The Blinding Lights (гет)

Горная дорога на перевал Мохонк петляла между крутыми откосами, намертво зажатая в тиски скал и потемневших от сырости сосен. Асфальт то и дело сменялся крупным щебнем — последствия недавнего оползня, о котором предупреждали дорожные службы округа. Внизу, за шаткими деревянными отбойниками, клубился белесый туман, поднимавшийся со дна глубокого ущелья, где ревела невидимая за ветвями река. Лес здесь стоял глухой, первобытный, пропахший прелыми иглами и надвигающимся холодом.

Рэй вел служебный "Форд" с той выверенной, автоматической точностью, которая бывает только у людей, знающих эти перевалы наизусть. Ни одного резкого движения баранкой, плавный сброс газа перед слепыми шпильками серпантина, выверенная дистанция до скального выступа. Дворники монотонно счищали мелкую морось со стекла, а тяжелый двигатель ровно урчал под капотом, проглатывая подъем за подъемом.

Примерно через сорок минут тряски, едва мы миновали гребень перевала, среди мокрого хвойного массива мелькнула покосившаяся неоновая стрела: заправка "Тексако" и притулившийся к ней дайнер в удлиненном жестяном трейлере.

— Пять минут передышки, детектив, — не спрашивая разрешения, а спокойно констатируя факт, произнес Рэй и плавно увел машину на усыпанную гравием площадку перед вагончиком. — Дальше до самого округа Ольстер приличных мест не будет, а на кофе из автомата Мардж до полудня Вы не дотянете.

Он заглушил зажигание, накинул брезентовую куртку и выскочил под морось прежде, чем я успела возразить. В салоне сразу стало зябко и пусто. Я чуть опустила боковое стекло, впуская морозный сквозняк, пахнущий сыростью, хвоей и далеким дымом от дровяной печи.

Хоскинс вернулся быстро, неся в руках два высоких картонных стакана с пластиковыми крышками и промасленный бумажный сверток, от которого исходил аромат поджаренного хлеба.

—Кофе,— он протянул мне стакан, обжигавший ладонь сквозь плотный картон, и бережно опустил сверток на консоль между нашими сиденьями. — И сэндвичи с жареной ветчиной и чеддером. Миссис Гейбл только что сняла их со своей чугунной плиты.

— Спасибо, Хоскинс, — я приняла стакан, стараясь, чтобы голос звучал ровно, хотя я оценила практичность Рэя на голодный желудок сложнее состыковать все детали расследования.

Я аккуратно переложила папки с делом и списки однокурсников Карен на заднее сиденье, чтобы ненароком не капнуть жиром на документы, развернула пергамент и сделала большой глоток. Кофе оказался на удивление крепким, смолистым и горьким — настоящим, а не той серой жижей, что капала из пыльного стеклянного колчана в дежурной части поселка.

Пока мы ели под размеренный шум дождя, колотившего по железной крыше седана, в памяти снова всплыли детали дела

— Рэй, — позвала я, глядя в окно на то, как серый пар клубится над капотом. — Вы же были у родителей? Опрашивали их?

Хоскинс допил свой кофе, отставил стаканчик и повернулся ко мне, опершись локтем о руль:

— Да, конечно. Вчера утром, когда мы уже знали, что Вы едете из Нью-Йорка и прибудете к обеду. Шериф решил не терять время зря. Сначала мы заехали на обочину Route 42, где нашли брошенный седан, а потом сразу двинули на ферму Миллеров.

— И что скажешь?

— Миллер, отец, держится. Ветеран Кореи. Мать хуже, на седатиных препаратах, едва связывает слова между рыданиями. Не могут вспомнить ничего подозрительного или необычного в поведении дочери последнее время. Отличные оценки в колледже, никаких парней и гулянок, сразу после занятий — либо на работу, либо домой на ферму. Они искренне уверены, что на Route 42 ее либо сбил пьяный дальнобойщик, либо выкрали ради выкупа.

Я молча кивнула, глядя на то, как капли дождя сливаются в тонкие ручейки на лобовом стекле. Знакомая, до боли предсказуемая картина. За годы службы в Нью-Йорке я видела десятки убитых горем родителей. В первые после исчезновения дни шок блркирует у людей способность трезво мыслить. Включается слепой защитный механизм: даже если их ребенок втайне от всех принимал подозрительные подарки, курил травку за сараем или садился в чужие машины, мать и отец будут уверять полицию, что их дочка или сын знала только колледж и библиотеку. Это редко бывает осознанной ложью — чаще отчаянной попыткой удержать в памяти безупречный образ ребенка. А может, Карен и правда была именно такой: тихой, домашней, наивной провинциалкой, идеальной мишенью для опасного манипулятора. В любом случае, нам придется войти в этот дом.

— А про зонт? Ты спрашивал?

— Спрашивал, — кивнул Рэй. — Мы ведь с шерифом еще на обочине осторожно приоткрыли крышку багажника — нужно было немедленно убедиться, что внутри нет тела или умирающей девушки. Убедились, что пусто: запаска, домкрат, мокрый брезент и этот кислотно-зеленый зонт с ценником прямо на виду. Руками мы ничего трогать не стали, чтобы не смазать потожировые следы, захлопнули замок и оставили вещдок до вашего приезда и криминалиста. Мы спросили родителей Карен покупала ли их дочь новый зонт? Яркий, салатовый.

— И как они отреагировали?

—Искренне удивились. Насколько вообще люди способны удивляться в таком состоянии. Миллеры не то чтобы скупились — они любят дочь, но лишних двадцати долларов на такие вещи в семье просто не было.

— Значит, мы поступили правильно, что не поехали на ферму прямо сейчас, — сказала я, аккуратно складывая бумажный пакет из-под еды. — Прийти к ним с пустыми руками и очередным дежурным "вспомните хоть что-нибудь" — только зря рвать им душу и вызывать раздражение. Сначала снимем всю фактуру здесь, в молле. А завтра утром с конкретными деталями придем на ферму.

Рэй согласно кивнул, повернул ключ зажигания, и тяжелый седан мягко уркнул, выкатываясь обратно на пустынную мокрую трассу. Спустя еще сорок минут горы начали постепенно отступать, сглаживаясь в пологие холмы, а затем впереди распахнулась широкая, подернутая сизой дымкой долина реки Гудзон. Кингстон встретил нас совершенно иным масштабом и ритмом, от которого я успела отвыкнуть за сутки в глуши Кэтскиллс. Это был крупный по местным меркам промышленный и административный узел: старинные кварталы нижнего города из темно-красного колониального кирпича и грубого известняка соседствовали здесь с размашистыми бетонными эстакадами и широкими проспектами. Мимо с глухим ревом проносились тяжелые бензовозы и фуры, на перекрестках мигали светофоры, на глухих стенах складов пестрела яркая реклама сигарет "Мальборо", шин "Гудиер" и новых пикапов "Шевроле". Город жил своей сырой, деловитой жизнью рабочего четверга.

"Хадсон Вэлли Молл" раскинулся на северном выезде из города — типичный модернистский колосс конца семидесятых. Огромная приземистая коробка из светлых бетонных панелей и рифленого стекла тонула в бескрайнем море мокрого серого асфальта парковки, где рабочие в желтых робах как раз заканчивали мыть тротуары из брандспойтов.

Мы оставили служебную машину у бокового сектора и вошли внутрь через тяжелые стеклянные двери. Под высокими сводами пахло кондиционированным воздухом, дорогой кожей, жареным кофе и полиролью для полов. Играла приглушенная инструментальная музыка. На втором ярусе легко отыскался флагманский универмаг сети, а в его глубине — просторный отдел женской галантереи и аксессуаров. На хромированных стойках аккуратными рядами висели плащи, шелковые шарфы, перчатки и зонты — включая точно такие же длинные трости с изогнутыми деревянными ручками, как у нашей улики.

Навстречу нам из-за стеклянного прилавка неторопливо шагнул старший смены — подтянутый мужчина лет пятидесяти в безупречно выглаженном сером костюме-тройке и с золотым зажимом на галстуке.

— Доброе утро. Чем могу помочь? — вежливо, но с ноткой прохладного превосходства поинтересовался он.

Я расстегнула куртку и показала раскрытое удостоверение:

— Детектив Флэнаган, уголовная полиция округа. Это помощник шерифа Хоскинс. Нам нужен управляющий отделом или тот, кто ведет кассовые книги за понедельник.

Мужчина мгновенно подобрался, оценивающе скользнув взглядом по моему жетону, а затем по высокой фигуре Рэя, молча застывшего за моим плечом.

— Я мистер Вуд, старший администратор сектора. Что-то случилось, офицеры? Кража?

— Пропала девушка, ответила

я. —Нам нужно поднять записи о конкретной продаже. Понедельник, двадцать четвертое число, четыре часа дня. Зонт, проданный в вашей секции, артикул Ольстер-42, ядовито-салатовый купол, двадцать четыре доллара ровно. На бирке стоит штемпель именно вашего универмага.

Мистер Вуд поджал тонкие губы, на мгновение задумался, а затем кивнул в сторону застекленной конторки в глубине зала:

— Пройдемте в служебную зону.

В его крошечном кабинете пахло бумажной пылью и табаком. Никаких компьютеров здесь, разумеется, не было: в углу стоял сейф, а вдоль стены тянулись полки с пухлыми гроссбухами в твердых коленкоровых переплетах. Администратор достал тяжелую синюю тетрадь — ведомость учета рабочего времени и сменных графиков, надел роговые очки и принялся аккуратно листать страницы, водя сухим пальцем по разлинованным графам.

— Так… понедельник… вторая смена, с двух дня до десяти вечера, — бормотал он себе под нос. — Сектор кожгалантереи и зонтов. Да, вот она. Касса номер четыре. За стойкой дежурила миссис Клэр Донован.

— Где она сейчас? Нам нужно немедленно с ней поговорить, — сказала я.

Вуд поднял на меня взгляд поверх стекол:

— Сегодня у миссис Донован по графику законный выходной. Она должна выйти на смену только завтра. Но, конечно, я попробую до неё дозвониться, — сказал он, уже потянувшись к телефону. — Дайте мне минуту. Она живет буквально в пяти кварталах отсюда, на Вашингтон-авеню. Если она дома, я попрошу ее подойти как можно скорее.

Ожидание в торговом зале растянулось почти на тридцать пять томительных минут. Мы с Рэем стояли у витрины с зонтами, делая вид, что изучаем товар, пока редкие утренние покупатели оглядывались на полицейскую форму Хоскинса. Рэй несколько раз бросил взгляд на круглые настенные часы над эскалатором, и чуть переступил с ноги на ногу, не вынимая руки из кармана форменной куртки. Я лишь слегка кивнула ему, разделяя это вязкое безмолвие.

Наконец боковая пластиковая дверь конторки тихо скрипнула. Из коридора торопливо вышла невысокая, аккуратная женщина лет сорока пяти в темном шерстяном пальто и наспех повязанном шелковом платке. Ее лицо выражало неподдельную тревогу.

— Мистер Вуд сказал, полиция… — взволнованно зашептала она, комкая в руках ручки сумочки, —Что-то по поводу моей смены в понедельник… — она нервно теребила ручки сумочки. — Я точно ничего не перепутала с кассой? Если была недостача, я готова разобраться, просто не помню такого…

— Успокойтесь, миссис Донован, дело не в недостаче, — я мягко перехватила инициативу, показав жетон. — Детектив Флэнаган. Мы расследуем дело об исчезновении человека и рассчитываем на Вашу память — конкретно об одной покупке в вашу смену.

Женщина удивлённо моргнула, но, кажется, с облегчением выдохнула.

— Чем я могу помочь, детектив?

Я раскрыла папку и протянула ей четкую черно-белую фототаблицу с ярлыком, номером партии и тканью зонта:

— Понедельник. Четыре часа пополудни. Ваша смена на четвертой кассе. Через вас пробили вот эту модель. Двадцать четыре доллара. Вспомните, миссис Донован. Это не пачка жевательной резинки, такие вещи не улетают сотнями за смену.

Клэр Донован достала из сумочки очки, надела их на кончик носа и внимательно впилась взглядом в снимок. Пауза длилась долго; было слышно лишь, как в отдалении катится тележка уборщика. Я намеренно не торопила ее и не повторила вопрос. В такие моменты главное — не сбить человека с мысли: полицейские жетоны, форма Хоскинса и сама обстановка внезапного допроса могла вызвыть у мирного обывателя подсознательный стресс. От растерянности свидетель легко может перепутать дни или замкнуться, поэтому миссис Донован нужно было дать время спокойно размотать этот клубок памяти. Мы с Рэем молчали, сохраняя бесстрастное, ровное спокойствие и давая ей возможность сосредоточиться без малейшего нажима с нашей стороны. ​И вдруг брови женщины медленно поползли вверх, а глаза за стекламиИ вдруг брови женщины поползли вверх, а глаза широко распахнулись:

— Понедельник… четыре дня… Ну конечно! Боже мой, я отлично его помню! Этот зонт висел у нас в центральной стойке почти три недели. Я еще смеялась со старшей кассиршей, что только чудак купит вещь такого яркого цвета!

— Кто его купил? — я подалась чуть вперед, ловя каждую тень на ее лице.

— Мужчина, — уверенно и твердо ответила миссис Донован. — Лет тридцати пяти, может, чуть ближе к сорока, но очень подтянутый, рослый. Лицо чисто выбритое, волосы аккуратно подстрижены. Одет был просто, но добротно: хорошая темно-зеленая куртка из плотного брезента — знаете, в таких ездят на охоту или работают на лесных складах.

Не обратили ли Вы внимание на какие-нибудь особые приметы или детали его внешности? — тихо спросил Рэй, держа карандаш над раскрытым блокнотом. — Шрамы, татуировки, кольца, состояние рук?

​— Руки, молодой человек, я очень хорошо запомнила его руки, — повернулась к нему продавщица, припоминая подробности. — Колец не было, никаких украшений. Руки крупные, с широкими ладонями, загорелые до темного медного оттенка, явно от постоянной работы на воздухе, и мозолистые. Но ногти чистые, ухоженные. Он держался очень вежливо, даже галантно.

— Чем он платил?

— Наличными. Достал из бумажника новенькую, хрустящую пятидесятидолларовую купюру. Мне еще пришлось просить размен у дежурного администратора, поэтому я все и запомнила до мелочей.

— Он что-нибудь говорил? Объяснил, зачем берет такой необычный цвет? — спросила я, чувствуя, как внутри натягивается тонкая струна предчувствия.

— Да! — охотно закивала миссис Донован, словно радуясь, что её воспоминания могут помочь — Я как раз подавала ему сдачу и в шутку сказала: мол, редкий джентльмен решится выйти под дождь с подобным светофором. А он улыбнулся так тепло, по-доброму… Знаете, такое открытое, располагающее лицо. И говорит: "Что Вы, это не для меня. Я покупаю его для своей любимой племянницы. Скоро сезон осенних дождей и туманов, дни становятся короткими. Хочу, чтобы ей было безопасно возвращаться по обочине. Чтобы водители на наших темных дорогах издалека замечали этот купол и случайно не сбили ребенка. Да и девочке будет приятно получить яркую вещь".

В кондиционированном воздухе универмага повисла тяжелая, гулкая пауза. ​Мы с Рэем не сговариваясь переглянулись, и я увидела, как в глазах напарника мелькнуло холодное профессиональное напряжение.Настоящий след? Или ошибка? Тогда зачем он сказал, что покупает зонт племяннице? ​У нас всё еще не было имени, лица или номера машины. Но теперь у пустоты, поглотившей Карен Миллер, появился четкий силуэт.

—Спасибо, миссис Донован, — тихо произнесла я, пряча снимок обратно в папку и чувствуя, как в сознании что-то складывается в элемент картины— Вы нам очень помогли.