Эвелин (джен)

Орсон ненавидел свою работу. Нет, он скорее… Ненавидел свою работу, и точка! Особенно, когда приходилось действовать в одиночку. Когда невозможно ни с кем поделиться рассуждениями, ни просто рассказать, даже собственным подчиненным или командиру. А то, что случай с подменышем был именно таким, Орсон не сомневался с самого начала.

Отец — Темный лорд, мать — «сумасшедшая» Миранда, брат — Солнце Слизерина, да еще и подменили-то на кого — на Гарри Поттера! Выживание не гарантировано. Раскрытие имени — уже риск. От такого винегрета Орсон был готов на стенку лезть. Но пацан смотрел на него таким горящим, упертым взглядом, что пришлось отступить.

Орсон просидел весь вечер, всю ночь и все утро в архиве, но нашел-таки волшебника, который мог бы обеспечить подменышу хоть какие-то гарантии. Солвет Лестрейндж учился вместе с Томом Риддлом на одном курсе и факультете. Бывший Вальпургиевый рыцарь, отошедший от дел в пятидесятых. Пускай и родной дядя знаменитых, в плохом смысле, Родольфуса и Рабастана, сам в злонамеренных деяниях не замечен. Его сын спокойно отучился в Хогвартсе, внук — в Ильверморни. К тому же, на допросах восемьдесят первого — восемьдесят второго Солвет Лестрейндж не отрекался от своего Лорда Империусом, молчал — самое важное. Идеальнейшего кандидата не найти.

Конечно, ради встречи с ним Орсону пришлось взять отгул по наиглупейшей причине (как он мог приболеть, сам не понимал), а чтобы чем-то умаслить командира, рассказал про Тайную комнату.

Как только подменыш про нее заговорил, Орсон подобрался. Все в рассказе пацана слишком хорошо сходилось: яд урей — яд василиска, они же родственные виды; модифицированное зелье очищения — слезы феникса, тоже что-то по вдохновению придумано; василиск, утаскивающий учеников — объяснение народного волнения больше года назад. ДМП тогда почти приступили к работе, но к июню все слухи уже закончились, делопроизводство свернули. Значит, василиска подменыш убил именно тогда.

Конечно, он не сказал, кто еще был в Тайной комнате. Но можно позволить ему хранить парочку секретов.

Чтобы подтвердить свои догадки, Орсону пришлось разболтать про портрет Слизерина. И да, теперь тот был свято уверен: василиск существует (точнее существовал) наравне с вредным дедом в рамке без подписи.

Об остальном догадаться было несложно: вход в Тайную комнату известно где, скорее всего, на парселтанге; а Дамблдор, милый дедушка, решил опять ничего не предпринимать. Точнее, он-то как раз много чего предпринял, но точно не в пользу собственных подопечных и «Гарри Поттера».

Оставалось только дождаться отчета Аберс о родственниках-магглах и визита ДМП в туалет для девочек на втором этаже Хогвартса (что, по горящим глазам командира, произойдет в ближайшие две недели, может, меньше) — дело в шляпе! Точнее, только после этого станет понятен весь масштаб надвигающейся катастрофы.

Поэтому сейчас Орсон проводил время с пользой, пока еще есть возможность, в доме Солвета Лестрейнджа: ждал хозяина.

Эльф уже подал чай: белый с лепестками желтой астры — означающий, что гость неприятен, груб и нежеланен. Ох уж этот чайный язык аристократов. Такое дорогое удовольствие лишь для того, чтобы не произносить вслух просьбу покинуть дом. Заносчивее любых магглов.

В приемную (а Орсон не сомневался, что это именно она, а не гостевая) вошел мужчина среднего возраста с запавшими темными глазами и глубокими морщинами.

— Орсон Холл, полагаю? — Как будто хозяин дома может быть не в курсе собственных гостей. — Вы направили мне столь дерзкое письмо, что уж думал, вы желаете меня собственноручно заковать для Азкабана.

Орсон лишь усмехнулся. Он специально составил письмо так, чтобы заинтересовать Лестрейнджа, но при этом добиться скорейшей встречи. Хоть это и напоминало неприкрытые угрозы, результат того стоил. Через два часа после отправки письма он уже был здесь.

— Простите за столь дерзкие высказывания. Дело не требовало отлагательств и лишних ушей. — Вот что-что, а подлизываться к аристократии Орсон умел. Но сейчас решил изменить стратегию, сказать в лоб: — Пару дней назад Отделом Наследования был найден Эвелин Гонт.

Лестрейндж, было потянувшийся к чаю, остановился и выпрямился в кресле. Орсон внимательно наблюдал, как дрожь пробирает его собеседника, несмотря на внешнее безразличие.

— Пока о нем знают только несколько человек, включая меня, и я счёл нужным уведомить вас как ближайшего соратника и друга отца Эвелина.

Мужчина длительно смотрел на Орсона, словно пытаясь увидеть перед собой не человека, искренне наслаждающегося чайной экзотикой, а какого-то душегуба:

— Вы уверены, что этот ребенок — Эвелин Гонт?

— Без сомнений. Подтверждено Отделом Тайн.

Лестрейндж практически перестал скрывать волнение и дрожь в теле, переплел пальцы:

— Как? Когда?..

Орсон цокнул чашкой о блюдце:

— Давайте начнем с малого.

Лестрейндж вмиг нахмурился, его лицо исказилось, заскрипел зубами:

— Что вы хотите?

Орсон, вправду, обожал аристократов и их особый дипломатический язык, способный выражать угрозы одними намеками. Но сейчас все-таки стоило отказаться от его любимой игры: дело слишком серьезное для шуток.

— Защиту для Эвелина Гонта. Невозможно сохранить тайну, если о ней знает больше одного человека. Пускай юноше уже четырнадцать, он еще ребенок. Неважно, сменит он имя или нет — его настоящее обязательно просочится. И вы, мистер Лестрейндж, как никто иной, знаете, чем это может грозить.

Что Пожиратели смерти, что Вальпургиевы рыцари не были едины. Это стало особенно понятно в последние два года войны, когда так называемые «приспешники Темного лорда» творили, что в голову взбредет, прикрываясь его именем.

Лестрейндж вернул себе хладнокровие:

— Вы просите слишком многого для защиты… «четырнадцатилетнего юноши». — Несомненно, он был прав.

Полное совершеннолетие наступает в семнадцать. Всего три года до… Орсон не знал, до чего. А Лестрейндж, хоть и явно был взволнован объявлением наследника Гонтов, но не настолько, чтобы бежать его спасать. Так что для Орсона пришло время сбрасывать главную бомбу:

— Все эти годы Эвелин Гонт рос под именем Гарри Поттер.

— Что?!

Такого оглушительного вопля он точно не ожидал и уж никак не мог его предсказать.

Лестрейндж же, выпустив пар, отбросил весь свой аристократизм и наконец-то по-человечески схватился за голову:

— Поттер — сын Тома? — его голос и взгляд дрожали.

— Их подменили: Гарри Поттера и Эвелина Гонта.

— Когда?

— Никто не знает. Министерский колдомедик подтвердил, что его знаменитый шрам — результат недоделанного темного ритуала. Вреда мальчику он не наносит, но и пользы не много. — Конечно, Орсон привирал. Шрам помогал подменышу восстанавливаться после отката Магии, а это очень даже польза! — Правда о своем имени была шоком и для самого Эвелина, так что нам пришлось поить его успокоительным, которое не сработало, и продержать под наблюдением некоторое время.

Орсон внимательно следил за мимикой Лестрейнджа и увидел лишь замешательство, опасение и мимолетную панику. Что ж, плохо.

Во многих старых семьях культивировалась врожденная невосприимчивость к тем или иным лекарствам, их составам и компонентам. Но Лестрейндж, который больше семи лет провел рядом с Темным лордом, запаниковал. Гонты, скорее всего, не обладали устойчивостью к успокоительным. Насчет Поттеров Орсон подумывал, что тоже вряд ли. Значит, с большой вероятностью, реакция подменыша на зелье приобретенная. Вкупе с навязанной врожденностью к собственному отцу и халтурным отношением к его жизни со стороны директора Хогвартса, картина вырисовывалась презабавнейшая. Только совсем не веселая и очень-преочень хлопотная. Орсон успокаивал себя тем, что все его рассуждения — только догадки. Без доказательств предъявлять их никому не собирался.

Сейчас Орсон думал лишь, спрашивать про парселтанг, которым подменыш владел, или нет. В конце концов, решил оставить столь щепетильную тему (с очень большим шансом змеязычие врожденное и досталось от отца) в покое. У них и так забот хватает.

Вот когда Лестрейндж заберет ребенка под свое крылышко, вот тогда Орсон расскажет все, что успел узнать: и про парселтанг, и про василиска, и про откат Магии — пока же рано. Очень рано.

Лестрейндж, кажется, отошел от первичного шока и собственных сумбурных мыслей:

— Я предоставлю Эвелину Гонту свою защиту, но не думайте, что усыновлю его. И не мешайте никому из доверенных мной людей мешать контактировать с ним.

Орсону потребовалось немного времени, чтобы понять сказанное, осознать и возликовать. Лестрейндж был готов на куда большее, чем Орсон планировал. Он рассчитывал через старого товарища Темного лорда припугнуть самых рьяных «приспешников» и закончить на этом. Но Лестрейндж!.. Этот великолепный Лестрейндж был готов обеспечить подменышу еще и политическую защиту! Да ради такого предложения можно было согласиться на любые условия. А уж допуск для общения — сущая ерунда! Хотя, конечно, смотря кто именно является «доверенным человеком».

* * *

Так что, осторожно (чтобы не спугнуть столь крупный улов) распрощавшись с Лестрейнджем и вверив ему контакты всех, кто уже замешан в деле подменыша, Орсон с легким сердцем вернулся в Министерство. Где тут же умудрился наткнуться на взбешенную Аберс.

— Ты же вроде приболел? — сказала она, едва выжимая улыбку.

— Мне предупредить твоего брата, чтоб подготовил боксерскую грушу?

Даже среди авроров ходили байки, насколько у Аберс великолепный апперкот. Конечно, против большинства волшебников, держащихся на дальней дистанции, он не работал, но есть некоторые… уверенные во вседозволенности — вот против них, зазнавшихся идиотов, апперкот был идеален и доставлял невероятное удовольствие всем участникам противостояния.

Орсон хмыкнул:

— Так что с магглами?

Аберс лишь сильнее нахмурилась:

— Права забрали, мальчик в пансионе. — Она глубоко задумалась: — Странная женщина… Отказаться отказалась, но… может и любила.

Орсон медленно кивнул: что-то такое он и предполагал. Подменыш не вырос в заботе, но вырос же! Орсон видел куда более жуткие проявления нелюбви.

— А как твои дела? — вздохнула Аберс.

— Неплохо. Даже очень.

— Отлично. Тогда… ждем завтра?

— Ждем, проявит ли себя идиотизм в следующий раз.

Орсон никак не мог оставить мысль, что все произошедшее походило на очень плохо рассказанный анекдот. Сначала Темный лорд с глупой анаграммой, потом василиск, убитый мечом из Распределяющей шляпы (конечно, это еще доказать надо), теперь они всерьез думают, что настоящего Гарри Поттера спрятали под именем Гарри Поттер. Кажется, мир медленно, но верно сходил с ума.

* * *

Сириус лежал на диване, уставившись в потолок, и крутил в руках письмо.

Прочитав его в первый раз, он разозлился, второй раз — недоумевал, третий — отрицал, сейчас — наверно, смирился. Внутри него еще клокотала ярость. Вот только на кого?

В коридоре раздались шаги:

— Ты готовил обед? Или мне стоит начать?

— Готовил, — бросил Сириус. — Вышло съедобно, на мой вкус.

Римус облегчённо вздохнул, вешая строгий, потрепанный временем пиджак на крючок:

— Значит, съедим.

В такие моменты Сириус ненавидел свое происхождение. В доме Блэков все делал Кикимер: готовил, стирал, убирал — бывший наследник древней чистокровной семьи оказался не способен даже на самые простые вещи. Поэтому, раз домовика у Римуса не имелось, по понятным причинам, а сам Сириус пребывал в бегах, чувствовал себя обузой.

Он не мог устроиться на работу, а Римус маялся на ситуативных заработках, где никто не спрашивал о случающихся отлучках. Денег, которын им лишь чудом удалось снять со счета Сириуса, пока ДМП и авроры не хватились, не хватало, чтобы покрыть все расходы. Но, с другой стороны, они ни разу не пожалели, что потратились на метлу для Гарри. Он был маленьким солнцем, лучиком надежды, что когда-нибудь весь ужас закончится и настанут спокойные, мирные времена. Но теперь Сириус боялся загадывать.

— Я же говорил, что напишет, — улыбнулся Римус, приметив письмо в чужих руках. — Гарри просто устал, вот и не стал писать сразу, а ты сразу распсиховался.

Сириус потер виски. Да, последнее время он нервничал. С последней записки Гарри прошло больше двух дней, а ответа все не было. Сириус воображал себе все более и более безумные теории, которые могли бы случиться с тем в Отделе Наследования, чем рьяно помотал нервы и Римусу. Но ни одна его сумасшедшая мысль не могла соревноваться с действительностью.

— Читай.

Сириус всунул другу письмо и пристально наблюдал, как его лицо белеет все сильнее.

— Как?.. — с отчаянием в голосе произнёс Римус. — Почему их вообще?.. — Он схватился за голову. — Как такое могло случиться? И когда?

Ответов ни у кого не было: ни у Сириуса, ни у Гарри, который оказался не Гарри, ни, видимо, даже у ДМП. Зато настоящего Гарри нашли — уже хоть что-то хорошее. Только вот… этот ребенок не тот, который кричал на Сириуса в Визжащей хижине, и не тот, который потом плакал, обнимая его.

Гарри… нет, этого мальчика звали Эвелин — проявил невероятно твердый и смелый характер, открыто признавшись Сириусу во всем. Даже в том, что мог, имел право изменить собственные воспоминания или просто никому ничего не рассказывать. Эвелин хотел, чтобы Сириус знал настоящего Гарри. Очень хотел. Даже если это приносило боль ему самому. Такое невозможно было не ценить.

Римус недоумевал:

— Как же? Он так похож на Джеймса!

Сириус припомнил:

— Его восьмиюродная кузина была один в один как его мама, только младше.

Чудеса родства! М-да, кузина Аннабель. Сириус ее хорошо помнил.

Она была невестой Джеймса до того, как он сбежал с Лили. Бедная девушка плакала навзрыд, когда узнала о тайно свершившейся свадьбе жениха. Видимо, она правда любила этого грубияна и хулигана, несмотря на то, сколько ей хамили прямо в лицо.

— А глаза! — Римус не унимался. — У него глаза Лили!

Клубок чувств, опутавший его по отношению к ней, был слишком сложен. Сириус до сих пор не понимал, была ли в нем любовь, дружба, благодарность или привязанность, но такие заявления друга его не удивляли.

— Может, дедушка Арчер? Отец леди Миранды, — продолжил думать Сириус. — Глаза у него точно были зелёные. Остальное — не уверен.

Когда он сбежал к Поттерам из родного дома, перезнакомился практически со всеми. Несмотря на громкое имя, семья была небольшая и отличалась поразительным, даже для волшебников, долголетием. Так что за одним столом с легкостью собирались прадеды и правнуки, а число «юродностей» уходило в какие-то совершенно немыслимые для Сириуса величины.

Леди Миранда и ее отец, Арчер Поттер, неизменно называемый «дедушкой», были как раз из таких. Последнего Сириус застал глубоко седым, но крепким волшебником с проницательным, мудрым взглядом, всегда слегка пугающим по непонятной причине. По слухам, Арчеру то ли подходила, то ли уже пошла третья сотня лет, поэтому его статус всеобщего «дедушки» даже не обсуждался. Но глаза, да, у него точно были зеленые.

Римус покачал головой:

— Хорошо. Что думаешь делать?

Сириус взвыл, уловив в фразе друга намек:

— Нет, Гарри я не брошу! Даже если он не Гарри. Мне все равно! — он замялся: — Конечно, Гарри нужно найти, нужно хотя бы встретиться с ним. Я не собираюсь халтурно исполнять свои обязанности! Просто… я не знаю как.

Римус улыбнулся:

— У меня есть мысль: давай пока попробуем оставить Гарри на Гарри. Он — пройдоха, справится.

Сириусу царапнуло слух:

— Ты явно выбрал не то слово, Римус.

— Я выбрал правильное. Я обучал его целый год и знаю, насколько Гарри хитрый. Он выкрутится. Самое важное — дать понять, что он не один, — он тяжело вздохнул, словно вспомнил что-то не самое приятное: — Для Гарри нет ничего хуже одиночества.

Сириус задумался:

— Конечно, я напишу ответ, — но его мысли неслись куда-то дальше.

К Гарри, нет, Эвелину, Сириус очень прикипел. Не только потому, что тот был игроком в квиддич и так походил на Джеймса: в нем было что-то по-настоящему чарующее, нежное, ранимое, наивное.

Точно, наивность! Хотя Римус утверждал, что Гарри хитрый, а сам Сириус видел его очень злым и серьезным, наивность характера никто не отменял. Мордред, точно таким же был Адриан, старший брат Гарри, Эвелина, как оказалось: злым, серьезным, даже опасным, но наивным и до одури простым.

Адриан был на два года младше Сириуса, в Хогвартс пошел на два года позже, но даже там умудрялся быть рядом с Джеймсом, своим далеким кузеном. И пускай в те годы четверка Мародеров творила, что только в голову взбредет, от преследующего взгляда младшего порой оторваться было невозможно.

Даже будучи на Слизерине, Адриан умудрялся поучать Джеймса. Пара слов, понятных только им, и Сохатый становился как шелковый. Конечно, в летние каникулы подтрунивать над Адрианом становилось куда более приятно, возвращали долг, так сказать, но… чем-то он пугал Сириуса. Чем-то тем же незримым, чем пугали и вызывали оторопь его мать и дед. И несмотря ни на что, Сириус уж точно не желал Адриану смерти, тем более такой! Тем более не желал, чтобы его младшего брата, которого он так ждал, подменили на Гарри.

— Как такое произошло? — Сириус начинал думать вслух: — Где был их отец?

Если матушку Гарри, Эвелина, Сириус хоть и видел нечасто, но был с ней знаком, то вот отец оставался фигурой загадочной.

Он знал, что чета Поттер-Гонтов жила где-то отдельно, но муж леди Миранды никогда в доме Поттеров не показывался. И имя — Марон Гонт.

Мордред, Сириус понятия не имел, что главный приспешник Того-Кого-Нельзя-Называть — муж леди Миранды и отец ее сыновей! Зато теперь стало понятно, почему отец, мать и ближайшая родня Джеймса были против его активности в Ордене Феникса — прямой раскол в семье. Но, с другой стороны, сами виноваты, что ничего не объяснили, предпочтя молчание.

В одном Сириус был уверен точно: имя Марон никогда не произносилось в доме Поттеров. Адриан говорил, что его отца зовут Элле, от леди Миранды так же звучало лишь «мой Элле», дедушка Арчер тоже все время подтрунивал именно на Элле. Не над Мароном — Элле. Может, все знали, чем этот «Элле» занимался, и так шифровались?

Сириус покачал головой. Нет, слишком большая глупость. Домашние прозвища были у многих. Даже сам Сириус в родных пенатах редко был Сириусом. Только когда мать злилась. А еще он не отошел от Азкабана, ему еще иногда слышался грохот волн, разбивающихся о стены темницы, шорох дементоров и стоны кого-то из соседней камеры.

Сириус признавал, что был не в очень хорошем состоянии. Гарри, то есть Эвелин, и Римус еще могли его терпеть, но будет ли терпеть настоящий Гарри? Сириус хотел показаться своему крестнику куда более приемлемым человеком. Сначала, наверное, стоило заняться собственным здоровьем. О чем он и решил написать Гарри в ответном письме.

* * *

Эвелин улыбался, читая письмо Сириуса. Радовало, что Бродяга не повесил нос.

Эвелин ждал от него что угодно: неверия, гнева, может быть, упреков, — но никак не твердых уверений в крепкой связи, собственной уверенности и надежды двигаться вперед. И даже плана! Эвелину было несложно взять на себя Гарри. Конечно же, если он не вырос вторым Малфоем. Еще одного павлина Эвелин не переживет.

Зато именно теперь стало понятно, что примерно произошло с настоящим Гарри. Послушав обитателей пансиона, Эвелин выяснил, что настоящий попал в этот дом: леди Серафина даже нашла документы от восемьдесят первого года на имя Гарри Поттера — и был усыновлен бездетной семьей волшебников. Мальчик вырос в тепле и заботе. Хотя, конечно, Эвелин собирался это проверить. И да, он собирался называть настоящего — Гарри.

Прошедшие два дня смазали впечатления от произошедшего. Да и кошмаром уже не казалось. Ну перепутали и перепутали, с кем не бывает? Конечно, стоило разобраться в произошедшем, но прошло уже тринадцать лет, мало кто согласится сотрудничать.

По факту в жизни Гарри (он еще иногда по старой памяти называл себя Гарри) ничего не поменялось. Наоборот, стало только лучше. Из школы его не исключили, родственников как не было, так и нет, работать в саду и на кухне не заставляют, еще и кормят от души, большая комната, где можно спокойно отоспаться на мягком матрасе, колдовать никто не запрещает — не жизнь, а рай. Для умалишенных.

Время от времени на Эвелина накатывали злость и обида, скребущие горло. Появлялось ощущение неправильности, что с ним что-то не так. Порой Эвелин ловил себя на зависти. Он прожил чужую жизнь под чужим именем с чужими людьми. Это он должен был попасть в пансион в восемьдесят первом, и это его должны были усыновить. Черт, Эвелин ненавидел себя за такие мысли.

Он многим по жизни завидовал: Дадли, что получал любовь своих родителей и был для них самым-самым, хотя еще тот дурак; Рону, что у него была такая большая и крепкая семья, даже со всеми их недостатками; Гермионе, что просто была его умнее и упорнее; просто волшебникам, что просто родились и жили в волшебном мире и считали его какой-то обыденностью. Теперь еще Гарри, настоящий Гарри.

Эвелин всеми силами пытался заглушить растущую внутри него ярость, боясь уподобиться… А собственно, кому? Ведь теперь даже Волдеморт оказался не таким уж и плохим. Нет, он несомненно был плохим. Он пятьдесят лет назад выпустил василиска и убил Миртл, потом еще кучу людей, оставил самому Эвелину этот дурацкий шрам, но ведь было еще что-то? Что-то, из-за чего Волдеморт пришел в дом Поттеров в восемьдесят первом, едва похоронив сына и жену. Любил ли он их? Любил ли он Эвелина?

Его мама занималась благотворительностью, построила этот пансион. Но, по словам Аберс и леди Серафины, прослыла равнодушной ведьмой, способной держать других в железных рукавицах. Какие отношения связывали ее с Волдемортом? Был ли их брак простой договоренностью, так принятой у аристократов, что в тринадцать лет подбирали своим сыновьям невест?

У Эвелина не было ответов, а он очень хотел знать. Настолько хотел, что готов был спрашивать у каждого встречного, и плевать, если бы его сочли за сумасшедшего! От таких мыслей просто разрывалась голова. Он уже пару раз разгромил комнату, вызвав удивленные и встревоженные возгласы Фиалки. Правильно Сириус писал: «надо что-то делать» — надо, только Гарри совершенно не знал, что именно.

В любом случае, долго подумать ему не дали. Леди Серафина постучала в дверь:

— Мистер Гонт, с вами хотят поговорить. Подойдите в малую гостиную.

Эвелин кое-как привел себя в порядок и спустился на два этажа вниз. Хоть пансион и был полупустым, его правила не нарушались: все воспитанники старше двенадцати лет обязаны жить на третьем этаже при наличии там комнат и за отсутствием медицинских показаний, требующих исключения физических нагрузок — устав Эвелин еще дочитывал. Писала-то его мама.

В большой мягкой гостиной с интерьером, которому тетя Петунья обзавидовалась бы, сидел мужчина возраста старше среднего с идеальной осанкой и невычурной, элегантной тростью.

Эвелин просто застыл на пороге, понятия не имея, как по этикету правильно обращаться к аристократу. Они в этом плане заносчивые? У него не с кем было сравнивать. Разве что старший Малфой. Там, конечно, отдельный случай, но, кажется, рамок внешнего приличия он не переступал.

Дилемма отпала сама собой, когда его позвали:

— Эвелин?

Пускай лицо мужчины ничего не выражало, руки, сжимающие трость, были слишком напряжены:

— Простите, сэр?..

— Солвет Лестрейндж. — Гарри чуть вздрогнул, услышав фамилию. — Зовите меня просто мистер Лестрейндж или мистер, как вам удобнее.

Эвелин сел на диван напротив, уверенный в своей защите. Леди Серафина вряд ли подпустила бы к нему неадекватного человека, да и Фиалку всегда можно было вызвать. Эльф на твоей стороне — отличное подспорье.

— Вам знакома моя фамилия? — продолжил Лестрейндж.

— Да.

— Сразу хочу обговорить: я никак не замешан в деяниях своих племянников и невестки. От дел я отошел давно, а с Томом… мы давно рассорились. Меня уведомили, что вы понимаете.

Эвелин тут же стал перебирать в голове кандидатов:

— Холл разболтал?

Больше некому: Саф, Парас сразу отпадали — уж больно напуганными выглядели, да и если бы были связаны с подобным, в Министерстве бы не работали; Аберс — возможно, но настоящие аристократы, как понял Эвелин из разговоров в Хогвартсе, ничего не делают впопыхах (в отличие от Малфоев), а она была с ним, так что тоже отпадает, остается только один.

— Да. — Что и ожидалось от слизеринца. — Он попросил меня предоставить вам защиту. — Эвелин удивился. — Среди Пожирателей остались буйные головы, способные возгрузить вас на знамя. Я возьму их на себя.

— Зачем вы это делаете? — Эвелин сжал кулаки на коленях. Ему редко кто предлагал что-то задаром.

— Скажу прямо. Я должен вашему отцу. А раз он недоступен, выплачиваю вам. Цена соизмерима.

Такое… он мог принять. Он прекрасно понимал, в любом сборище есть идиоты, а уж что среди Пожирателей, которых еще не посадили, уроды точно есть. И то, что они захотят использовать Эвелина, сына Волдеморта, очень вероятно. Так что защита Лестрейнджа его вполне устраивала. И радовало, что делает он все это не по доброте душевной. Нежностей с Пожирателем, пускай и бывшим, Гарри не пережил бы.

Лестрейндж громко вздохнул:

— Сразу после получения известия о гибели Адриана, вашего брата, и вашей пропаже, я приехал из Америки так быстро, как только смог. Но Миранда к тому времени уже была мертва, и после ее смерти…

Эвелин продолжил:

— Волдеморт окончательно сошел с ума? — о подобном можно было догадаться.

— С учетом его наследия — не удивительно. Знаете про него?

Гарри задумался. Что-то такое Волдеморт нес:

— Наследник Слизерина?

— Да, — тон Лестрейнджа был обманчиво мягкий, проверяющий. — Как узнали?

— Тайная комната? — неуверенно проговорил Эвелин.

— И с портретом разговаривали?

Значит, портрет Слизерина правда существует!

— Да как, я на Гриффиндоре! — буркнул Эвелин.

Лестрейндж кивнул:

— Адриан, насколько я слышал, не открывал Тайную комнату. Хотя от него этого многие ждали. Он был… весьма своеобразным юношей.

— Хоть кто-то догадался не доставлять другим проблем.

Эвелин почувствовал, как напряжение между ним и собеседником постепенно уходит.

— Как только вы пропали, вас начали искать. — Весь Эвелин стал слухом, только кулаки крепче сжал. — Ваши отец, мать, крестные родители. Даже после злополучного Самайна никто не остановил поиски. Сначала искали магией, позже — более классическими, даже маггловскими способами. В тот год, когда вам исполнилось бы одиннадцать, я проверил все колледжи востока, за Хогвартс отвечал другой человек…

— Почему меня не нашли? — вопрос сорвался неосознанно.

— Точную причину сообщить не могу. Ваш крестный отец был убит двумя годами позже вашей пропажи, крестная мать искала через связь с помощью ритуалов. Она уверяла, что стоило потянуть и связь истощалась, словно истертая нить. Она решила прекратить. Боялась своим усердием оборвать тонкую связь, которая хотя бы давала знать, что вы живы.

Эвелина всего трясло:

— Тогда подключили маггловские способы? — Лестрейндж кивнул.

Гарри дрожь пробирала. Его правда искали! У него была крестная! Она его искала! И пускай волшебные способы поиска оказались неудачными, прибегли к маггловским. А тут… даже сам Эвелин понимал, насколько они малоэффективны. Иначе не было бы столько людей, которых не могли найти десятилетиями. Существование Отдела Наследования с его строгим протоколом — буквально вытащили последнюю соломинку. Обижаться, что его нашли так поздно, смысла не было.

— Моя крестная, она жива?

— Ее зовут Евангелина Пембертон. Она — лучшая подруга вашей матери. Я с ними обеими, признаться, редко общался, но могу утверждать: они любили вас. — Лестрейндж посмотрел ему в глаза: — Я уже передал миссис Пембертон весь о вашем нахождении. Скоро она с вами свяжется.

Это… радовало!

— А можно еще вопрос?

— Спрашивайте.

— Вы говорите, что крестная чувствовала со мной связь. Я не понимаю.

Лестрейндж медленно кивнул, словно что-то про себя прикинул:

— Чем для вас являются крестные родители?

Эвелин не ожидал встречного вопроса.

— Не знаю.

В голове мелькал один из одноклассников с начальной школы, которого после уроков встречали сразу трое взрослых: две женщины и один мужчина. Потом из них приходила одна женщина, и одноклассник с радостью кидался в ее объятия, все крича: «Крестная приехала!»

Эвелин продолжил:

— Это просто традиция.

Которая даже не всегда выполнялась. У Дадли крестных не было.

Лестрейндж удовлетворенно улыбнулся:

— В какой-то мере вы правы, Эвелин. Старая традиция, редко исполняемая по всем правилам. Слово «крестные» волшебники позаимствовали у магглов еще в тринадцатом веке. До этого их звали младшими отцом и матерью, или же просто дядей и тетей, — рассказывал он не менее интересно, чем Гермиона. — Это связано с еще более старым обычаем побратимства и посестринства. В случае обоих, рода становились равными друг другу и считались связаными единой кровью, что включало в себя запреты на браки между этими семьями и любые иные обязанности одной крови. Из-за сложности ритуала побратимства к нему редко прибегали. Крестины имели тот же смысл, только с разницей в поколение, и были куда проще в исполнении. Но сейчас даже они — редкость. — От новой информации у Эвелина голова пухла. — Ваши крестины были проведены по всем правилам. Иного Том бы себе не позволил. Он был нервным, параноидальным перфекционистом. — Гарри прыснул от такой характеристики. — Потому ваша связь с крестной матерью, построенная по всем правилам, помогала нам определить, что вы живы.

Оказывается, все настолько серьезно. Хорошо, что Эвелин решил все-таки связаться с Гарри и уведомить о нем Сириуса.

Но также, Эвелина волновал один из самых простых вопросов:

— Есть ли что-то подобное между родителями и детьми?

Брови Лестрейнджа взметнулись вверх:

— Само собой разумеющееся! Один из Заветов Магии, иначе можно и откат схлопотать!

— А что такое откат и заветы?.. — Эвелин едва не сжался под удивленным взглядом собеседника.

— Не знаете столь элементарных вещей? — Он замотал головой. А Лестрейндж начал зачитывать новую лекцию: — Великая Магия требует от всех волшебников всего три правила: не убей ближнего, отца, сына, брата; не отрицай Магию; не вреди Миру — три Завета. Если нарушить их не сильно, будет боль, но можно восстановиться, если серьёзно — можно превратиться в сквиба.

Эвелин поджал губы. Он чувствовал боль каждый раз, когда сталкивался с Волдемортом. Особенно в Тайной комнате. То ли яд василиска, то ли… откат.

Лестрейндж тут же заметил его смятение:

— Вас беспокоит шрам?

— Да.

— Могу посмотреть?

Он позволил чужому человеку приблизиться (несмотря на страх) и коснуться его лба. Он услышал непонятные слова, больше напоминающие народные песнопения. После чего Лестрейндж спокойно вернулся на свой диван. Выглядел так, словно с его плеч гора свалилась:

— Боль — просто боль, Эвелин.

Кажется, этот человек боялся, что Волдеморт нанесет ему вред.

— Но вы знаете, что это? — спросил Эвелин, указывая на шрам.

— Об этом не принято говорить вслух. — Оставалось только кивнуть. Что-то подобное можно было предположить. — В любом случае, не забывайте, что можете спрашивать меня о чем угодно. Я отвечу в меру своих познаний.

— Спасибо, что вообще рассказали. А то у Дамблдора то чай с конфетами, то шарады.

Лестрейндж улыбнулся и вздохнул:

— Знаю, намучались.

Эвелин потер шрам, который опять слегка покалывало, как и весь прошедший год:

— Вы не рассчитываете на возвращение Волдеморта?

Лестрейндж усмехнулся:

— Да откуда! Вряд ли он еще жив. После такого не выживают.

— Мне сказали, что он в Азкабане.

Лестрейндж уставился на него, выпучив глаза:

— Что?

— Начальник Отдела Семьи и Брака сказала, что Марон Гонт в Азкабане.

— Я вас понял, — его руки снова задрожали. — Спасибо, что поделились.

— Нет, ничего такого! Я просто хочу знать…

— Ответы нужны нам всем, Эвелин.