Волкорам (джен)

— Какого рожна ты это сделал? — потребовал Лиам ответа у Кадогана. Обыкновенно мягкий крыс силился удержать свой норов в узде.

— Этот пакостник расхаживал тут, задрав морду кверху, будто он тут хозяин, — огрызнулся Кадоган, отказываясь робеть перед обвиняющим тоном крыса-сержанта. Однако Лиам выбрал для разговора с землеройкой такое время и место, когда Кадоган был один, и без товарищей, что могли бы его поддержать, в его бахвальстве явственно проступали трещины. — После того, что он сделал с Кефрином, он не заслуживал этак себя тешить. Я лишь дал ему то, что справедливо и подобающе.

— Не тебе было это решать! Мы оставили всю эту историю позади и двинулись дальше. Тебе нечего было снова тыкать ему этим в морду!

Дело было на следующий день после изгнания Волкорама из Рэдволла. Крыса недавно снова впустили внутрь под строгим наказом более не чинить никаких бед. Однако, верный своему слову, Махус решил, что одна ночь взаперти за стенами аббатства — недостаточное покаяние за гнусное поведение Волкорама, и потому, покуда большинство его собратьев-крыс отдыхали в спальнях или на лужайках, Волкораму было велено участвовать в упражнениях с посохом среди ласок, хорьков и горностаев на южных лужайках.

Невзирая на вчерашнее обещание лиса-командира, Махус немногим более чем обменялся с Кадоганом парой отрывистых слов, и хотя пара слов от Махуса могла стоить тысячи слов от зверя с меньшей властью, Лиам всё же не был удовлетворён тем, что землеройка получил надлежащий выговор. А потому Лиам сам разыскал землеройку, чтобы потребовать объяснений его поступкам и вдобавок внушить мелкому задире, что подобного поведения он не потерпит ничуть не меньше, чем Махус.

Крыс-сержант нашёл Кадогана на бойницах, якобы стоявшего в дозоре, но по случайному совпадению наслаждавшегося зрелищем того, как Волкорама молотят более рослые ласки и хорьки в их неравных схватках на посохах.

— Ага, ну, тебе-то легко говорить, — ответил Кадоган. — Это ж не тебя прикончила тот ворон после того, как Волкорам…

— Брось ломать комедию, Кадоган. Мы оба знаем, что ты сделал это из чистой злобы. Ты точил на Волкорама зуб с той самой минуты, как вы двое впервые встретились.

— Ба! Всякий, кто с ним встречался, точил бы на него зуб, — фыркнул землеройка. — Не пойму, чего вы с Микки вообще с ним возитесь.

— С ним всё шло ладно, покуда ты не влез и всё не испортил! Он начинал вести себя порядочно, а тут ты пошёл да его раззадорил. Не будь тебя, вчерашнего, верно, вовсе бы не случилось!

Кадоган выглядел потрясённым и оскорблённым, и на сей раз в его виде не было ничего наигранного.

— Ты что, винишь меня в том, что случилось?

— Я уж точно считаю тебя в немалой мере ответственным, — прорычал Лиам. — Знаю, что Махус уже наставил тебя на путь по этому делу, но коли его слова не сумели произвести надлежащего впечатления на твой толстый череп, позволь мне растолковать тебе это ещё раз. Разумеется, на тебе изрядная доля вины. Микки это знает, я это знаю, и мы позаботились, чтоб и Махус это знал. Ты оскорбил и обидел Волкорама достаточно, чтоб он скатился к своим старым дурным повадкам, уничтожив весь тот сдвиг, какого мы добились с ним за эту минувшую неделю. Это довело его до такого состояния, что он забыл своё место и сделал то, что сделал вчера.

Землеройка рассердился.

— Тогда, может, надо и до ТВОЕГО толстого черепа донести, как обстоят дела, сержант-крыс. Махус ясно дал понять, что всё ещё считает Волкорама гнилым яблоком во всём этом деле, а коли не веришь мне, спроси себя, отчего это я стою свою урочную дозорную вахту, покуда Волчу там внизу лупят почём зря. Тот лис велел мне впредь держать язык за зубами на этот счёт, но тем и ограничился. Так что если ты и вправду считаешь меня ответственным за поведение этого прохвоста, когда даже наш главный лис отпустил меня с рук, то ты ещё больший дурень, чем я думал. Я не обязан тут стоять и выслушивать этакую чепуху от слюнтяя-голохвоста вроде тебя. Проваливай!

И с этими словами Кадоган нарочито протопал прочь, оставив Лиама ощетинившимся от ярости. Глубоко вдохнув, чтобы успокоиться, сержант посмотрел вниз, на лужайки. Похоже, Махус рассудил, что с войск — и с Волкорама — упражнений с посохом довольно, и теперь поставил их на рукопашные учения. Волкорама поставили в пару с лаской по имени Смоллерт, умелым борцом в войске Уртблада, который наверняка задаст крысу такую трёпку, что он её до конца жизни запомнит.

Увидев, как ласка сверкнул своему злосчастному сопернику злорадной ухмылкой, прежде чем как броситься на него, Лиам вздохнул и зашагал прочь по верху стены, позаботившись двинуться в сторону, противоположную той, куда ушёл Кадоган. Нынче жизнь и впрямь, казалось, поворачивала к худшему.

Он, однако, и не подозревал, до чего скверно вот-вот всё обернётся…

* * *

На другом участке стены Микола совершал собственную прогулку по валам. Он тоже вызвался нести дозорную службу — не столько из чувства солдатского долга, сколько ради того относительного уединения, какое она ему давала. Делиться своими бедами с кем бы то ни было ему было вовсе не по нраву.

Поразительно, до чего быстро всё могло перемениться. В этот самый час вчера всё, казалось, шло так ладно. Он наслаждался удобствами аббатства Рэдволл, у Волкорама дела шли превосходно, а сам Микола пользовался уважением и признательностью Махуса и своих собратьев-лисов-мечников.

А теперь Волкорам скатился к своему прежнему дурному нутру и сейчас был занят тем, что нёс наказание тем самым способом, какой предпочитали его менее сострадательные начальники. И хотя Махус ещё не вынес Миколе никакого официального взыскания за то, что тот не удержал крыса в узде, хромой лис желал бы поменяться местами со своим бывшим подопечным. Он предпочёл бы добрую трёпку тому, что чувствовал сейчас.

* * *

Внизу, на лужайках, Смоллерт дважды подряд выбил из Волкорама дух — сперва быстрым ударом в живот, а затем жестокой подсечкой наземь. Смоллерт, может, и оправдывал своё имя, будучи всего на полголовы выше Волкорама, но крыс никак не мог тягаться с лаской в такой борьбе, и то, что должно было стать довольно равным поединком, обернулось состязанием откровенно односторонним. Волкорам, и без того измотанный беспокойной ночью и изнурительными упражнениями с посохом, мало что мог противопоставить своему соперника.

Кадоган был далеко не единственным солдатом, что всё ещё держал на крыса злобу, а Махус дал им волю лупить его в своё удовольствие — лишь бы не нанесли серьёзных увечий. Глава лисов-мечников к тому же позаботился, чтобы все до единого точно знали, что именно Волкорам едва не сотворил с Доржем и Баллой и каковы были бы последствия подобного проступка, — на случай, если у кого-то возникнут сомнения, стоит ли обрушивать на него столько тумаков. Как бы то ни было, никто не колебался отвесить ему столько кары, сколько, по их мнению, Волкорам мог без вреда снести, и вскоре крыс накопил столько ссадин и шишек, что ему почти казалось, будто это снова те побои, что он принял из-за гибели Кефрина.

Оказавшись вновь припечатанным к земле, Волкорам лежал на траве, силясь отдышаться. Подняв взгляд к верху стены, он приметил знакомое лицо, смотревшее на него сверху. Микола наблюдал за происходящим внизу с унылым выражением лица. Проглотив гордость, Волкорам бросил умоляющий взгляд на бывшего друга, но Микола лишь отвернулся, чтобы продолжить свой обход валов.

Волкорам был один. Теперь он это знал.

— Ну давай, Волча! — глумился над ним Смоллерт. — Теперь тебе не позвать свою лисью зазнобу на выручку. Поглядим, справишься ли ты против настоящего воина так же ловко, как против ежонка!

И с этими словами Смоллерт ухватил крыса, чтобы затеять с ним очередной раунд.

* * *

Вскоре после этого, когда Микола подходил к северному участку стены, до его ушей донеслись отдалённые крики и вопли… и лис ощутил, как по его хребту проходит дрожь.

Он ринулся вниз по настенным ступеням и через восточные лужайки, мимо сада и аббатского пруда, к южному двору, в самое сердце переполоха. Хромота едва его замедляла. Обогнув угол главного здания аббатства и взглянув на его южную лужайку, он увидел, что его молитвы остались без ответа.

— Сайрус, не умирай! Не умирай, пожалуйста!

Приковав взгляд к этой сцене, покуда стремительно к ней шагал, Микола увидел Махуса, что стоял на коленях подле мышонка-подростка, чьё зелёное рэдволльское одеяние было разодрано, обнажив жуткую рану поперёк живота и расползающееся красное пятно на шерсти и ткани. Напротив сражённого юнца стоял на коленях его старший брат, в котором Микола признал того самого мыша-послушника, что пытался сбежать с войском, когда оно уходило в Саламандастрон. Старший брат сжимал безвольную лапу младшего в своей, будто пытаясь влить хоть часть собственной жизни и сил в упавшего мыша, покуда слёзы струились у него по щекам.

— Нет! — вскрикнул другой рэдволлец поблизости. — Эта сволочь убила Сайруса!

Близ этой трагической картины соперник Волкорама по поединку, Смоллерт, опустился на колени, уткнувшись лицом в лапы. Рядом с ним на земле лежал брошенный меч, и на кончике его клинка виднелись слабые багровые следы. Левое ухо Смоллерта было начисто срезано у самой головы, — что добавляло всей сцене нелепости — но ласка, похоже, был слишком поглощён стыдом, чтобы обращать внимание на боль или на кровь, что стекала у него по щеке.

Оглядевшись, Микола заметил также, что кое-кто из солдат собирается вокруг упавшего крыса. Спиг лежал на траве, глубокая рана рассекла ему шею почти наполовину, а глаза его остекленели, невидяще уставившись в синее летнее небо.

Невзирая на весь ужас этой картины, Микола не мог не вздохнуть про себя с облегчением, что его бывший подопечный, похоже, ни к чему из этого не причастен. Но облегчение это быстро испарилось, когда он увидел Волкорама в нескольких шагах позади Махуса и двух мышей: тот лежал на земле оглушённый. Двое лисов стояли над ним на страже — только по этому Микола и понял, что Волкорам, должно быть, ещё жив, — и выражения на их лицах говорили, что крыса они считают несомненным виновником случившегося.

Микола не мог взять в толк, что означает эта сбивающая с толку картина. Повернувшись к стоявшему рядом лису по имени Корикс, он спросил:

— Что… что тут произошло?

— Твой дружок вон там, — холодно ответил Корикс, указав на Волкорама, — счёл, что трёпка от Смоллерта для него чересчур. Потасовка сделалась много серьёзнее, и он как-то ухитрился заполучить клинок и отсечь ласке ухо. Смоллерт обезумел от ярости, схватил собственный меч и погнался за ним. Всё случилось так быстро, что мы ещё пытаемся разобраться, но вполне ясно, что Волкорам толкнул бедного Спига перед собой, чтобы спасти собственную шкуру, а потом проделал то же самое с тем мышонком…

— О нет… Нет, он не мог… — прошептал Микола себе под нос. Тревожась, не натворит ли Волкорам в Рэдволле каких бед, он никогда бы не вообразил чего-то настолько ужасного.

Немного погодя — мгновения, что тянулись для собравшихся здесь зверей целой вечностью, — Махус объявил, что Сайрус, быть может, переживёт свои страшные раны, если ему немедля окажут надлежащую помощь. Велев своим лисам неотступно следить за двумя виновниками, покуда он не сможет уделить им должное внимание, он и шкипер Рэдволла, Монтибэнк, подняли юного мыша и понесли его наверх, в лазарет аббатства, а мыш-брат, Сирил, настоял на том, чтобы пойти следом, оставив остальных солдат разбираться с положением дел, как сумеют.

Несколько лисов взяли на себя труд поднять тело Спига и вынести его через южные настенные ворота для подобающего воинского погребения в лесу за лугом. Обыкновенно Микола пошёл бы за ними, но чувствовал, что должен остаться в аббатстве и посмотреть, как всё обернётся здесь. Именно его подопечный вызвал это бедствие, и его долгом было остаться и увидеть, как Волкорам себя поведёт, когда очнётся.

Волкорам пришёл в себя вскоре после того: постанывая и хватаясь за голову, он с трудом поднялся на колени и мутно огляделся. Увидев со всех сторон кольцо гневных и ненавидящих лиц — и собратьев-солдат, и рэдволльцев, — он вспомнил всё, что произошло днём, и в панике попытался отползти прочь. Он не сделал и шага, как двое лисов, что стояли над ним на страже, схватили его за лапы и заломили их за спину, силой поставив его на колени.

— Ну уж нет, трусливый ты гадёныш! — рыкнул ему один из лисов. — Ты останешься здесь и ответишь за то, что натворил!

Вырываясь из их хватки, крыс отчаянно искал взглядом созданий вокруг и наконец встретился глазами с лисом, что был его опекуном и заступником с той самой поры, как Волкорам впервые примкнул к войску Уртблада. Отбросив гордость и достоинство, когда он сполна осознал, какая участь ждёт его в лапах Махуса, он воззвал к Миколе, жалко умоляя:

— Микки, прошу, помоги мне! Ты мой единственный друг! Ты знаешь, что они со мной сделают, если ты не…

Один из державших его лисов отвесил ему крепкую оплеуху по морде.

— Молчать! На сей раз тебе это с лап не сойдёт, мразь!

Мольбы Волкорама обратили взгляды всех к коротколапому лису-мечнику… и взгляды эти были по преимуществу обвиняющими — либо оттого, что собратья-солдаты считали, будто Микола поспособствовал этой трагедии, либо просто оттого, что находили постыдным, что он вообще испытывал сострадание к подобному созданию. Единственными, кто не смотрел на него с презрением, были Лиам и Смоллерт, что стоял на коленях, не сопротивляясь хватке лисов, слишком поглощённый собственной виной, чтобы судить кого-то другого.

Они прождали на лужайках больше часа, покуда Махус наверху, в лазарете Рэдволла, бился за жизнь Сайруса, — самый мучительный час в жизни, какой Микола мог припомнить. Если не считать нескольких разрозненных бормотаний и резких слов в адрес ласки и крыса, стоявших на коленях в траве, все хранили поразительное молчание. В такой час попросту нечего было сказать… да и, если учесть, до чего на взводе были лисы-мечники, повышать голос без нужды было бы, пожалуй, неразумно. Даже Волкорам перестал ёрзать и возмущаться, сообразив, что это принесёт ему лишь новые оплеухи от стражей.

Наконец Махус вышел из краснокирпичного аббатства и велел двум десяткам хищников выстроиться в ровную шеренгу, попросив при этом оставшихся рэдволльцев покинуть это место; дело это было между ним и его войсками… и Микола сильно подозревал, что Меченосец намерен учинить своим солдатам такую расправу на месте, что она потрясла бы всякого обитателя аббатства поблизости.

— Спиг мёртв.

С этим простым изложением факта и без единого слова о том, как обстоят дела с Сайрусом наверху, в лазарете, для собравшихся северян начался ещё один мучительный отрезок времени.

Махус начал с того, что поднял меч, которым было совершено недавнее злодеяние, и спросил, кому он принадлежит. Горсул, друг Спига, что лежал подле него в полудрёме, когда Волкорам выхватил его клинок, признал, что меч его. И хотя допустить, чтобы твоё оружие похитили и употребили во зло, обыкновенно заслуживало в войске лорда Уртблада сурового наказания, Махус решил на сей раз это спустить: у него были на разбор куда более тяжкие проступки.

Затем он повернулся к Смоллерту, что стоял в строю вместе с собратьями-солдатами, — стражи отпустили его, поняв, что мучимый совестью ласка не выказывает ни малейшего желания бежать или противиться чему бы то ни было, что меченосец пожелает с ним сделать. Покуда Махус его допрашивал, слова и голос Смоллерта столь ясно передавали раскаяние, что всякий наблюдавший знал: он искренне отдал бы жизнь в единый миг, если бы это могло отменить содеянное им. Хотя Микола не знал Смоллерта близко до нынешнего дня, ему искренне хотелось, чтобы Махус пощадил ласку, но милосердие, похоже, было сейчас последним, что занимало его командира.

После допроса Смоллерта, в ходе которого он открыл, что лишь его лекарское искусство всё ещё удерживает Сайруса в живых, Махус прошагал к Волкораму. Крыс нервно ёрзал в хватке своих стражей, и от угрюмого взгляда меченосца сердце у него леденело. Микола надеялся, что даже после всего случившегося Волкорам всё же вспомнит хоть что-то из своих уроков той ночи под елью и последовавших за ней дней, сохранит хоть частицу того духа, что помог ему поразмыслить над своими поступками и вести себя порядочно (пусть и недолго), и сумеет увидеть, до чего ужасны были его нынешние деяния.

Однако, едва Волкорам и Махус начали говорить, быстро стало очевидно, что это не так. Всё, дескать, вина Смоллерта, крыс лишь пытался защититься, ласка — громила, которому в радость лупить собратьев-солдат и которому не место в настоящем войске… Всё те же обычные отговорки, ложь и отказ брать на себя ответственность, что и сделали Волкорама столь нелюбимым среди собратьев с самого начала. Только на сей раз дело шло не о какой-то склоке из-за добычи с павших врагов, не об ответе на мнимое оскорбление и даже не о последствиях того, что он бросил товарища ворону. На сей раз Волкорам отсёк Смоллерту ухо, толкнул товарища под удар меча со смертельным исходом и, наконец, схватил дитя рэдволльской обители, чтобы прикрыться им от преследователя… и всё же он, похоже, был совершенно неспособен принять на себя сколько-нибудь значительную долю вины.

Самый напряжённый миг настал, когда Волкорам дерзко объявил, что за трагедию в ответе именно Махус — после того как услышал, что лис приказал Смоллерту хорошенько его отделать во время борцовской схватки. С рыком страшной ярости Махус опустил меч и пронзил им незащищённую заднюю лапу крыса, вырвав у Волкорама вой боли. Меченосец влепил ему крепкую пощёчину, чтобы заставить умолкнуть. Лиам, казалось, был готов броситься вперёд и воспротивиться этому, но другой лис-мечник удержал его, твёрдо положив лапу на плечо крыса-сержанта.

— Не смей… — прорычал лис вполголоса, убедив Лиама смолчать и не вмешиваться.

Микола прилагал все силы, чтобы сохранить подобающий вид и не отвести глаз от разворачивающейся сцены; подобное с его стороны сочли бы при этих обстоятельствах крайне неподобающим срывом.

Покончив с Волкорамом, Махус приказал изгнать из аббатства всех до единого крыс, горностаев, ласок и хорьков их отряда — включая Волкорама. Отныне они будут спать, есть и упражняться за его стенами; лишь Смоллерт останется внутри, чтобы принять наказание иного рода. Хищников вывели наружу лисы-мечники, и настроением их было общее отвращение и ненависть к Волкораму — и за его поступок в тот день, и за то, что он лишил их гостеприимства Рэдволла. Проходя через южные настенные ворота, Лиам бросил последний встревоженный взгляд назад, на Миколу, — и вот их всех не стало, а лисы заперли за ними ворота.

Микола остался один на лужайках аббатства, чувствуя себя слишком опустошённым, чтобы помогать выводить войска наружу или вообще что-либо делать. Толар подошёл к Махусу и обменялся с меченосцем несколькими приглушёнными словами, и коротконогий лис догадывался, о чём они. После этого Махус зашагал к дрожащему ласке, зловеще держа лапу на рукояти меча, и велел Смоллерту идти с ним. Тот послушно поднялся, чтобы исполнить веленное, и двинулся следом за старшим лисом в аббатство Рэдволл. Однако на полпути к краснокирпичному зданию Махус остановился, будто что-то вспомнив, и жестом подозвал Миколу. Микола повиновался и, нервно хромая, подошёл к своему командиру.

— Микола, прошу, встреться со мной в рощице у аббатских огородов сразу после полной темноты. Нам нужно обсудить кое-что… очень важное.

И с этими деловитыми словами Махус кивнул Смоллерту следовать за ним внутрь самого аббатства. Микола прекрасно понимал, что именно они будут обсуждать той ночью, и страшился этого каждой частицей своего существа.

* * *

Когда долгий летний вечер наконец уступил полной ночи и луна поднялась в чёрно-бархатное, исколотое звёздами небо, Микола шёл через лужайки тяжёлыми шагами и с ещё более тяжёлым сердцем. Он нашёл Махуса ожидающим его в рощице на северном дворе аббатства, и Меченосец был не один. С ним стояла группа из шести лисов, включая двух младших командиров, Толара и Андруса. Присутствовала и леди Мина, что вернулась в тот день после полудня из своей вылазки с Лесным Дозором вместе с Александром — лишь затем, чтобы узнать о страшных событиях, произошедших в их отсутствие.

Ступив в их круг под небольшим каштаном, Микола увидел, что собравшиеся звери смотрят на него как на чужака и что его присутствия потребовали вовсе не затем, чтобы выслушать его взгляды или посоветоваться с ним о каком-либо стороне этого дела. Над собранием висел отчётливый дух окончательности, и от этого лису было не по себе.

— Благодарю, что пришёл, Микола, — начал Махус. — Мы ждали твоего прихода, прежде чем приступить, ибо полагаю, что тебя это затронет сильнее, чем кого-либо ещё.

Эти слова лишь усугубили неловкость Миколы.

Махус повернулся, обращаясь ко всем присутствующим.

— Как всем вам известно, несколько часов назад двое наших солдат предали гостеприимство наших хозяев и нарушили несколько наших же основных правил поведения немыслимыми деяниями насилия. Вследствие их поступков один из наших крыс лежит мёртвым, а юный мыш из аббатства — тяжело раненным. Я только что поднимался в лазарет его проведать, и, по счастью, непосредственная опасность ему, похоже, уже не грозит. Шансы его на выздоровление теперь выглядят весьма недурно. Но это не отменяет того, что он был едва не убит Смоллертом, солдатом под моим началом, и что под меч ласки его толкнул Волкорам — ещё один зверь, за которого я в ответе. — Заметив, что некоторые из собравшихся лисов бросают обвиняющие взгляды на Миколу, он прибавил: — Я здесь старший командир, тот, кого лорд Уртблад счёл нужным оставить во главе наших сил в Рэдволле, а потому случившееся сегодня ложится на меня. Не спешите отводить глаза в сторону. Я принял на себя ответственность за Волкорама ещё с его прежнего проступка с семейством ежей, чтобы наказывать его так, как сочту нужным, — так что если мой подход и мог поспособствовать сегодняшнему насилию… что ж, это всё равно неважно, ибо ответственность всё равно на мне, какова бы ни была первопричина. Мои солдаты — моя ответственность.

И вот кровь пролилась в этом приюте мира, чьи обитатели впустили нас по доброй вере, вверив нам своё доверие вопреки своим подозрениям насчёт нашего племени. Что ж, сегодня это доверие было растерзано, оплёвано и втоптано в землю. Я изгнал хищников нашего отряда из аббатства, чтобы они более не омрачали эти прекрасные места сильнее, чем уже омрачили. Но это и близко не сотрёт из памяти этих добрых зверей злую память о случившемся. Чтобы подобное не повторилось, мы должны разобраться с двумя зверями, повинными в этом… окончательно.

Микола сглотнул. Он сильно подозревал, что именно ради этого Махус и созвал его на это собрание, но от этого приговор было не легче переварить.

— Я поместил Смоллерта в ту же камеру, что и зайца Ханчетта, — продолжал меченосец, разумея того чужака, что называл себя членом Дозорного Отряда и пытался убить Уртблада, чем и вызвал внезапное отбытие лорда-барсука в Саламандастрон. Барсук-воин настоял, чтобы аббатиса держала Ханчетта под стражей в Рэдволле десять дней после ухода войска, дабы враждебный пришелец не наделал бед. — Переживёт ли он эту ночь — будет зависеть от зайца. Если переживёт, мне придётся назначить его казнь на более поздний срок, и произойдёт она за стенами Рэдволла, ибо не в обычае у этого мирного народа предавать кого-либо смерти в собственном доме.

Обыкновенно Микола, быть может, и воспротивился бы намерению Меченосца казнить Смоллерта, когда ласка выказал столь явное раскаяние в содеянном, или решению запереть Смоллерта с ненавидящим хищников бойцом Долгого патруля. Но сейчас внимание Миколы было сосредоточено на ином. Если зайцу было суждено убить Смоллерта, он уже и так сделал бы это к этому часу.

Наконец Махус подошёл к тому вопросу, ради которого и созвал Миколу на эту встречу.

— Что до второго виновника этого безобразия, он уже за стенами… и я не намерен оставлять вопрос о том, переживёт ли он эту ночь, кому-либо, кроме нас. Возможно, его товарищи уже сами с ним покончили — в таком случае я сочту дело закрытым и не стану его продолжать. Но если он ещё жив, пора раз и навсегда положить конец его буйству и смуте…

Он повернулся к Миколе, как и все остальные собравшиеся.

— Микола, через час после полуночи Толар незаметно выйдет из аббатства, тихо доберётся до опушки леса, где отдыхают солдаты, и убьёт Волкорама.

Собрание погрузилось в полное молчание, и тишину нарушал лишь стрёкот сверчков. Все смотрели на Миколу, ожидая его отклика на заявление капитана.

Спустя какое-то время он тихо ответил, стараясь не дать дрожи прорваться в голос:

— Да… я могу понять это.

— Что ж, каковы твои мысли по этому поводу?

Микола выдержал взгляд капитана-лиса, пожалуй, с чуть большим вызовом, чем подобало положению.

— Думаю, ты знаешь мои мысли по этому поводу, Махус…

— Я могу их угадать, Микола, но хочу услышать их от тебя.

Переминаясь, силясь подобрать слова, что вернее всего выразили бы его взгляды, Микола уставился в землю и глубоко вдохнул.

— Командир… я… я знаю, что Волкорам совершил сегодня ужасную вещь; худшую из всего, что он когда-либо делал, и намного. Я знаю, что он не выказал никакого раскаяния или сокрушения, в отличие от Смоллерта. И… я знаю, что мы оба вас подвели… Он разрушил ту связь, что мы пытались выковать с рэдволльцами, стал причиной гибели Спига и едва не сделал того же с тем бедным юным мышом… И всё оттого, что я не исполнил своего долга, не сумел превратить его в настоящего доброго зверя, как клялся, и это стоило нам всем так дорого. Я понимаю тяжесть этого положения, Махус…

Затем он поднял на капитана умоляющие глаза, которые, вопреки всем его стараниям, слегка увлажнились.

— Но неужто казнь — и вправду единственное, что нам остаётся? Разве нет иного пути? Разве нельзя изгнать его из войска, велеть ему никогда более не ступать лапой близ нас или Рэдволла?

Лица вокруг него являли всё — от презрения, особенно в случае Мины, до сочувствия. Выражение Махуса оставалось непроницаемым, застывшей маской воинской выдержки.

— Нет, Микола. Иного пути нет. То, что Волкорам сотворил сегодня, непростительно; это не покарать простым изгнанием. Этот крыс раз и навсегда доказал, что он опасен для всех вокруг. Если мы оставим его в живых, это лишь подвергнет риску других невинных зверей — не здесь, так в ином месте, и не в этот сезон, так, быть может, в следующий. Он навеки поставил себя вне круга порядочных, цивилизованных созданий, и единственный подобающий ответ — удалить его из общества навсегда. Таково моё решение, и оно окончательно.

Микола с вызовом удерживал взгляд, скрещённый с взглядом Махуса. Но невзирая на всё случившееся, невзирая на те жаркие слова, какими они с Волкорамом обменялись накануне на стене, он не мог заставить себя оставить крыса — во всяком случае, не сделав всего, что в его силах, чтобы защитить его в последний раз. Он должен был попытаться убедить начальников рассмотреть какой-нибудь иной образ действий.

— Но он… он вовсе не обязан быть таким! Всё шло так ладно, покуда тот мелкий… покуда Кадоган не пошёл и не раззадорил его этак! Не сделай тот землеройка этого…

— Этот вопрос уже рассмотрен, — оборвал его Махус. — И между нами, и между мной и Кадоганом. Издёвка задиры — не оправдание тому, что Волкорам едва не сделал с Доржем и Баллой, и тем более не оправдание тому, что он сотворил сегодня!

— Я это знаю — я не о том! Просто… вы говорите о нём так, будто ему уже не помочь, а это не так! При верных обстоятельствах он может быть созданием лучше, он…

— Верные обстоятельства? Это войско, Микола, а не деревенское гулянье! Ни у кого из нас нет роскоши придерживать свою порядочность до тех пор, покуда всё не пойдёт по-нашему и мы не перестанем терпеть настоящие тяготы. И даже если это отбросить, — просто уволить его значило бы позволить ему уйти безнаказанным за содеянное здесь. Законы лорда Уртблада гласят, что всякий солдат, совершивший злой поступок, понесёт за него кару, сколь бы раскаянным он ни был и сколь бы хорошо ни держался в остальном! Смоллерт повёл себя куда благороднее, когда понял, что натворил, и всё же ему предстоит встретить высший приговор.

Самообладание Миколы начало давать трещины. Он понимал логику в словах Махуса, понимал, что все обычаи и порядки, что войско установило за минувшие сезоны, велят: Волкорам, да и Смоллерт, заслуживают смерти за содеянное.

Но сейчас его личные чувства в этом деле перевешивали чувство дисциплины и приличия.

— Махус… Смоллерт и вправду повёл себя лучше из них двоих, и я уважаю его мужество взять на себя полную ответственность за свои поступки, чего Волкорам не сделал. Что с ним делать, мы можем обсудить позже; у меня на сей счёт есть свои взгляды. Но… я знаю Волкорама почти восемь сезонов, с самого его прихода к нам. Я, вероятно, самое близкое к другу, что у него когда-либо было… и могу честно сказать, что и сам считаю его другом, невзирая на все его изъяны. И… мне так тяжело принять этот приговор, просто отойти в сторону и дать его убить…

Мина заговорила впервые с тех пор, как Микола вошёл в их круг.

— Микола, ты помнишь ту галеру морских крыс, что мы взяли врасплох прошлой осенью?

Микола и его собратья-лисы были несколько застигнуты врасплох этим, казалось бы, не относящимся к делу вопросом.

— Э-э, разумеется, — сказал он, — но какое это имеет отношение к…

— Ты помнишь, как мы взяли её на абордаж, покуда она шла вниз по реке к морю, перебили половину команды, а остальных пленили? Как мы затем обнаружили, что это невольничье судно, что везёт большой груз пленённых лесных жителей в трюме и на вёслах? И как Уртблад решил, что оставшиеся крысы должны умереть за свои преступления, едва мы увидели, как обращались с этими невольниками?

— Ну разумеется, Мина. Но я по-прежнему не…

— Когда тех крыс уводили на смерть, я мельком поймала твой взгляд. Тебе было их жаль, не так ли? Ты сочувствовал их беде и печалился, что их вот-вот казнят. Подозреваю, ты даже попытался бы просить у Уртблада для них снисхождения, дойди до того дело. Потому что ты доброе и участливое создание, и тебе было больно видеть, как почти два десятка беспомощных зверей уводят навстречу их гибели.

Лицо её сделалось холодным.

— Но как же их невольники? Как же все те несчастные создания, которых мы освободили, — те, кого секли, били, морили голодом, насиловали и разлучали с семьями и любимыми? К ним ты не чувствовал никакого сочувствия, ведь так? Ты едва не проливал слёзы по их пленителям, но не по ним!

Неловкое, почти мертвенное молчание пало на собрание. Микола мог лишь потрясённо смотреть на Мину. Наконец он сумел выдавить:

— Как… как ты можешь такое говорить? Ты же знаешь, что это неправда! Разумеется, мне было до них дело! Я был там, утешал их, кормил и одевал. Я помогал им найти новый дом!

— Потому что это был твой долг, — ответила Мина. — Быть может, я слишком сурова. Но между ними и морскими крысами я видела, чья участь заботила тебя больше…

Неловкость, висевшая над их кружком, от этого сгустилась, но прежде чем кто-либо успел спросить, к чему она клонит, Мина продолжила.

— За всё время, что я тебя знаю, Микола, ты выказывал непомерную привязанность к преступникам, злодеям и, прости за выражение, хищникам, что встречаются нам в наших странствиях — в ущерб всем тем добрым зверям, что нуждаются в помощи.

— Мина, то, что я способен сопереживать таким зверям и хочу им помочь, вовсе не значит, что добрые и невинные заботят меня меньше!

— Разве нет? Всякое мгновение, что ты потратил, нянчась с Волкорамом, — это мгновение, которое ты мог бы посвятить многообещающему, благовоспитанному солдату. Всякая слеза, что ты пролил по мёртвым морским крысам или работорговцам, могла бы быть пролита по их несчастным жертвам. И вся та жалость, какой ты осыпаешь злых зверей, могла бы быть с большей пользой обращена на добрых. Микола, твоё сострадание и доброе сердце достойны похвалы, как и твоя склонность и готовность столь щедро отдавать себя другим, — но ты отдаёшь это не тем созданиям. Подобное неуместное сочувствие представляется мне едва ли не безнравственным и достойным презрения. Слушать, как ты только что защищал Волкорама, мне было тошно. Если ты и теперь, после его нынешних деяний, не можешь увидеть, что он не заслуживает от тебя более никакого сострадания, то я вынуждена усомниться, не столь же ли ты пропащий, как и он. Тебе пора повзрослеть, Микола.

Мина повернулась к предводителю меченосцев.

— Прошу прощения, если я превысила свои полномочия, Махус, но это нужно было сказать, а то никто другой этого не говорил.

Микола стоял, недоверчиво уставившись на леди-белку. Раздираемый между гневом на её слова и виной от того, что она, быть может, права, он не находил слов, чтобы защитить себя. Его и прежде корили за его взгляды и приёмы, но никогда столь сурово. То была такая пощёчина ему и всему, во что он верил, что он остался безмолвным и дрожащим, покуда эти слова доходили до него.

Как он уже сделал однажды на берегах реки Мшистой во время их пути к Рэдволлу, Махус избавил Миколу от необходимости отвечать леди из племени Гоо.

— Мина, я знаю твои взгляды, но мы собрались здесь не затем, чтобы их обсуждать. Микола всегда делал лишь то, что считал правильным, и корить его за это сейчас бесполезно.

Челюсть Мины осталась твёрдо сжатой.

— Быть может, если бы эти укоры прозвучали сезонами раньше, мы не собрались бы здесь, обсуждая эти оскорбления, нанесённые Рэдволлу. Я сказала всё, что хотела!

Махус повернулся к собрату-лису.

— Я понимаю, что это должно быть тяжело для тебя, Микола. Но ты лис-мечник, член той бригады, на которую лорд Уртблад более всего полагается в поддержании порядка в рядах. Личным чувствам здесь не место. Не теперь. Не после того, что случилось. Твоя ответственность в эту ночь — перед всем войском, а не перед отдельными солдатами. Когда один из них совершает подобное злодеяние, твоя ответственность простирается на все земли — позаботиться, чтобы этой опасности был положен конец. Навсегда. И если ты упорствуешь в желании взглянуть на вещи глазами Волкорама, то ты и вправду считаешь, что такую жизнь, как его, можно счесть стоящей? Вспыльчивый негодяй, что влипает в беду из-за сущих пустяков, чьи надежды на исправление рушатся от малейшей помехи, кто беспрестанно терпит кары за своё поведение, кто способен вести себя достойно, лишь когда начальники уговорами, увещеваниями и ухищрениями это из него вытягивают, и кто не ведает иной жизни, кроме солдатской, и будет неспособен приспособиться к чему-либо иному?

Подступив чуть ближе к Миколе, Махус заглянул глубоко в глаза подчинённому, и голос его смягчился.

— Микола, это должно быть сделано. Ни одно войско не может терпеть в своих рядах зверя вроде Волкорама. Мы не сможем и начать восстанавливать хоть какое-то доверие с рэдволльцами, покуда не убедимся, что с этой бедой покончено раз и навсегда, и не подадим пример, что отвратит любого другого нашего солдата от подобного поступка впредь. В конечном счёте всем от этого будет лучше. И Волкораму тоже.

Микола наконец понял, что всё кончено. Волкорама казнят, и нет ничего, что он мог бы сказать или сделать, чтобы переубедить Махуса. И меченосец был прав: даже если бы Микола сумел отговорить его от этого решения, поступать так было бы неразумно. Крыса нельзя было оставлять в живых после того, что он натворил; с этим согласился бы всякий.

Принятие решения командира дало Миколе странное ощущение покоя и собранности. Раз уж он не мог изменить приговор, вынесенный Волкораму, он хотя бы попробует изменить то, как и кем он будет приведён в исполнение…

— Я понимаю, командир, — сказал он с обретённой решимостью. — Законы войска лорда Уртблада гласят, что всякий, кто совершит деяние вроде Волкорамова, должен за это умереть, и я не могу пойти против этого. Но, если позволите, я хотел бы обратиться с одной последней просьбой…

— Говори.

— Что ж, командир… если Волкораму суждено умереть сегодня ночью, я хочу быть тем, кто приведёт этот приговор в исполнение.

Все собравшиеся выказали своё удивление.

— Ты? — спросил Махус. — Почему?

Помедлив, чтобы подобрать нужные слова, Микола наконец произнёс:

— Знаю, ты уже поручил это Толару, но, по-моему, вместо него это следует сделать мне. Раз уж именно я нёс ответственность за Волкорама до недавних пор, и ты считаешь меня отчасти виновным в его недавних деяниях, то мне и следует «прибрать за собой», как ты мог бы выразиться. Пусть это будет частью моего покаяния за мои провалы: оборвать жизнь того зверя, которого я не сумел спасти.

И ещё потому, что… знаю, тебе это может показаться странным, но я счёл бы это последним проявлением сострадания. Я позабочусь, чтобы его смерть была как можно более быстрой и безболезненной. Ибо, зная, что вы все сейчас к нему чувствуете, я не уверен, что доверил бы вам сделать его смерть хоть сколько-нибудь легче, чем необходимо. А если в последние свои мгновения в этом мире он будет в присутствии того, кому доверял… что ж, это, быть может, немного ему облегчит.

Мина ощетинилась.

— А можно ли доверять тебе, что ты вообще приведёшь приговор в исполнение?

Микола решительно кивнул.

— Да, миледи. Ибо это будет моим клятвенным долгом, а от него я не уклонюсь.

— Этот крыс не заслуживает лёгкой смерти, — отрезала Мина.

Махус прибавил и свой голос к спору.

— Учти также, Микола: если лисом, что убьёт Волкорама, окажется тот, кому он доверял и к кому был близок, это может сделать всё для него ещё хуже.

— На этот риск я готов пойти, командир.

Подавшись вперёд, в разговор вмешался Толар.

— Ты ведь прежде никого не казнил, верно?

Это и в самом деле было так.

— Нет. Не казнил. Но я видел довольно казней, что вершили вы, чтобы точно знать, как это делается, так что я сумею сделать это быстро и чисто — или хотя бы настолько чисто, насколько подобное вообще может быть сделано.

Микола взглянул на Мину, на сей раз даже не пытаясь скрыть свою враждебность.

— К тому же, если я и вправду столь слабосердечен и мягок ко злым созданиям, как утверждают иные, то, быть может, самое время мне закалиться, совершив свою первую казнь…

Мина смерила его взглядом, строгим и полным сомнения, но придержала язык. Повернувшись обратно к Махусу, Микола ждал ответа своего капитана.

Махус долгие мгновения глядел на него, и лицо его было непроницаемым. После того, что показалось вечностью, он наконец дал свой ответ.

— Хорошо, Микола. Раз уж это столько для тебя значит, я сделаю тебе эту уступку. Убьёшь Волкорама ты.

Микола понуро поклонился.

— Благодарю, командир.

— Как я и сказал, — продолжал Махус, — это должно быть сделано через час после полуночи. Тебя это устраивает?

Коротконогий лис обдумал это.

— Если ты не против, командир, я хотел бы сделать это примерно на час раньше. Я предпочёл бы покончить с этим как можно скорее. К тому времени и без того будет более чем темно, и все обитатели аббатства должны уже крепко спать. Я даже смогу позаботиться о погребении Волкорама, и тогда со всем этим тягостным делом будет покончено.

— Да, это представляется разумным, — ответил предводитель меченосцев. — Я вышлю Толара вскоре после полуночи, чтобы убедиться, что всё прошло как надо. — Подступив ближе к Миколе, Махус принял вид торжественный и испытующий. — Помнишь тот вопрос, что я задал тебе, когда мы были у реки Мшистой? О том, уверен ли ты, что Волкорам будет вести себя пристойно во время пребывания в Рэдволле? Я поминаю об этом сейчас не в укор, ведь после того произошло то, чего никто не мог предвидеть, но могу ли я доверять тебе, что ты поступишь как должно и оборвёшь жизнь Волкорама сам?

— Ты слышал, что я сказал леди Мине, командир. Раз уж я не сдержал последнего обещания, на сей раз я тебя не разочарую.

Махус кивнул и отступил, по-видимому, удовлетворённый этим искренним заверением.

— Хорошо. Тебе нужно будет выйти из аббатства перед самой полуночью, так что у тебя есть ещё несколько часов на подготовку. Я позабочусь, чтобы в эту ночь на южных валах стояли в дозоре одни мои лисы, дабы рэдволльцы не задавали неловких вопросов. Выйти тебе, пожалуй, следует через восточные настенные ворота и сделать небольшой крюк через лес, чтобы Волкорам не увидел, как ты подходишь, прежде чем ты сам того пожелаешь. Если его уже убили товарищи — сразу возвращайся и доложи мне. В противном случае предоставляю тебе сделать то, что должно. Через час я вышлю Толара удостовериться, что всё прошло как надо.

— Да, звучит подходяще…

— Хорошо. Думаю, на сейчас это всё, — объявил капитан лисов-мечников всем присутствующим. — Позднее этой ночью Микола исполнит этот скорбный долг, а завтра мы обсудим, что нам делать со Смоллертом.

Собрание разошлось, и Мина, уходя, бросила на Миколу холодный взгляд. Махус двинулся было за ней, но затем помедлил и повернулся обратно к своему хромому подчинённому. Осанка и лицо Меченосца смягчились, едва они остались одни.

— Микола, мне жаль, что всё должно кончиться именно так, — сказал он со вздохом. — Я знаю как много значило для тебя попытаться его исправить. Я не меньше твоего желал бы, чтобы всё сложилось иначе. Но нам приходится исходить из того, как дела обстоят на самом деле, а не из того, какими мы хотели бы их видеть. Просто сделай нынче ночью то, на что ты сам вызвался, а затем постарайся оставить этот тягостный случай позади.

Микола едва заметно кивнул на удивительно мягкие слова своего капитана, не найдя, что прибавить от себя. А затем Махус ушёл, и Микола остался один — готовиться телом и духом к тому, что ему предстояло сделать через несколько часов.

С наступлением полуночи жизнь Волкорама оборвётся… а вместе с ней оборвётся и важная пора в жизни самого Миколы…