Мне можно лгать (гет)

Спустя год кабинет Мириам Хейл выглядел совсем иначе. Он находился на втором этаже небольшого дома недалеко от Косого переулка, хотя сам переулок из окна не был виден. За стеклом тянулась обычная маггловская улица: мокрые после дождя крыши автомобилей, автобусная остановка, кофейня на углу и дерево, которое неудачно посадили между двумя фонарями, поэтому ветви каждый год приходилось подрезать с одной стороны. Хейл переехала сюда через три месяца после окончания войны и с тех пор принимала пациентов два дня в неделю. В остальные дни, насколько знала Гермиона, Хейл работала в Святом Мунго. За последний год Гермиона так и не поняла, как человек, который ежедневно выслушивает чужие проблемы, умудряется сохранять такое терпимое отношение к человечеству.

Когда-то встречи с Хейл были одним из условий возвращения к работе. После войны это условие исчезло вместе с большей частью ограничений, а встречи остались. Сначала Гермиона приходила раз в неделю, потом реже и всякий раз по собственной воле. Хейл так и не стала человеком, которому Гермиона рассказывала всё без раздумий, но необходимость заранее защищаться от каждого её вопроса постепенно сошла на нет. Некоторые вещи по-прежнему было трудно произносить вслух; разница заключалась в том, что здесь Гермиона больше не боялась того, что с ними сделают после.

Дверь в новый кабинет открывалась внутрь, и поначалу это её беспокоило. Распахнутое полотно закрывало часть коридора, поэтому из кресла невозможно было одним взглядом увидеть всё пространство за порогом. Первые несколько встреч Гермиона постоянно замечала эту слепую зону: наклонялась в сторону, прислушивалась к шагам снаружи, иногда ловила себя на желании пересесть. Потом стала вспоминать о двери всё реже.

Сегодня Гермиона вошла и, не задумавшись, закрыла её за собой.

Они успели поговорить о работе, сне и встрече с Пэнси на прошлой неделе, прежде чем взгляд Хейл остановился на потрёпанной книге у Гермионы на коленях.

— А что вы сегодня принесли? — спросила она, подавшись вперёд, чтобы разобрать облупившиеся золотые буквы.

— «Семь несчастий Бальтазара Блэка». — Гермиона повернула книгу обложкой к ней.

Хейл знала о книгах, которые Драко когда-то приносил в камеру. Гермиона рассказывала, как вслед за Бальтазаром появились другие, как они сменяли друг друга, а разговоры о прочитанном постепенно стали занимать у них больше времени, чем обязательные вопросы. Знала Хейл и то, что в день освобождения Гермиона ушла оттуда только с одной книгой.

— А почему тогда вы забрали именно Бальтазара? Драко ведь приносил вам и другие.

На обложке за последний год стало ещё меньше золота. От фамилии Блэка осталась половина первой буквы, уголок загнулся за те месяцы, когда книга ездила с Гермионой из одного временного жилья в другое. Потом появились собственная квартира и книжный шкаф, и Бальтазар занял место на второй полке между книгами, рядом с которыми выглядел особенно нелепо.

Когда-то Гермиона сказала Драко, что хорошую книгу сможет найти снова, а второго Бальтазара человечество может не пережить. Тогда ответ показался ей исчерпывающим. Спустя год причина выглядела иначе.

— Потому что с неё всё началось, — сказала она и нахмурилась. — Хотя нет. Это тоже не совсем правда. К тому времени он уже приносил чай, следил, чтобы меня кормили, и делал множество вещей, для которых я находила удобные объяснения.

На губах появилась улыбка.

— Знаете, это ужасная книга. Правда отвратительная. В какой-то момент я всерьёз начала подозревать, что автор ненавидит собственных читателей. Но Драко принёс её потому, что услышал, как я пожаловалась на отсутствие нормального чтения. Он мог этого не делать. Думаю, именно это я тогда и не смогла себе объяснить.

— Понимаю, почему вы её сохранили. Но почему принесли сюда сегодня?

За последние сутки Гермиона перебрала множество ответов, и ни один её не устроил. «Избавиться от вещи» звучало так, будто речь шла о старой одежде. «Поставить точку» раздражало ещё сильнее: между ней и мёртвым человеком невозможно было поставить точку хотя бы потому, что одна сторона в этом решении больше не участвовала.

— Я думала её сжечь, — сказала Гермиона. — Странно, наверное. Целый год она стояла у меня на полке и ничего от меня не требовала. А вчера мне вдруг показалось, что я не могу оставить её там, если хочу сделать следующий шаг.

Мириам посмотрела уже не на книгу.

— Что изменилось?

— Вчера Адам сделал мне предложение.

— И что вы ему ответили?

— Ничего. То есть попросила дать мне время, — поправилась Гермиона. — Он согласился, хотя, думаю, ожидал другого ответа.

— А вы сами знаете, что хотели сказать?

Гермиона знала. На этот раз ей не понадобилось ничего взвешивать, проверять или раскладывать по пунктам.

— Да, — призналась она. — В этом и проблема.

Мириам не торопила её следующим вопросом.

— Вчера я сидела напротив него и понимала, что мне хочется согласиться, — продолжила Гермиона. Там, где заканчивались факты и приходилось называть чувства своими именами, слова по-прежнему давались труднее. — И впервые мне не понадобилось объяснять себе, почему. Война закончилась, жизнь продолжается, люди снова строят планы — всё это правда, но дело не в этом. Я просто… хочу быть с ним. Хочу, чтобы он оставлял свои бумаги на моём столе, спорил со мной за завтраком и ещё через двадцать лет продолжал неправильно оформлять ссылки, хотя к тому времени отсутствие опыта будет совсем уж жалким оправданием.

На последних словах она улыбнулась.

— Я едва не сказала «да» сразу. Даже обрадовалась этой неожиданной лёгкости. А потом мне на глаза попался Бальтазар.

— И что вы почувствовали? — спросила Хейл.

Пальцы Гермионы сомкнулись на краю переплёта.

— Стыд.

К щекам прилил жар. В голове тут же начали выстраиваться причины, оговорки, объяснения, которыми можно было сделать признание аккуратнее и менее неприятным. Гермиона не стала произносить ни одного.

— Мне стало стыдно оттого, насколько сильно я хочу сказать Адаму «да», — продолжила она. — Драко мёртв год. Всего год. А я сижу на своей кухне с другим мужчиной и представляю, как буду жить с ним дальше. Не какое-нибудь абстрактное «когда-нибудь». Я вижу его вещи рядом с моими, обычные утра, отпуск, старость… всё то, чего у нас с Драко никогда не будет. И я хочу эту жизнь.

До того как Адам стал человеком, которому Гермиона рассказала о Драко, он оказался одним из немногих, кто после истории с Яксли разговаривал с ней как с обычным человеком.

Оснований для осторожности у остальных, справедливости ради, хватало. После той ночи Гермиону полностью отстранили от оперативной работы: доступ к действующим кругам «Кассандры» аннулировали, работу с источниками запретили, внутренние материалы текущих операций закрыли, а выезжать запретили даже в качестве консультанта. В штаб её первое время пускали по предварительному согласованию, палочку вернули лишь после отдельного рассмотрения и заключения Хейл.

Люди, появившиеся в дверном проёме после взрыва, были из Ордена, хотя Гермиона не привела их за собой и на помощь не рассчитывала. После компрометации западного круга командование перестроило «Кассандру» без участия её создательницы. Новая защита позволяла заметить подключение захваченного предмета, и, когда медицинский круг открылся у Яксли, Орден получил недостающую зацепку. Разведка к тому времени сузила поиск до нескольких убежищ; сигнал подсказал, какое проверять первым.

Гермиона ничего этого не предусмотрела.

Ей повезло.

Яксли взяли живым. Чтобы выполнить Непреложный обет, через два дня Гермиона передала ему три оставшихся имени, когда тот уже находился под охраной Ордена. В убежище нашли архивы, счета, имена и цепочки поставок; в следующие недели эти материалы вывели на другие ячейки Пожирателей.

Нашлось там и кое-что ещё. Поначалу Гермиона не доверяла ни одному слову, сказанному Яксли после пятого вопроса. Браслет к тому моменту уже молчал, а значит, он мог лгать сколько хотел — из мести, ради удовольствия или просто чтобы оставить ей ещё несколько удобных ран на память. Но журналы нижнего блока подтвердили, где держали Драко. В распоряжениях по охране Пэнси обнаружились те самые странные замены караула и указания снять защитные чары на время доставки, а среди документов о переговорах с Орденом сохранились записи об обмене Долохова. Не каждую деталь удалось восстановить, но в главном Яксли не солгал.

Позднее ту операцию назовут одним из событий, приблизивших конец войны. Благополучный исход не отменял того, что сделала сама Гермиона. Дисциплинарное дело росло быстрее, чем она успевала читать новые приложения. Однажды из профессионального любопытства она принялась считать страницы и на сорок седьмой решила, что человек с менее удачным послужным списком вполне мог бы знакомиться с материалами своего дела из Азкабана.

До этого не дошло прежде всего благодаря Гарри. Он не пытался убедить командование, будто Гермиона всё предусмотрела: ложь была бы слишком очевидной. Вместо этого он несколько недель доказывал Кингсли и комиссии, что её действия, пусть самовольные, опасные и совершённые в нарушение прямого приказа, нельзя считать предательством. Он спорил с формулировками, приносил документы, напоминал о её работе за годы войны и добился того, чтобы тяжёлое нарушение не превратилось в обвинение в государственной измене.

Через три месяца война закончилась. Разбирательство по делу Гермионы ещё продолжалось, но мирной Британии требовалось разбирать восемь лет накопившегося хаоса: искать пропавших, восстанавливать документы, устанавливать владельцев конфискованного имущества, готовить материалы для судов. В конце концов её сочли полезнее за рабочим столом, чем под арестом.

Гарри сделал для этого больше всех. И всё равно её не простил. Первое время Гермиона не понимала, как одно помещается рядом с другим. Гарри защищал её перед комиссией, но перестал приходить к ней домой; мог часами доказывать Кингсли, что она не предательница, а при случайной встрече ограничивался коротким приветствием. Только позже Гермиона перестала искать здесь противоречие. Он мог считать, что она не заслуживает Азкабана, и одновременно не быть готовым снова ей доверять. Его помощь не обязывала его к прощению.

С Роном всё оказалось проще. Прощать красиво он не умел: злился, спорил, комиссии сказал правду о потерянном доверии, а на следующий вечер принёс ужин и продолжил злиться уже за её кухонным столом.

Когда самые жёсткие ограничения начали снимать, Гермиону допустили к работе в комиссии по восстановлению военных архивов.

История с Яксли изменила и то, как с ней разговаривали. Кто-то становился подчеркнуто вежливым, кто-то избегал любых разговоров о войне, а некоторые слишком усердно давали понять, что ничего не осуждают. Адам Беннетт разговаривал с ней так, как разговаривал бы с любым другим человеком.

Именно там Гермиона снова увидела мужчину в молочной рубашке.

Поначалу Адам ей совсем не понравился. После Драко он казался подозрительно лёгким для понимания. Говорил быстрее, смеялся громче и на вопросы отвечал прямо, без недосказанностей и попыток оставить себе лазейку. Если чего-то не знал, так и говорил; если ошибался, мог спокойно это признать, не пытаясь любой ценой сохранить собственное достоинство. Первое время Гермиона принимала это то за поверхностность, то за недостаток упрямства. На деле Адам не был ни поверхностным, ни особенно уступчивым. Он умел спорить и делал это охотно, но не видел необходимости выигрывать каждый спор.

Особенно непривычным оказался его юмор. Драко пользовался им почти как палочкой: отбивался, нападал, прятал за насмешкой вещи, которые не хотел произносить прямо. Адам мог рассказывать историю, в которой единственным идиотом оказывался он сам, и смеяться громче всех. Первые месяцы Гермиона по привычке искала в его шутках двойное дно. Обычно его там не было.

Простым Беннетт при этом не был. Рядом с ним не требовалось превращать человеческое общение в расследование.

Когда Гермиона узнала, что он читал материалы её разбирательства и прекрасно представляет, за что её отстранили, это поставило её в тупик.

Но хуже стало позже.

После смерти Драко Гермиона научилась держать всё, что было связано с ним, отдельно от остальной жизни. Получалось довольно аккуратно. По одну сторону оставались сто восемьдесят три дня, Бальтазар, воспоминания, вопросы без ответов и любовь, которую она больше не собиралась подвергать сомнению. По другую — работа, Пэнси, Хейл, собственная квартира, планы на следующую неделю. За год его отсутствие перестало приходить заново каждое утро; в жизни снова появились вещи, которых хотелось ждать. Между этими двумя частями Гермиона возвела стену и долго считала, что так будет проще.

Адам, к её удивлению, стеной не интересовался. Он не искал слабых мест и не относился к Гермионе как к человеку, которого требуется осторожно починить после войны. Именно поэтому она не заметила, когда начала разбирать стену сама. Не было никакого решения убрать сегодня ещё один кирпич. Просто однажды Гермиона обнаружила, что Адам уже оказался там, куда после смерти Драко она больше никого не собиралась пускать, а мысль о том, что однажды она может его потерять, отзывалась знакомым страхом.

Какое-то время Гермиона ждала, что дальше всё устроится само собой. Одно чувство должно было уступить место другому. Драко останется человеком, которого она когда-то любила, а Адам — человеком, которого любит сейчас.

Только место не освобождалось.

Драко не уходил в прошедшее время. Гермиона всё ещё любила его. Теперь уже со всем, что узнала позже: с Тинвортом, Пэнси, сделкой с Яксли, нижним блоком, последним «нет» и решениями, для которых она больше не искала красивых объяснений.

Рядом с этой любовью появилась другая. Гермиона любила Адама тоже — не вместо Драко и не потому, что от первой любви со временем осталось меньше.

За стеной хлопнула дверь соседнего кабинета. Гермиона вздрогнула и на мгновение потеряла нить мыслей. Перед глазами снова оказался кабинет Хейл — мокрое окно, тёмное дерево столика, край ковра у её туфель. Пальцы свело от того, как долго она держала руки сцепленными. Гермиона разжала их и обнаружила на ладонях белые следы от ногтей. Год спустя некоторые воспоминания всё ещё умели забирать её целиком.

Ей казалось, что со смертью Драко она уже научилась жить. Предложение Адама ничего из этого не разрушило; оно вытянуло время далеко вперёд. Вчера Гермиона впервые увидела перед собой не следующий месяц и даже не следующий год, а десятилетия — и в каждом из них Драко по-прежнему был мёртв.

— Адам знает, что вы всё ещё любите Драко? — спросила Хейл.

— Он знает про Драко. Знает, что между нами было. Я рассказала ему сама.

— О том, что было, — уточнила Хейл. — А о том, что есть сейчас?

Гермиона прикусила внутреннюю сторону щеки. Хейл одним уточнением вытащила разговор из безопасного прошедшего времени. О камере, браслетах, книгах, смерти и обо всём, что выяснилось позже, Гермиона за год научилась говорить без слёз и тех пауз, когда приходилось ждать, пока голос снова начнёт ей подчиняться. Прошлое уложилось в даты и порядок. Одного глагола в настоящем времени она всё ещё избегала.

— Нет, — сказала она после паузы. — Что я до сих пор его люблю, я Адаму не говорила.

— Почему?

Ответ последние сутки ходил за ней по пятам и каждый раз выглядел немного иначе. Вчера она объясняла молчание нежеланием причинять Адаму боль. Ночью — верностью Драко. По дороге к Хейл — здравым смыслом. Гермиона сидела, сцепив руки между коленями, и впервые за последние сутки не пыталась сделать собственные причины красивее, разумнее или достойнее. Хейл здесь была ни при чём; соврать сейчас Гермиона могла только самой себе.

— Потому что при любом решении мне кажется, что я кого-нибудь предаю. Если скажу Адаму «да», то словно соглашусь на жизнь, в которой Драко навсегда останется позади. Если откажусь из-за Драко, заставлю Адама расплачиваться за смерть человека, которого он никогда не знал. А если соглашусь и продолжу чувствовать то, что чувствую сейчас… — Язык прилип к нёбу, и Гермионе пришлось сглотнуть. — Я не знаю, насколько честно обещать одному человеку всю жизнь, когда всё ещё любишь другого.

Она выдержала тишину ещё немного.

— Я понимаю, что одно чувство не обязано уничтожать другое. Могу даже довольно убедительно объяснить это кому-нибудь ещё. Но стоит мне представить кольцо на руке, и все эти рассуждения перестают помогать. Я продолжаю искать решение, после которого смогу сказать себе: вот теперь я поступила правильно.

— И вы уверены, что такое решение вообще существует? — Хейл взглянула на Бальтазара. — А сжечь его — это один из способов убедить себя, что вы поступили правильно?

Вчера эта мысль казалась разумной. Бальтазар связывал её с Драко; уничтожить книгу значило хотя бы попытаться провести ясную черту между тем, что закончилось, и тем, что могло начаться дальше. Сегодня, услышав вопрос Хейл, Гермиона уже не понимала, почему огонь должен был сделать эту границу настоящей.

— Я не знаю. — Она откинулась на спинку кресла и прикрыла глаза. — Мне казалось, что перед тем как сказать Адаму «да», я должна сделать какой-то выбор, который это «да» подтвердит. Я должна оставить Драко в прошлом.

Фраза прозвучала жестоко, хотя ничего нового в ней не было. Драко и так остался там — год назад, без её согласия и без возможности когда-нибудь догнать её в том будущем, которое вчера предложил Адам. Гермиона покачала головой.

— Нет. Не так. Я не хочу его оставлять. Я хочу перестать чувствовать, будто, сохраняя его рядом, отнимаю что-то у Адама. Поэтому мне и понадобилось…

Последнее слово никак не находилось.

— Что? — осторожно спросила Хейл.

— Освободить для него место.

Гермиона подняла на неё глаза и замолчала, ожидая хоть какой-нибудь реакции. Хотелось, чтобы Хейл наконец сказала что-то определённое — согласилась, возразила, хотя бы дала понять, насколько разумно всё это звучит со стороны. Но Мириам не спешила давать ей ответ.

— Адам просил вас об этом? Он когда-нибудь говорил, что хочет занять место Драко?

— Что? Нет, конечно.

Адам никогда не просил её убрать Бальтазара или умолкать всякий раз, когда разговор заходил о Драко. Он ни разу не вёл себя так, будто между ним и мёртвым человеком идёт спор за одно и то же место.

— Тогда для кого вы его освобождаете?

Теперь само слово «место» показалось Гермионе неточным. Драко и Адам слишком отличались друг от друга, чтобы один мог занять пространство, оставшееся после другого. И любила она их по-разному. Пустота после Драко никуда не исчезла; вокруг неё успела вырасти жизнь. Адам появился уже в этой жизни.

Признать пришлось до обидного простую вещь.

— Для себя.

Облегчения не последовало. Зато собственная забота о справедливости вдруг предстала в менее благородном виде. Всё это время Гермиона пыталась выстроить порядок, в котором самой было бы легче дышать: прошлое должно закончиться прежде, чем начнётся будущее, одна любовь — уступить место другой.

Мириам задержала на ней внимательный взгляд.

— Вы хотите перестать любить Драко?

— Нет, — сказала Гермиона и лишь потом поняла, что не оставила себе ни секунды на сомнение.

Смерть Драко Гермиона успела рассмотреть с такого количества сторон, что некоторые мысли уже начинали ходить по кругу. Она злилась на него, пересматривала всё, что знала, прощала то, что могла простить, и оставляла непрощённым остальное. Но ни разу среди этих размышлений не появлялось желания однажды проснуться и обнаружить, что любви больше нет.

— Тогда где для вас начинается проблема? — спросила Хейл. — В том, что вы продолжаете любить Драко, или в том, что хотите будущего с Адамом?

Гермиона отвела глаза. Любовь к Драко больше не требовала доказательств. Желание выйти за Адама она поняла ещё вчера, до того как успела испугаться.

— Ни там, ни там. В этом и проблема. Пока эти вещи стоят отдельно, каждая кажется мне правильной. Я люблю Драко. Я хочу выйти замуж за Адама. Но стоит поставить их рядом, и одна начинает делать другую… нечестной.

— По отношению к кому?

— К Адаму.

Во рту стало сухо.

— Мне кажется, что он предлагает мне больше, чем я могу дать ему в ответ. Адам говорит о всей оставшейся жизни. Обо мне и о нём через десять, двадцать, сорок лет. А я собираюсь согласиться и принести в эту жизнь человека, которого там физически никогда не будет, но который всё равно никуда из меня не денется. — Гермиона поморщилась, услышав собственные слова. — Как это должно выглядеть с его стороны? «Да, я хочу стать твоей женой. Только учти: я по-прежнему люблю другого мужчину и понятия не имею, изменится ли это когда-нибудь». Прекрасное начало брака.

— Вы думаете, Адам сочтёт это неприемлемым?

Первой реакцией было раздражение от столь глупого вопроса. Разве тут требовался психолог, чтобы предсказать реакцию? Кому может понравиться признание в том, что человек, которому ты предложил разделить с тобой жизнь, всё ещё любит другого? Гермиона уже открыла рот, но остановилась. Дело было не в том, понравится ли Адаму эта правда. И даже не в том, будет ли ему больно.

Страшнее было другое.

— Я боюсь, что он уйдёт, — сказала Гермиона. — Я хочу быть с ним честной. Правда хочу. Но какая-то часть меня требует гарантии, что после этой честности ничего не изменится. Что я всё расскажу, а он посмотрит на меня и всё равно скажет, что хочет жениться.

Хейл не стала утешать её обещанием, которого не могла дать.

— А если он не скажет?

Гермиона почувствовала, как плечи сами собой напряглись. Простое предположение оказалось неприятнее всех долгих рассуждений, которые ему предшествовали. Вчера Адам сидел напротив неё, нервно крутил коробочку между пальцами и ждал ответа. До этого момента Гермиона боялась собственного «да». Теперь впервые пришлось всерьёз представить его «нет».

— Мне будет больно. Очень. Я его люблю.

— И всё же это будет его ответ. Вы уже решили за него, что ваша любовь к Драко делает ваши отношения неполными. Возможно, Адам решит так же. Возможно, нет. Но пока это только ваше предположение. Сам он ещё не сказал, считает ли Драко проблемой.

Гермиона нахмурилась.

— Я не хочу поставить его перед фактом уже после свадьбы.

— Вот это как раз зависит от вас, — спокойно сказала Мириам. — Вы можете рассказать ему сейчас, ответить на вопросы, дать время, если оно понадобится. Но честность с вашей стороны не даёт гарантии, что Адам отреагирует так, как вам хочется.

Гермиона опустила ладони на подлокотники, чувствуя под пальцами шероховатую ткань. Она могла продумать этот разговор до мелочей, подобрать самые бережные слова, объяснить Адаму всё, что сама поняла только сегодня. Могла сделать всё от неё зависящее, чтобы не причинить ему больше боли, чем было неизбежно. Но ни одна осторожность не давала ответа на главное: что он почувствует и захочет ли после этого остаться.

— У вас удивительно удобная работа: вы задаёте один вопрос, а жить с ответом потом приходится мне.

— Это одно из преимуществ моего кресла.

Гермиона усмехнулась. Разговор с Адамом всё ещё пугал, но у него по крайней мере была одна честная форма: она скажет, он ответит.

И именно это напомнило о человеке, у которого ответа уже не спросишь.

— А Драко? — спросила Гермиона.

— Что именно вы хотите решить в отношении Драко?

Гермиона собиралась ответить, но вместо слов в голове вдруг возник совсем другой разговор. Она рассказывает Драко об Адаме. Видит, как он поднимает бровь, слышит первую язвительную реплику и уже заранее знает, на каком слове разозлится и начнёт спорить. Картина получилась пугающе ясной — вплоть до того мгновения, когда Гермиона попыталась представить, что он скажет дальше.

Дальше ничего не было.

Можно было придумать за него насмешку, ревность, разрешение, даже великодушие, которого Драко при жизни наверняка постарался бы не показать. Только всё это говорила бы она сама. Уже год Драко в её голове отвечал ровно то, что Гермиона позволяла ему ответить.

— Я сама решила, что он счёл бы это предательством, — сказала она, нахмурившись. — Удобно. Мёртвые вообще очень удобные собеседники. Никогда не поправляют.

Мириам не улыбнулась.

— Тогда почему из всех ответов, которые вы могли придумать за него, выбрали именно тот, после которого вам нельзя быть счастливой?

— Не знаю. — Гермиона помолчала. — Если представить, что он не возражал бы, всё становится слишком… легко.

— Что в этом плохого?

Гермиона провела ладонью по предплечью и только тогда заметила, что кожа покрылась мурашками. В кабинете было тепло.

— Ничего. — Она нахмурилась сильнее. — В этом и проблема. Если мне можно быть счастливой, если я могу выйти замуж, построить другую жизнь и перестать чувствовать себя виноватой каждый раз, когда мне хорошо… тогда что останется от него?

Мысль лежала совсем близко, неприятно очевидная.

Всё это время Гермиона боялась не только предать Драко. Глубже жила другая, куда менее разумная вещь: если боль однажды перестанет сопровождать каждое счастливое событие, Драко понемногу перестанет быть частью её жизни.

— Я не хочу его забывать.

— Я знаю.

— И не хочу однажды говорить о нём так, будто это была какая-то болезнь, которую я наконец перенесла. — Голос стал ниже; Гермиона подождала, пока он снова перестанет дрожать. — Он не был ошибкой. Даже после Тинворта. Даже после того, что я узнала о нём потом. Я могу ненавидеть некоторые его решения и всё равно быть благодарной за то, что он был в моей жизни. Я не хочу избавляться от этого.

— Тогда зачем избавляться?

Гермиона посмотрела на неё.

— И всё?

Хейл редко обращалась к ней по имени. Поэтому следующий вопрос прозвучал мягче обычного.

— Что именно вы хотите услышать от меня, Гермиона?

— Не знаю. Какого-нибудь момента, после которого всё станет нормальным. Когда я смогу вспоминать Драко и не чувствовать вины перед Адамом. Быть счастливой с Адамом и не испытывать стыда перед Драко. Чтобы эти две части моей жизни перестали всё время требовать от меня объяснений.

Мириам не отвела взгляда.

— Ваши отношения с Драко закончились в день его смерти. Не по вашему решению и не потому, что вы перестали его любить. Просто закончились. Любовь не обязана была закончиться в тот же день. Почему вы всё ещё считаете, что эти два события должны совпасть?

Горло сжало знакомо и нехорошо. Гермиона втянула воздух через нос и задержала его на секунду, пока неприятное давление не ослабло.

Год назад слова «Драко умер» могли выбить из неё всё остальное. Теперь они помещались внутри. Больно, тесно, иногда под неправильным углом — но помещались.

— А если я никогда не перестану его любить?

— Значит, не перестанете.

Гермиона даже отстранилась.

— Вы говорите об этом так, будто это не проблема.

— Само чувство? Нет. Проблема начнётся, если из-за него вы перестанете жить свою жизнь, будете держать Адама на расстоянии или требовать от него проигрывать человеку, которого он никогда не сможет встретить. Но вы пришли ко мне сегодня потому, что хотите сказать Адаму «да». Похоже, жить вы как раз собираетесь.

Гермиона посмотрела на собственные руки.

— Можно вообще любить двух людей одновременно?

Вопрос оказался самым простым из всего, что она сказала за последний час, и оттого смутил её сильнее многих предыдущих.

— Вы же уже любите.

— Я спрашиваю, нормально ли это.

— Я могу сказать, что да. Но утром вы всё равно проснётесь с теми же чувствами. Не уверена, что моё разрешение здесь что-нибудь изменит. Важнее другое: что вы собираетесь с этими чувствами делать.

Большой палец Гермионы прошёлся по основанию безымянного пальца. Кольца там ещё не было.

— Я хочу выйти за Адама, — сказала она спокойно, и привычного «но» за этими словами не последовало. — И хочу рассказать ему правду до того, как отвечу.

— Тогда вы знаете, что делать дальше.

Только теперь Гермиона вспомнила, зачем вообще принесла сюда книгу.

— Кажется, я всё-таки не буду её сжигать.

— Почему?

Вчера огонь должен был сделать за неё то, чего она не умела сама: провести границу, доказать выбор, оставить Драко по одну сторону жизни, Адама — по другую. Теперь затея выглядела странно тяжеловесной для старой книги с облупившимися буквами.

— Потому что сожжённая книга ничего не изменит. Я всё равно буду любить Драко и всё равно захочу сказать Адаму «да». — Гермиона посмотрела на обложку. — А Бальтазар, при всех своих многочисленных преступлениях против литературы, в этом вообще не виноват.

Хейл улыбнулась, и Гермиона неожиданно ответила ей тем же.

Бальтазар поедет домой. Вернётся на вторую полку, туда, где простоял весь последний год. Может быть, когда-нибудь Гермиона сама решит переставить его, отдать кому-нибудь или всё-таки выбросить после очередной попытки перечитать третью главу. Но сегодня от неё не требовалось решать судьбу книги навсегда.

Книга могла остаться.

Драко тоже.

---

Вот и закончилось наше путешествие по этой истории.

Признаюсь, выкладывать вторую часть мне было страшнее, чем первую. У «Я не должен лгать» уже была своя жизнь, свой финал и своя очень высокая планка — в том числе благодаря тому, как вы эту историю приняли, прочувствовали и обсуждали. И больше всего мне не хотелось продолжением обесценить то, что уже было сказано, разрушить открытый финал первой части или превратить его в простой мостик к следующей работе.

Поэтому для меня особенно важно узнать, как вам эта история? Сработало ли продолжение? Изменило ли оно ваше восприятие первой части? Получилось ли у вас принять мою версию того, что происходило по другую сторону двери и что могло случиться после неё?

Пожалуйста, делитесь впечатлениями, мыслями, эмоциями, вопросами, злостью, болью — всем, что осталось с вами после последней строки.