг воздух ощетинился стрелами. Из камней на дальнем конце моста впереди поднялась дюжина лучников: они прицелились, выстрелили и тут же перезарядили луки. Всадник во главе колонны Даэгрефна рухнул с моста в ущелье, чёрная неракская стрела торчала у него из спины.

— Неракцы! — заревел Даэгрефн. — Засада!

Из‑за скал позади них выступила вторая группа бандитов, тоже с луками, и мгновенно на отряд Даэгрефна обрушился новый шквал стрел. Непрерывный поток стрел затмил полуденное солнце, воины на каменном мосту заметались в замешательстве, а люди впереди и позади Верминаарда падали в ущелье, некоторые — пронзённые несколькими стрелами сразу.

Даэгрефн резко развернулся в седле и выкрикивал приказы своим людям. Верминаард напряжённо вслушивался в голос отца, пытаясь разобрать слова сквозь странные, яростные выкрики неракских лучников — те выпускали залп за залпом по загнанным в ловушку охотникам. Но тут глаза сами подсказали юноше, что происходит: все воины повернули щиты в сторону дальнего края моста и, рискуя подставить спины под стрелы, которые со свистом врезались в камни позади них, сердито, неуклюже потянулись к той стороне ущелья, что вела домой, — длинной, закованной в броню змеёй.