Эффект Джесси (джен)

Я проснулся от того, что мне было жарко. Не просто тепло — именно жарко, как в сауне. Что-то тяжёлое придавило мою грудь, а по лицу скользило что-то пушистое и щекотное. Я открыл глаза и обнаружил, что Джесси лежит поперёк меня, раскинув лапы в стороны, а её хвост накрыл мой нос, как тёплый шарф. Она дышала глубоко и размеренно, и с каждым выдохом её шерсть колыхалась, задевая мои щёки.

Было воскресенье. Я понял это по особенной тишине за окном — той самой, которая бывает только в выходной, когда город ещё не проснулся, а спешить некуда. Будильник молчал, и я позволил себе лежать, не двигаясь, боясь разрушить этот странный, хрупкий момент.

Она всё-таки почувствовала, что я не сплю. Уши её дёрнулись, потом приоткрылся один глаз.

— Ты дышишь громко, — пробормотала она, не меняя позы.

— Это ты лежишь на мне, — заметил я. — Конечно, я дышу громко.

— Мне удобно.

— Мне нет.

Она фыркнула, но не сдвинулась ни на сантиметр. Потом, словно сжалившись, перекатилась набок, освобождая мою грудь. Я наконец смог вдохнуть полной грудью.

— Сегодня не идёшь? — спросила она, глядя на меня снизу вверх.

— Нет. Сегодня выходной.

— Выходной, — повторила она, растягивая слово, как конфету. — Это значит, ты дома?

— Значит, дома.

Её хвост довольно стукнул по одеялу.

— Тогда завтрак, — заявила она. — Я хочу есть.

— Ты вчера съела полпиццы и курицу.

— Это было вчера.

Я вздохнул, но поднялся. Тело ломило — сказалась ночёвка на краю кровати. Джесси, занявшая большую часть матраса, смотрела на меня с таким видом, будто это я вторгся в её пространство, а не наоборот.

На кухне я приготовил яичницу, поджарил хлеб, налил себе кофе. Джесси сидела на стуле, положив морду на сложенные лапы, и следила за каждым моим движением. Когда я поставил перед ней тарелку, она с сомнением понюхала еду.

— Это что? — спросила она.

— Яйца. Вкусно. Полезно.

Она лизнула. Потом ещё раз. Потом, осмелев, впилась зубами в кусок хлеба.

— Хлеб вкусный, — признала она с набитым ртом. — Яйца — так себе.

— Ешь, что дают.

— Ты злой.

— Я не злой. Я реалистичный.

Она фыркнула и продолжила жевать. Я смотрел, как она ест, и в голове снова начали роиться мысли. Что мы будем делать дальше? Сколько это продлится? Как скрывать её от внешнего мира? Вопросы множились, как тараканы, но ни один не имел внятного ответа.

— Николас, — позвала она, оторвав меня от размышлений.

— Что?

— Давай не будем сегодня думать о плохом.

Я удивлённо посмотрел на неё.

— Откуда ты знаешь, о чём я думаю?

— У тебя лицо становится такое. Хмурое. И пахнет тревогой.

— Тревога имеет запах?

— Конечно. Всё имеет запах. А у тебя — тревоги. Мне не нравится.

Она облизнулась и подвинула пустую тарелку ко мне, явно намекая на добавку. Я поднялся, положил ей ещё яичницы и сел обратно.

— Хорошо, — сказал я. — Не будем думать о плохом.

— Поклянись.

— Что?

— Поклянись, что не будешь хмуриться.

— Это как-то по-детски.

— Поклянись.

Я поднял правую руку.

— Клянусь. Сегодня не хмурюсь.

Она удовлетворённо кивнула и вернулась к еде. Я почувствовал, как уголки губ сами ползут вверх. Она умела выбивать из меня эту хмурость, даже когда я не хотел.

После завтрака я решил, что пора бы придумать, чем занять этот день. Обычно в выходные я валялся на диване, смотрел сериалы, ел доставку и откладывал все дела на потом. Но теперь у меня была Джесси, которой было скучно. И скучающая антропоморфная кошка в замкнутой квартире — это рецепт катастрофы.

— Чем хочешь заняться? — спросил я, убирая посуду.

Она сидела на подоконнике, глядя в окно. Хвост лениво свешивался вниз, кончик подрагивал. На ней всё ещё была моя фланелевая рубашка, которая теперь высохла и пахла шампунем.

— Смотреть, — ответила она.

— На что?

— На всё. Там птицы. И люди. И машины.

— Тебе не надоедает?

— Нет. Это как большой телевизор. Только живой.

Я подошёл и встал рядом. Она подвинулась, освобождая место, хотя подоконник был не настолько широк, чтобы мы поместились вдвоём. Я присел рядом, чувствуя, как её бедро прижимается к моему.

— Вон тот, — она указала когтем вниз. — С собакой. Он всегда проходит утром. Собака хочет писать, а он тянет её в другую сторону.

— Откуда ты знаешь, что всегда?

— Я видела много раз. Из окна. Ты же работаешь, а я смотрю.

Я представил, как она часами сидит на подоконнике, наблюдая за соседями, за прохожими, за жизнью, которая течёт мимо. Наверное, она знала о них больше, чем я.

— Тебе, наверное, одиноко, — тихо сказал я.

Она пожала плечами.

— Привыкаешь. Как ты.

— Что — как я?

— Ты тоже всё время один. Но ты не скулишь.

— Я не собака, чтобы скулить.

— Ну да. Ты молчишь. Но я чувствую, когда тебе одиноко. Ты садишься на диван, включаешь телевизор и смотришь в одну точку. Я тогда приходила и ложилась рядом.

Я вспомнил. Она действительно всегда появлялась, когда мне было хуже всего. Молча забиралась на колени, сворачивалась клубком, начинала мурчать. И становилось легче. Совсем чуть-чуть, но легче.

— Спасибо, — сказал я, не глядя на неё.

Она не ответила. Просто прижалась ко мне сильнее и продолжила смотреть в окно.

Мы провели так, наверное, час. Просто сидели, смотрели на улицу, молчали. Джесси иногда комментировала происходящее: «Опять этот голубь, он наглый», «У женщины пакет порвался, теперь её продукты на асфальте», «Ребёнок упал, но не плачет, смелый». Её наблюдения были наивными, но меткими, и я ловил себя на том, что улыбаюсь.

Потом ей надоело. Она спрыгнула с подоконника, потянулась всем телом, от кончиков лап до кончика хвоста, и объявила:

— Хочу играть.

— Во что?

— Не знаю. Раньше ты кидал мне мышку. Или верёвку. Или свет.

— Свет?

— Ну, от телефона. Он бегал по стенам, а я ловила.

Я вспомнил. Лазерная указка, которая валялась где-то в ящике стола. Раньше Джесси носилась за ней по всей квартире, врезалась в мебель, падала, но неизменно возвращалась за новой порцией.

— Давай, — согласился я, направляясь в комнату.

Нашёл указку, вернулся. Джесси уже стояла в боевой позе, пригнувшись к полу, виляя задом. Я направил красную точку на стену.

И она сорвалась.

Это было... страшно и завораживающе одновременно. Она металась по комнате, прыгала, переворачивалась, пыталась поймать неуловимое пятнышко. Мебель стонала под её весом, стул опрокинулся, подушка слетела с дивана. Я едва успевал водить лучом, стараясь держать его подальше от хрупких вещей.

— Сюда! — кричал я, направляя точку на пол. — Нет, туда не надо! Там лампа! Джесси!

Но она ничего не слышала. В ней проснулся инстинкт охотника, и этот охотник сметал всё на своём пути. В какой-то момент она прыгнула на диван, оттолкнулась от спинки и влетела в книжную полку. Книги посыпались дождём.

— Стоп! — закричал я, выключая указку. — Всё! Хватит!

Джесси замерла посреди комнаты, тяжело дыша. Глаза её горели, хвост хлестал по ногам. Она огляделась, словно только сейчас увидела масштаб разрушений.

— Упс, — сказала она, но в голосе её не было ни капли раскаяния. Только азарт и лёгкое разочарование, что игра закончилась.

— Ты разнесла полкомнаты, — констатировал я, поднимая опрокинутый стул.

— Это было весело.

— Весело?! Я чуть не поседел!

— Ты слишком боишься, — она подошла ко мне, обнюхала указку в моей руке. — Давай ещё. Только медленнее.

— Нет. Никаких «ещё». Игра окончена.

Она надулась. Ну, насколько кошка может надуться — уши опустились, хвост обвился вокруг ног, взгляд стал обиженным.

— Ты скучный, — заявила она.

— А ты — разрушитель.

— Я охотник.

— Охотник должен быть аккуратным.

— Охотник должен ловить добычу.

Я вздохнул и начал собирать книги. Джесси, немного помявшись, тоже принялась помогать — поднимала тома лапами и складывала в неровную стопку. Я заметил, что она не роняет, а бережно опускает каждую, будто гордясь своей ловкостью.

— Прости, — буркнула она, не глядя на меня. — Я не хотела ломать.

— Я знаю.

— Но точка... она была прямо там. Я не могла не прыгнуть.

— Понимаю.

Она подняла на меня глаза.

— Правда?

— Правда. Инстинкты — это сильнее нас.

Она улыбнулась. По-своему, едва заметно, одними глазами. И от этой улыбки у меня внутри что-то перевернулось.

Остаток дня мы провели спокойно. Я достал старую коробку с DVD-дисками, и мы выбрали какой-то фильм про природу. Джесси устроилась на диване, положив голову мне на колени, и смотрела, изредка вставляя комментарии про неправильную тактику охоты у героев фильма. Я рассеянно гладил её по голове, между ушами, и чувствовал, как напряжение уходит из тела.

— Николас, — тихо позвала она во время рекламы.

— М?

— А что будет дальше?

— В смысле?

— С нами. Завтра ты уйдёшь. Я останусь. И так будет всегда?

Я задумался. Честный ответ был — «не знаю». Но я не хотел её расстраивать.

— Я придумаю что-нибудь, — сказал я. — Обещаю.

Она повернула голову, заглядывая мне в лицо.

— Ты всегда так говоришь.

— Ну, значит, придумаю.

— Если не придумаешь, я что-нибудь придумаю сама, — она потянулась и зевнула. — Например, спрячусь в твоём рюкзаке.

— Ты не поместишься.

— Помещусь. Если очень захотеть.

Я рассмеялся, представив эту картину: моя огромная пушистая кошка торчит из рюкзака, который я тащу на спине, а прохожие делают вид, что не замечают.

— Это будет заметно, — сказал я.

— Зато я буду рядом.

Она закрыла глаза, и через минуту её дыхание снова стало ровным. Она уснула. А я сидел, перебирал её шерсть пальцами и думал, что, возможно, она права. Возможно, дело не в том, чтобы найти идеальное решение. А в том, чтобы быть рядом. Любым способом.

И где-то глубоко внутри, под слоем страха, сомнений и привычного пессимизма, шевельнулась мысль: а ведь я тоже хочу, чтобы она была рядом. Не потому, что она — всё, что у меня есть. А потому, что с ней — лучше. Даже если она разносит полки и ворует зубную пасту. Даже если весь мир считает, что этого не может быть.

Она была моей. А я — её.

И это, пожалуй, было единственное, в чём я больше не сомневался.