Всё по плану | All According to Plan (джен)

В другой вселенной, тридцать лет назад...

* * *

Случались минуты, когда Арктурус ощущал всю тяжесть своего девяноста одного года. На этой проклятой неделе такие минуты следовали одна за другой.

Однажды утром он сидел у себя в кабинете, позволив себе редкую передышку за чтением, не имевшим прямого отношения к текущим делам. История становления современной магической Персии — занимательная, но в остальном бесполезная книга; на подобные увлечения у него редко находилось время. Эльфы знали, что за таким занятием его беспокоить не следует, поэтому он немало удивился, когда ему доложили, что одной из его подопечных срочно требуется с ним поговорить.

О юной Андромеде он, разумеется, знал — как и обо всех детях своего Дома, в жизни каждого из которых принимал какое-то, обычно небольшое, участие. Впрочем, сказать, что он хорошо её знает, Арктурус не мог. Она была второй дочерью этого идиота Сигнуса и, следовательно, младшей сестрой Беллатрисы. Не будь этого родства, он общался бы с девочкой ещё реже.

Пожалуй, никто из живущих не доставлял ему столько головной боли, сколько внук его младшего брата, носивший то же имя, что и дед. Он всегда был несносным, напыщенным засранцем — по правде говоря, Арктурус был невысокого мнения обо всех сыновьях своих братьев, да и внуки оказались ничуть не лучше, — однако за последние несколько лет мнение Арктуруса о нём падало всё ниже. С тех самых пор, как Сигнус явился к нему с подозрениями, что Беллатриса сделала Выбор.

Уже одно это было бы достаточно ужасно, но приведённое им доказательство оказалось ещё страшнее: по словам Сигнуса, Беллатриса сбросила его Империус, словно никакого заклятия и не было. Его Империус — Силы небесные, Арктурус до сих пор не мог понять, как его внучатому племяннику, этому кретину, вообще пришло в голову, что применять Империус к собственной дочери хоть чем-то оправданно. А тот лишь отмахнулся, словно речь шла о пустяке, словно даже не понимал, чем Арктурус может быть недоволен!

Подробностей он знать не хотел и, откровенно говоря, испытал некоторое облегчение, когда Беллатриса, похоже, вовсе не захотела рассказывать, что именно её заставляли делать. (Чтобы толкнуть Беллатрису в объятия Раздора, хватило одного лишь частого применения Империуса; именно на этом она и сосредоточилась.) Во время их… переговоров единственной настоящей уступкой, которой Беллатриса от него добивалась — помимо, разумеется, обещания не изгонять её из Дома и не вмешиваться в её вражду с Сигнусом, — была помощь в защите Андромеды от отца. Учитывая, что тот, по всей видимости, считал вполне допустимым регулярно наказывать старшую дочь каким-то способом, требовавшим применения к ней Империуса, просьба представлялась более чем разумной. Поселить у них Вальбургу, чтобы та встала между отцом и дочерьми, казалось самым очевидным и удобным решением.

К тому же это избавляло его от необходимости вмешиваться лично. Подробностей он знать не хотел. Очень не хотел.

Кое-что за эти годы до него всё же доходило. Но он старался, насколько мог, закрывать глаза на то, что, по его подозрениям, творилось в том доме. Как бы ему ни хотелось иного, по-настоящему решить эту проблему он почти не мог, не привлекая внимания посторонних, а это породило бы слишком много неудобных вопросов: за последние два поколения на репутацию их Дома легло немало пятен, и ещё одного скандала он предпочёл бы избежать. Во всяком случае, Беллатриса, преображённая своей Покровительницей, с лихвой могла за себя постоять. Пока худшее из того, что позволяли себе Сигнус и Друэлла, доставалось ей, Арктурус был готов предоставить им разбираться самим. Вмешиваться он не хотел.

Он лишь надеялся, что, когда Беллатриса наконец убьёт его племянника-идиота, она сделает это тихо.

Помимо родства с Беллатрисой, Арктурусу мало что было известно об Андромеде. Через несколько дней она отправлялась в Хогвартс — это он знал, но что ещё? С большинством детей своего Дома он почти не общался. Откровенно говоря, ему было трудно заставить себя о них заботиться. Сил вникать в их жизнь у него попросту не оставалось, так что он и не пытался.

Впрочем, именно это и пробудило его интерес. За всю жизнь Андромеды они общались так мало, что едва ли она явилась бы к нему из-за пустяка. Нет, если девочка ухитрилась тайком ускользнуть от опекунов, чтобы поговорить с ним, он обязан хотя бы её выслушать.

Вид девочки, нерешительно вошедшей в кабинет, мгновенно заставил его насторожиться: потупленные, покрасневшие от слёз глаза, под ними тени от недосыпа, осунувшееся, слишком бледное юное лицо. Если Блэк, пусть даже одиннадцатилетняя, настолько явно выбита из колеи, ничего хорошего ждать не приходится. Разговор ему не понравится — это он понял уже сейчас.

Обменявшись положенными любезностями, девочка без особых затруднений устроилась в кресле напротив, чуть заметно ёрзая. Ей явно было не по себе — впрочем, неудивительно: Арктурус по пальцам одной руки мог пересчитать, сколько раз они разговаривали напрямую. Когда она не заговорила сразу, он подтолкнул её к делу. (В конце концов, у него сегодня были и другие заботы.) — О чём именно ты хотела со мной поговорить, Андромеда?

Девочка слегка вздрогнула, на миг вскинула на него глаза и вновь уставилась себе на колени. Пальцы то сжимали, то отпускали ткань мантии. Странно: он смутно помнил слова Вальбурги о том, что Андромеда вполне успешно усваивает уроки хороших манер и к Хогвартсу готова более чем достаточно. Должно быть, она совсем не в своей тарелке, раз так ёрзает. — Это насчёт Беллы.

Арктурус удержался от гримасы: ну разумеется, чего ещё было ждать. Голосом, отяжелевшим от усталости, он спросил: — Что она натворила на этот раз?

— Белла ничего не натворила! — Он вздрогнул, поражённый внезапной горячностью в её детском голосе. Через секунду Андромеда словно спохватилась, и сердитое выражение вмиг исчезло с её напряжённого лица. — Я не… Простите, я не хотела… Простите.

Обычно он, пожалуй, отчитал бы её за подобную несдержанность. Но теперь он начинал не на шутку тревожиться. — Неважно. Что случилось?

— Я думаю… — Девочка медленно, глубоко вдохнула через нос, но, несмотря на все отчаянные попытки взять себя в руки, выдох вышел слегка дрожащим. — Она исчезла. Я думаю… думаю, он её убил. Отец.

По его позвоночнику поползли первые струйки леденящего ужаса, но, даже когда смысл этих слов до него дошёл, он не смог по-настоящему удивиться. Арктурус уже не верил, что Сигнус способен его удивить. — Откуда ты знаешь? Ты сама это видела? Может, она просто где-то в другом месте? С девочкой Забини, например.

На её лице вновь появилась тень прежнего взгляда — не столько гневного, сколько исполненного решимости. — Нет, она бы не ушла. Она обещала, что не оставит меня с ними. Она обещала.

Арктурус сомневался, что слово Блэка, посвятившего себя Хаосу, вообще что-нибудь значит, но всё же не мог поверить, будто Андромеда ошибалась. Насколько он мог судить, Андромеда была единственным существом на свете, о котором Беллатриса по-настоящему ещё заботилась, — привязанность к младшей сестре, казалось, была последним клочком прежней человечности, который Эрида ей оставила. Во всём остальном Арктурусу было бы трудно поверить Беллатрисе на слово, но если она обещала Андромеде, что не бросит её на милость родителей, он ей верил.

А то, что она исчезла всего за несколько дней до начала нового семестра в Хогвартсе… Что ж, время для этого было подозрительным само по себе.

Арктурус медленно проговорил: — Когда ты видела её в последний раз?

Девочка снова заёрзала, избегая его взгляда.

— Андромеда?

Она слегка вздрогнула, съёжилась и почти виновато взглянула на него. — Э-э… на Ламмас?

Арктурус нахмурился, и от этого выражения девочка ещё глубже вжалась в кресло. — Ламмас был почти месяц назад.

— Я не была уверена, что вообще что-то случилось! — Её голос снова зазвучал громко, оборонительно, но всего через несколько слов опять дрогнул, ослабев под натиском слёз, выступивших у неё на глазах. — Я думала, она просто ненадолго ушла, отправилась к Зи, вместе с Мунро, или… занимается там своими делами. Я не придавала этому значения, она иногда надолго исчезает, я просто думала… Но она не вернулась! Я ждала и ждала, а она не возвращалась, и мне страшно, и я спросила отца, и… — Девочка осеклась, болезненно поморщившись.

— Что он сказал?

— Я… не помню, если честно. Это неважно. — Словно сама того не замечая, Андромеда подтянула ноги на кресло и обхватила колени руками. Обычно он сделал бы ей замечание за такое, но… — Он не признался, если ты об этом спрашиваешь.

В животе у него зародилось слабое напряжение — пока лишь подозрение. — Что он сделал с тобой, когда ты спросила?

Взгляд девочки метнулся в сторону и остановился на едва тлеющем очаге. — Ничего плохого, — пробормотала она; голос стал таким тонким и тихим, что он едва её расслышал. — Не то что с Беллой.

Он не успел сдержать нахмурившийся взгляд. Пожалуй, почти что угодно можно было бы счесть «ничем плохим», если мерить по тому, как Сигнус обращался с Беллой. Какая-то его часть не хотела спрашивать — он действительно не желал знать подробностей. Но если Андромеда была права, если случилось худшее, он должен был расспросить её гораздо раньше. — Что он с ней делает?

Потребовалось немного убеждений, но в конце концов Андромеда рассказала ему всё — всё, что ей было известно.

А известно ей было гораздо, гораздо больше, чем следовало.

* * *

Арктурус прожил столько, что порой казалось — целую вечность, и время давно уже перестало быть к нему благосклонным. Здоровый волшебник в его возрасте мог рассчитывать ещё по меньшей мере на полсотни лет — а если повезёт, то и на целую сотню с лишним, — но Арктурус сомневался, что протянет хотя бы близко к этому сроку. Просто продолжать жить, день за днём, день за днём, было нескончаемым бременем; за десятилетия оно ничуть не стало легче, и ничто не предвещало облегчения впредь. Порой — чаще, чем хотелось бы, — даже на то, чтобы заставить себя утром встать с постели, уходила уйма сил.

Однажды, он знал, воли на это попросту не найдётся. И на том всё закончится.

Поэтому было даже приятно убедиться, что он ещё способен застать врасплох человека вдвое моложе себя.

Сигнус ворвался в кабинет Арктуруса; лицо его, как всегда, осунулось от угрюмой злости. Внук его брата и глазом моргнуть не успел, как палочка, кувыркаясь в воздухе, перелетела через комнату в руку Арктуруса; ещё несколько быстрых чар связали ему запястья, втиснули в кресло по другую сторону стола и намертво к нему приклеили. Разумеется, без возмущённых воплей не обошлось: Сигнус выкрикивал какие-то протесты, глаза его пылали яростью. Но Арктурус не слушал, а Сигнус почти сразу и сам осёкся.

Возможно, дело было в тяжёлом взгляде Арктуруса, но скорее — в том, что он собирался проделать с палочкой этого идиота. Она лежала у него на раскрытой ладони, а кончик его собственной палочки замер всего в дюйме от дерева. Сигнусу пришлось бы быть ещё большим идиотом, чем он был, чтобы не понять намёка.

Арктурус, блядь, не шутил.

— Где она? — спросил он тихо, ледяным шёпотом.

На лице Сигнуса на миг мелькнула презрительная усмешка; подавить её, судя по всему, стоило немалых усилий. — О чём ты?

— Беллатриса. Где она?

— Откуда мне знать, куда сбежало это исчадие ада?

С одной стороны, Арктурус не мог совсем уж с этим не согласиться: Беллатриса то вызывала смутную тревогу, то откровенно пугала — куда сильнее, чем полагалось ребёнку её лет. Но с другой — в том, какой выросла его старшая дочь, виноват был исключительно Сигнус. При всей тяжести его собственных прегрешений столь привычные ему нападки на неё отдавали вопиющим лицемерием. — Ты уверен, что хочешь вести этот разговор именно так, Сигнус? Предупреждаю: моё терпение уже опасно близко к пределу. Опасно, разумеется, для Сигнуса.

Губы Сигнуса презрительно скривились в ответ на эту более чем прозрачную угрозу. Всерьёз он её явно не воспринял. — Понятия не имею, о чём ты. Что бы она ни натворила, мне об этом ничего не известно. Я эту девчонку уже не помню сколько времени в глаза не видел.

— В том-то и дело: никто её не видел. — Безразличие на лице племянника-идиота лишь сильнее распаляло гнев Арктуруса; по венам ледяным потоком разливалась тёмная магия. — Неделю назад ко мне приходила Андромеда. Представь моё удивление, когда я узнал, что дочь моего Дома пропала. И что её нет уже несколько недель. А родители этого ребёнка так и не сочли нужным меня известить. Любопытно, не находишь?

Никто её не видел. Монро, Забини, Розье, Малфои, Нотты, Гринграссы, Ингхэмы, Паркинсоны, Крэббы, Скримджеры, Бёрки — и это далеко не все: я расспросил каждого, кто пришёл мне в голову. На всякий случай даже Поттеров и Боунсов. Но нет, никто.

Опасаясь худшего, я даже навёл справки в больнице Святого Мунго и в Министерстве. Ничего. Попросил кое-кого из своих знакомых по всей Европе разузнать о ней. Ничего. Вчера получил письмо от профессора Слизнорта: он спрашивает, где она, — как мне сообщили, в Хогвартсе она не появилась. Но ответить ему мне было нечего. Никто её не видел. Уже больше месяца. Никто. Даже эльфы не могут её найти. Для магии Рода она больше не существует.

Ты случайно ничего об этом не знаешь?

Сигнусу хватило наглости изобразить удивление, чуть ли не обиду. — Думаешь, я как-то к этому причастен? Если это маленькое чудовище решило сбежать, не вижу, с какой стати это моя забота.

Арктурус осторожно положил палочку племянника на стол и протяжно вздохнул. — Круцио.

Через несколько секунд он снял проклятие — причинить Сигнусу ещё больший вред означало бы лишь добиться обратного эффекта. К тому же его вопли уже начинали раскалывать Арктурусу голову. Сигнус остался хватать ртом воздух и содрогаться; удерживающее заклинание, скорее всего, было единственной причиной, по которой он не вывалился из кресла бескостной грудой. Даже столь недолгое воздействие заставило его покраснеть и покрыться потом; дыхание было прерывистым и хриплым.

— В общем и целом, — произнёс Арктурус ровным, негромким голосом, — меня мало касается, что происходит внутри нашего Дома. У меня и без того хватает обязанностей, чтобы ещё лично управляться с делами каждого семейства Блэков. Я не считал нужным вмешиваться. «В конце концов, — думал я, — вы вполне способны сами разобраться с делами собственных семей. Когда-то вы все были детьми, у всех были родители. С понятием вы знакомы. Ума вам должно хватить, чтобы самостоятельно решать возникающие проблемы».

Очевидно, я ошибался.

— Девочка… — его племянник с трудом выдавил из себя густой кашель, из-за чего мокрота отлипла и прочистила ему забитое криками горло. — Я сделал всё, что должен был, чтобы…

— Круцио. Сняв проклятие, он ненадолго замолчал, дожидаясь, пока Сигнус достаточно придёт в себя, чтобы его услышать. — Не лги мне. Беллатриса всегда была своевольным ребёнком, да, но в этом нет ничего необычного — она Блэк, чего ты ожидал? Дисциплина необходима, чтобы поддерживать хотя бы минимальные приличия, да, но ничто — ничто — из того, на что она была способна, не могло оправдать твою реакцию.

У Андромеды таких ужасных историй набралось бы на добрый десяток, но одна особенно потрясла и привела его в ярость. Впервые за, как ему казалось, несколько десятилетий его захватило счастливое воспоминание — поблекшее от времени и трагедий, но всё же счастливое. Доре было двенадцать, и это была её первая ночь после возвращения с первого курса в Хогвартсе. Она была смышлёным, одарённым и восторженным ребёнком. Она взахлёб рассказывала о своих однокурсниках и преподавателях, перешёптываясь и хихикая над их менее достойными приключениями, а потом вытаскивала палочку и создавала иллюзии, чтобы позабавить Седху, которая тогда была едва ли старше младенца. Воодушевлённая, прекрасная и счастливая. Воспоминание было горько-сладким: он знал, чем всё закончится, но сладость от этого никуда не исчезала.

В первую ночь после возвращения Беллатрисы… Андромеда этого не видела — к тому времени она уже отлично научилась избегать отцовского гнева, — но слышала более чем достаточно.

Но Арктурус мог живо представить, как всё происходило. Он видел это так ясно, словно сам находился в комнате, — бесплотный наблюдатель, бессильный что-либо изменить. Только в картине, которую рисовало его обезумевшее от ярости сознание, насиловали не Беллатрису. Это была Дора. В ушах звенели её крики, её рыдания; на него смотрели её глаза, и обвиняющие слёзы вонзались в него, словно ножи.

Потому что он знал: это его вина. Он знал, что что-то не так, знал — но не хотел знать. Ему было недостаточно дела, он сделал недостаточно, а его мерзкий, идиотский племянник…

Арктурус не собирался снова применять Непростительное. Он даже не заметил, что сделал это, пока крики Сигнуса наконец не прорвались сквозь его ярость.

Ожидая, пока к племяннику вернётся хоть какое-то подобие разума, Арктурус отвернулся и безучастно уставился на собственную руку с палочкой. Даже когда приступ ярости прошёл, он всё ещё ощущал её — холодную, всепоглощающую; грудь словно сковало льдом, и ему казалось, что он едва может дышать. Её мощь почти подавляла, наполняя его знакомым головокружительным безумием — слишком знакомым. Тем самым, что когда-то подталкивало его к смертоносным действиям, неся за собой кровь и огонь.

Он забыл, каково это. Его сердце сгорело в нём так давно, что он забыл, что значит что-либо чувствовать. Он не был уверен, что ему это нравится.

Он и не подозревал, что помнит, как выглядела Дора.

Он не понимал. Просто не мог понять. То, на что Сигнус был готов пойти ради собственных детей, не имело никакого смысла. Просто никакого. Неудивительно, что Арктурус не замечал, что творилось в этом доме: он не мог даже представить подобное. Но сила его гнева, глубина собственной ненависти удивили его. Он вспомнил своих девочек с ясностью, которую считал давно утраченной, и понял, что представляет собой Сигнус, — и возненавидел его. Арктурус пылал этой ненавистью и был в нескольких дюймах от того, чтобы потерять контроль.

Последнего человека, которого Арктурус ненавидел почти столь же сильно, он настиг, прорезав кровавую полосу через охваченную войной страну, чтобы вырвать ему сердце — так же, как тот вырвал сердце у него самого, — и увидеть, как в его глазах рождается понимание: он совершил роковую ошибку и теперь умрёт из-за неё в мучениях. И увидеть, как этот свет угасает, а на плечи Арктуруса опускается леденящий покров утолённой мести.

Сигнусу следовало считать себя счастливчиком: старость всё же несколько его смягчила.

С огромным трудом Арктурус вернул себя в настоящий момент, всё ещё содрогаясь от отголосков ярости, давно уже утолённой. — Даже для нас существуют границы дозволенного. Люди разговаривают, уж это ты понимаешь. Обычная дисциплина, немного телесных наказаний — в этом нет ничего дурного. Но изнасилование собственных дочерей — вот об этом люди заговорят. Разумеется, не в лицо, но стоит Беллатрисе или Андромеде рассказать об этом кому-нибудь, и можешь быть уверен: все, кто имеет значение, узнают обо всём в течение недели. И это вредит нашей семье, Сигнус, то, что ты сделал. Не только твоим детям, но и нашему Дому в целом — возможно, гораздо сильнее, чем ты способен представить. С какой стати им иметь с нами дело, если мы так обращаемся с собственными детьми?

Допустим, я поверю тебе, что ты не имеешь отношения к исчезновению Беллатрисы — хотя, между прочим, я тебе не верю. Я услышал и увидел достаточно, чтобы прийти к выводу: в конце концов ты потерял контроль и избавился от неё. — Сигнус слабо запротестовал, но из его уст вырвался неразборчивый набор звуков, а Арктурус всё равно не собирался останавливаться, чтобы его выслушать. — Но в конечном счёте это не имеет значения. Даже если бы она всё ещё была жива, то, как ты с ней обошёлся, создало серьёзную угрозу. Уже само присутствие столь заметной позиции в Доме у ведьмы Блэков было бы достаточно скверно. Но то, что она могла бы правдиво рассказать о том, что значит — что на самом деле значит — быть ребёнком Дома Блэков… Она могла бы погубить нас, запятнать наш Дом скандалом на целое поколение — всего одним словом, сказанным не тому человеку. Но теперь, когда она мертва…

— Ты поставил под угрозу Древнейший Дом Блэков, Кигнус. И что мы делаем с угрозами для нашей семьи?

Ответом был лишь ещё один исполненный ужаса всхлип. Должно быть, он удерживал Круцио дольше, чем сам осознавал: Кигнус пребывал почти без сознания. Что ж, тем лучше.

— Но всё гораздо хуже. Боюсь, наши несчастья только начинаются. Изнасилование и убийство собственной дочери — уже достаточно скверно. Если кто-нибудь об этом узнает — а он ничуть не сомневался, что кто-нибудь узнает, особенно учитывая, что Беллатриса успела рассказать той девчонке Забини, — их семью отбросят на поколение-другое, но в конечном счёте Дом выживет. Ему самому, а вероятно, и его преемнику придётся немало потрудиться, чтобы восстановить их репутацию в глазах равных. Да и от прочих… проблемных элементов внутри собственной семьи стоило бы избавиться. Будет трудно, это займёт время, но они выживут.

Всё изменилось из-за того, кем была эта дочь, — теперь под угрозой оказалось само существование Дома.

Вот уже почти пятьсот лет Древнейший Дом Блэков поддерживал уникальные отношения с Тьмой. Насколько ему было известно, Завет, заключённый Ониксом и Мелой, не имел аналогов, а его предки все эти столетия сохраняли Их благосклонность и Их благословение. Его семья была тёмными магами среди тёмных магов — и обладала могуществом, которого не было у других. Слишком часто, чтобы списать это на случайность, обстоятельства складывались в их пользу. Бывали опасные моменты — Кромвель приняла противодействие Генри на свой счёт и сделала всё возможное, чтобы стереть Блэков с лица земли, — но из каждого столкновения и каждой трагедии они так или иначе выходили победителями. Нет, они добивались слишком многого, чтобы это можно было объяснить случайностью.

Но Беллатриса принесла клятву Эриде. Это… могло стать проблемой. Именно поэтому, когда он впервые узнал обо всём, то едва не изгнал Беллатрису из Дома. Даже по сравнению с другими Тёмными Силами Эрида была особенно… своенравной. И, что хуже, Она славилась собственническим отношением к своим посвящённым — и ревностью. Он лишь однажды говорил с Эридой, через Беллатрису, — и это был разговор, способный потрепать нервы, — и, если он не ошибался, Она весьма благоволила Беллатрисе (насколько вообще Силы были способны отдавать кому-то предпочтение). Будь это почти любая другая Сила, он не тревожился бы так сильно, но Эрида?.. От Неё вполне можно было ожидать гнева. За неисполнение долга перед Её любимицей Она вполне могла затаить обиду на весь их Дом.

Тут было не до шуток. Когда Эрида затаивала обиду, люди обычно умирали сотнями. Греки буквально писали трагедии о том, как Она начинала войны из-за мелких оскорблений.

Их Дом мог пережить скандал. А вот гнев Раздора — не факт.

— Сегодня ты не умрёшь, Кигнус. Его племянник, похоже, постепенно приходил в себя, и из его дрожащего горла вырвался всхлип, исполненный облегчения. — Как бы мне лично ни доставило это удовольствие, я обязан помнить о том, что отвечает интересам нашей семьи. Решать не мне.

Твоя судьба, племянник, принадлежит одной лишь Эризе.

Кигнус успел лишь на миг с ужасом взглянуть на Арктуруса, прежде чем в него угодило оглушающее заклинание.