Синяя сирень (джен)

— И подумать не мог, что в вас течёт польская кровь… — Патрик Морган с удивлением смотрел на мелькающий за окном пейзаж, пока машина неслась из Гурзуфа в Лавровое.

— Да, моя мама урождённая Марина Маржевская, — отозвалась Катя, не сводя глаз с серпантина. — Я даже состою в клубе «Польское общество в России».

— Неужели?

— И пару раз выступала на радио с критикой фильма «Тарас Бульба».

— О, это интригует. И что же вы в нём усмотрели? — Патрик повернулся к ней.

Катя помолчала секунду, будто решала, стоит ли вообще открывать эту дверь.

— Вопиющее несоответствие исторической правде, — сказала она наконец. — Ни за какую Русь и православную веру запорожцы не бились. Были реестровые казаки — на службе у польского короля, их вотчина Миргород и Полтава. А были вольные, дикие казаки Запорожья, мечтавшие о реестре, да не принимали их туда.

— То есть борьба за социальный статус, а не за веру?

— Именно. И Гоголь приукрасил казаков, превратил их в былинных богатырей. Но даже это не помогло. Едва примкнув к Русскому царству, запорожцы переметнулись под крыло турецкого султана. У нас все помнят Переяславскую раду, — фыркнула Катя, — а кто вспомнит, что вскоре они от России откололись? По Бахчисарайскому миру 1681 года османы добились, чтобы Запорожская Сечь стала буферной зоной между Русским царством и Крымским ханством.

Машина вышла из-за поворота, и на секунду в лобовое ударило море — ровное, слепящее.

— Вот это да, — присвистнул Патрик и тут же подкинул ей встречный мяч: — Но если верить вам, выходит, что миф о вольном казаке держится двести лет на пустом месте. Обычно мифы на пустом месте не держатся. Что там всё-таки было настоящего?

Катя на секунду задумалась. Дворники прошлись по стеклу, стирая пыль.

— Свобода, — сказала она. — Дикая степь, никакой власти, никакого государства над головой. Это само по себе что-то да значит. Другое дело, что за эту свободу они готовы были служить кому угодно.

— Гетман Дорошенко открыто ориентировался на Стамбул, — продолжила она. — Россия и Польша тогда сообща остановили османскую экспансию, заключив договор о вечном мире. А запорожцы Дорошенко воевали на стороне турок. Это, кстати, честнее описано у Пушкина в «Полтаве». Там прямо говорят: был бы жив Дорошенко, Украина не воевала бы на стороне Петра.

— Выходит, Пушкин честнее Гоголя?

— Безусловно! — с жаром ответила Катя. Потом вдруг сбавила тон и усмехнулась себе: — Хотя я сейчас спорю с человеком, который умер сто семьдесят лет назад и уже ничего не ответит. Нечестно.

— Зато я отвечу, — сказал Патрик. — Как же эти Тарасы и Остапы отблагодарили Русского царя?

И Катя с выражением прочла:

«Теперь бы грянуть нам войною

На ненавистную Москву!

Когда бы старый Дорошенко,

Иль Самойлович молодой…»

— Заметьте: Запорожскую Сечь ликвидировала не Польша, а Россия, — Катя включила поворотник. — До того они достали своими изменами. Императрица Елизавета назначила гетманом Кирилла Разумовского — брата своего фаворита. И что вы думаете? Он тоже бунт затеял.

— Неужели брат фаворита самой Елизаветы? — присвистнул Патрик.

— Именно. На Мазепе история не закончилась, — усмехнулась Катя. — Екатерина разгромила Сечь. А куда подались эти Тарасы и Остапы? К туркам. Основали Задунайскую Сечь. Есть даже опера Гулака-Артемовского «Запорожцы за Дунаем». Служили султану, воевали против России. Ирония судьбы.

Она припарковала машину у стоянки. Отсюда открывался вид на белоснежное здание центра.

— А вы говорите по-польски? — спросил Патрик, выходя.

— Немного. Понимаю многое, а говорить пока сложно. Учу слова, смотрю фильмы. Надеюсь когда-нибудь поехать в Польшу и свободно общаться с родственниками.

— А чем занимается ваш клуб?

— Доказываем, что история России и Польши — не только чёрные страницы, — охотно пояснила Катя. — Были трагические моменты, но было и немало светлого.

— И в чём «светлое»?

— Прежде всего многовековое культурное взаимопроникновение. Влияние польской культуры на русскую литературу, искусство, образование — колоссально. Симеон Полоцкий, наставник детей Алексея Михайловича, принёс в Москву западные образовательные традиции. Плеяда польских архитекторов создавала облик Петербурга. Первым высшим учебным заведением в России была не Московская, а Славяно-греко-латинская академия, основанная Симеоном Полоцким. Разве это не воплощение мирного сосуществования православия и католичества?

Патрик кивнул и ещё раз бросил мяч назад:

— А разделы Польши? Они как-то плохо ложатся в «светлое».

— Плохо, — согласилась Катя, не сбавляя шага. — Но даже здесь можно найти примеры компромисса. Великое княжество Литовское: славянская культура и язык процветали там наравне с польским. Совместная борьба с Османской экспансией, о которой мы говорили. Или Смутное время, когда польская шляхта предлагала польского королевича на русский престол. Были попытки создать общее государство. Другой вопрос, что трагические обстоятельства и амбиции отдельных личностей перевешивали здравый смысл.

Патрик задержал взгляд на массивной ограде с колючей проволокой. По периметру — контрольные пункты, за которыми вторая зона контроля.

— И, конечно, династические браки между русскими и польскими аристократами, — добавила Катя у самой двери. — Общее культурное пространство, обмен идеями. История России и Польши — не два изолированных потока, а бурная река, где течения переплетаются. — Она помолчала и взглянула на него. — А зачем вам всё это, Патрик? Не похоже, что вы готовите статью о Переяславской раде.

— Я собираю материал о центре, — сказал Патрик ровно и добавил, не глядя на неё: — Всё остальное идёт прицепом.

Катя не ответила.

Охранник проверил документы, провёл сканером по бейджам и пропустил машину. Они вышли. За воротами воздух оказался другим — без моря, сухой, с тонким запахом свежей краски и чего-то ещё, сладковатого, будто вентиляция гнала из глубины здания. Никого. Дорожка — идеально ровная. Газон — без единой вытоптанной тропинки. Скамейка у входа — чистая, будто на ней никогда не сидели.

— А внутри пусто, — сказал Патрик.

Катя придержала для него дверь. Из холла тянуло прохладой и тем же запахом — краска и сладковатое.

— Увидите, — ответила она спокойно и первой шагнула в коридор.

* * *

— Позвольте представить: директор центра Дмитрий Владиславович Костров, — чопорно объявил Сидоров.

Кайли протянула руку и ощутила не рукопожатие, а холодный стальной капкан. Костров смотрел так, будто видел в ней не человека, а строчку в отчёте о финансировании.

У шлагбаума, к изумлению Сидорова, порхала девица — короткая платиновая стрижка, алое платье до колен, чёрные лакированные шпильки. Охранники пресекали её попытки снять что-либо на телефон.

Кайли её узнала. Она видела этот блог — пролистала в самолёте, закрыла через минуту. «Динозавры и Я», сорок тысяч подписчиков, половина постов про то, как тяжело быть женщиной в науке.

— Я, кажется, вас где-то видел… Вы журналистка? — робко поинтересовался Сидоров.

— Нет, — промурлыкала она. — Я Ксения Смерина, ведущая блога «Динозавры и Я».

— Вы, кажется, задавали вопрос…

— О будущем палеонтологии, — с притворной скромностью зарделась Ксения. — Мне кажется, вам понравилось.

— Что вы хотите?

— Небольшое интервью у американцев.

— Вообще-то, девушка, не положено…

Костров подошёл, деловито кивнул и сказал:

— Анатолий Семёнович, а может, возьмём Ксению Викторовну?

— Куда? — потерял нить Сидоров.

— Информация через американцев всё равно просочится. Может, и мы параллельно вбросим в наши СМИ первые кадры.

— Может, позвать журналистов? — Сидоров ещё сопротивлялся.

— Да где мы их сейчас найдём, — усмехнулся Костров. — А Ксения под рукой.

— Через её блог? — не поверил академик.

— А почему нет? Молодёжь с удовольствием прочтёт. Ксения Викторовна, напомните название…

— «Динозавры и Я», — многозначительно напомнила она.

Костров расплылся в хищной улыбке. Сидоров поймал себя на мысли, что смотрит, как человек делает ставку на лошадь, которую впервые увидел.

— Хорошо, — он потёр переносицу. — Но чтобы никаких глупостей. Все вопросы через меня. Никаких интервью с американцами без моего разрешения. — И, обернувшись прямо к Ксении: — Это вам не площадка для лайков. Мы здесь не для того, чтобы вам было весело.

Ксения вспыхнула было, но через мгновение улыбнулась — и в её лице Сидоров прочёл не обиду, а расчёт. Она уже знала, что условие он поставил зря.

— О, спасибо, Анатолий Семёнович! — почти пропела она. — Вы не пожалеете!

Костров едва кивнул ей.

— Будьте умницей, Ксения Викторовна. Не подведите. — Он вернулся к делу: — Документы при вас? Сейчас позвоню, чтобы вам пропуск и бейдж как участнице делегации оформили.

Ксения извлекла из сумочки кислотно-розовый паспорт и визитницу: «Ксения Смерина, блогер, магистрант, исследователь». Костров набрал номер и продиктовал её данные.

Генри наклонился к Кайли.

— Вот тебе и «Парк Юрского периода», — тихо сказал он. — У Спилберга прессу в парк не пускали.

— Думаешь, она вообще знает, что такое берцовую кость не спутать с бедренной? — так же вполголоса отозвалась его спутница. И про себя добавила: интересно, чей номер она наберёт первой — своего редактора или чужой.

— Какая разница. Кострову она нужна не поэтому.

Ксения, услышав иностранную речь, тут же повернулась и оценила их обоих одним цепким взглядом, как товар на витрине.

— Вы сейчас направляетесь в уникальный в мире центр полного биогенетического цикла в селе Лавровое, — провозгласил Костров, — где впервые в мире были возрождены к жизни динозавры.

Сидоров поморщился, но промолчал.

— Динозавры! Живые динозавры! — пропела Ксения, выуживая смартфон. — Анатолий Семёнович, а можно селфи у шлагбаума? Это будет бомбическим началом репортажа!

— Это к Дмитрию Владиславовичу, — отрезал Сидоров и пошёл к воротам не оборачиваясь.

Костров посмотрел ему вслед, потом на Кайли, потом на Ксению — и улыбнулся так, словно точно понимал, что будет дальше.

— Анатолий Семёнович, я так вам благодарна! — затараторила Ксения, догоняя его. — Я сделаю отличный материал. Обещаю следовать всем вашим указаниям.

Костров подошёл и подозвал американцев.

— Миссис О’Нилл, мистер Оффен… позвольте представить мисс Ксению Смерину, представительницу прессы. Она согласилась сопровождать нас на экскурсии.

Кайли и Генри обменялись взглядами. Генри сдержанно кивнул.

— Очень приятно. Но наша работа здесь носит конфиденциальный характер. Мы готовы отвечать на общие вопросы, не касающиеся сути проекта.

Ксения пропустила предупреждение мимо ушей и повернулась к ним с телефоном.

— Разумеется, разумеется… Меня интересует исключительно наука. — Английский у неё был безупречен. — Правда ли, что сейчас в Соединённых Штатах подвергают сомнению метеоритную теорию вымирания динозавров?

Брови Генри сошлись на переносице. Вопрос был с подвохом и явно выходил за рамки «общих». Он бросил вопросительный взгляд на Кострова, но тот лишь загадочно улыбался, наблюдая за разворачивающейся сценой.

— Теории — это всегда предмет дискуссий в научном мире. Существуют разные точки зрения, но метеоритная теория по-прежнему остаётся одной из наиболее обоснованных.

Ксения не отступила. Она задала следующий — про сеномано-туронскую паузу. Вопрос был точный, и от темы отклониться уже не получалось.

Кайли поймала себя на том, что ждёт её следующей реплики. Не потому, что блогерша была интересна ей как личность, а потому, что вопросы были правильные — и их задавала не она и не Генри.

Сидоров, глядя на это, наконец понял замысел Кострова. Не экскурсия, не интервью. Дымовая завеса. Пока американцы разговаривают с Ксенией про вымирания и метеориты, они не спрашивают про то, что им действительно интересно. А если кто-то из них на месте работает на спецслужбы, дома ему устроят разгон за то, что он обсуждал научные теории с русской блогершей.

Анатолий Семёнович хмыкнул. Ученик оказался умнее, чем он о нём думал.

— Ну что же, — Костров поставил точку. — Дадим Ксении Викторовне запечатлеть несколько мгновений и продолжим. Впереди — много открытий.

Костров едва кивнул ей. Она кокетливо ответила тем же и первой шагнула к шлагбауму.

Кайли переступила за ней. Колючая проволока — снаружи, блогер — первой внутрь.

— Знаешь, что мне это напоминает? — тихо сказал Генри, поравнявшись с ней. — Когда за тобой закрывают дверь, а ключ оставляют в замке. С той стороны.

* * *

Холл был просторный и холодный. Слева — стойка ресепшн, девушка с бейджем «Елена» протягивала бахилы. Посередине, из пола в потолок, — спираль ДНК из металла и стекла. Кайли задержалась на ней на секунду: наверху, в офисе, такая же была на плазме, рекламная. Здесь — настоящая.

Сидоров и Костров извинились и попросили подождать десять минут. Исчезли.

У стены — киоск: кофейный автомат, шоколадки. Дальше, за столиками, Кайли заметила Моргана. Он что-то рассказывал темноволосой женщине в бежевом платье в горошек. Женщина слушала, изредка поправляя локон.

Рядом с ней Ксения работала: снимала спираль ДНК со всех ракурсов, потом табличку с названием центра.

Кайли дёрнула Генри за рукав.

— И этот тут как тут.

Генри взглянул на женщину у столика.

— А это кто? Сотрудница?

— Похожа на светскую львицу, — сказала Кайли.

Александра, переводчица, прикрыла рот рукой.

Морган помахал им рукой. Кайли направилась к нему, увлекая Генри и Александру.

— Патрик, рада видеть. Не думала, что встречу тебя так скоро после Вайоминга.

— Вы там мечтали снять фильм о прорыве Екатерины Фалиной, — добавил Генри.

Александра прыснула.

— Неужели в Америке есть такой фильм?

Спутница Моргана улыбнулась. Взгляд скользнул по Кайли — по её простому костюму — и вернулся к Генри.

— Не совсем фильм, Катя. Скорее документальный проект, над которым я тоже работаю. Мне повезло оказаться здесь так быстро — благодаря моей спутнице. Позвольте представить: Екатерина Фалина.

Кайли опешила. Та самая Фалина — в легкомысленном платье, с безупречным маникюром, за кофе с журналистом? Она ждала сурового учёного в лабораторном халате.

— Можете называть меня просто Катя. — Женщина протянула руку. Линзы, отметила Кайли. Кожа тёплая, мягкая.

— Очень приятно. Кайли. Это Генри, мой коллега. Александра, переводчица.

Генри уже рассыпался в комплиментах. Катя принимала их с лёгкой улыбкой. Александра переводила почти синхронно, не сбиваясь.

— Мы так ждали встречи с вами, — сказал Генри.

— Это мы вас ждали, — отпарировала Катя. — Я утром привезла мистера Моргана, а вас — академик Сидоров. Вот мы с Патриком и поджидали вас за кофе.

Кайли отметила: держится легко, без высокомерия. И всё же за этой внешностью что-то было. Что-то, что не хотело называться.

— Ваш английский прекрасен, — сказал Генри осторожно. — Я слышу в нём лёгкий французский след.

— В школе я учила французский, — улыбнулась Катя. — Английский — приобретённый навык.

Из коридора показались Сидоров и Костров. Сидоров шёл прямо к Александре и начал отчитывать её — резко, громко.

— Идиот! — услышала Кайли.

Александра достала мобильник. Ксения, цокая каблуками, поспешила на помощь.

— Прошу прощения, небольшая заминка, — сказала Катя.

— Что случилось? — спросил Генри.

— Андрей пропал, — сказал Костров. — Тот самый, что вас вчера встречал. Мобильный вне зоны.

Кайли похолодела. Она взглянула на Моргана. Тот поднёс было чашку к губам — и не отпил. Просто подержал.

— Не стоит беспокоиться, — сказал он. — Молодёжь часто бывает безответственной.

— Он попал в ДТП, — выпалила Александра. — Я получила сообщение. Просит начинать без него.

— Идиот, — повторил Сидоров.

— Подождите, Анатолий Семёнович… С каждым может случиться, — сказала Катя.

— Нечего гонять, как угорелому! — огрызнулся академик.

Кайли показалось: ещё немного — и он в самом деле станет похож на гризли. Злого, разъярённого, готового разорвать любого, кто попадётся под руку.

— Он там был… как свидетель… — начала Александра и осеклась, будто прикусила язык. — В общем, просил начинать без него.

Кайли не понравилась эта внезапная перемена. Лёгкость, витавшая в воздухе, рассеялась. Даже Фалина на секунду утратила непринуждённость — и тут же вернула улыбку. А Морган наконец отпил. Слишком спокойно, будто давно знал, что именно в эту минуту.

— Тогда предлагаю не терять времени, — сказала Катя, обращаясь к Сидорову и Кострову. — Патрик, Генри и Кайли приехали не для того, чтобы томиться в ожидании.

Руководители переглянулись и кивнули. Сидоров сделал жест в сторону коридора.

— Следуйте за мной. Продемонстрируем лаборатории и поделимся результатами.

Коридоры извивались. Стерильная белизна стен, холодный свет ламп, электронные замки на дверях. Сидоров остановился у копии Шишкина — лес из тусклого света.

— Шишкин, — заметила Катя. — Копия.

— Наш центр включает шесть подразделений, — начал Сидоров. — Отдел генетических исследований, вычислительный центр, лаборатория искусственного взращивания эмбрионов, отдел содержания динозавров, снабжение и логистика, административно-хозяйственное подразделение.

Александра едва успевала переводить.

— Осматривать все или определённые?

Кайли переглянулась с Генри.

— Снабжение пропустим, — ответила она. — Нас интересуют генетика, эмбрионы. И динозавры.

Сидоров кивнул, будто ждал именно этого.

— Начнём с вычислительного центра.

На втором этаже Кайли с удивлением обнаружила шесть устаревших компьютеров. За каждым сидел сотрудник — большинство пили кофе и безмятежно смотрели на экраны. Ничего похожего на хаотичный и мощный вычислительный центр InGen на Нубларе.

— Не судите по внешнему виду, — улыбнулся Сидоров. — Формулы Екатерины Николаевны позволяют избежать излишней технической сложности.

Кайли нахмурилась. Формулы?

— В первый компьютер мы вводим данные о фрагментах ДНК, — объяснил Сидоров. — Первое уравнение Кати преобразует их в математическую систему кодонов. Второй компьютер предлагает варианты восстановления ДНК — по второму уравнению.

— У вас есть специальные алгоритмы для анализа и модификации ДНК? — уточнил Генри.

— Это и есть уравнения Фалиной.

Кайли почувствовала укол зависти. В InGen годами строили программные комплексы, тратили миллионы на суперкомпьютеры. А здесь всё решалось математикой.

— Дальше — третье уравнение, закон редактирования генома, — продолжал Сидоров. — Четвёртое — стабильность. Пятое — прогнозирование фенотипа.

Он сделал паузу, будто нарочно.

— А шестое?

— Шестое — адаптация к современным условиям. — Сидоров посмотрел на неё. — Это полный биогенетический цикл Фалиной. Результат идёт в лабораторию выращивания эмбрионов.

Кайли не скрывала скептицизма.

— И всё?

— Что — всё? — не понял Сидоров.

— Шесть уравнений — и готовый ящер? В InGen годами бились над стабильностью генома.

Сидоров не обиделся. Наоборот, будто ждал этого вопроса.

— Вы правы, — сказал он спокойно. — Уравнения — это язык. А чтобы на нём говорить, нужен тот, кто умеет его читать. Без Кати эти шесть экранов остались бы шестью экранами.

Кайли промолчала. Именно этого ответа она и боялась.

Её взгляд прошёлся по сотрудникам. Те не обращали на них внимания. Шесть компьютеров, шесть человек, шесть уравнений — и всё для воскрешения динозавров?

— Кажется, наши гости не совсем довольны, Анатолий Семёнович, — с улыбкой сказала Катя. — Сейчас развею сомнения.

Она направилась к доске. Все обратили к ней взгляды. Кайли замерла.

— Суть подхода — математический инструментарий для описания и управления генетической информацией, — начала Катя и взяла мел. — Каждому нуклеотиду присваивается числовое значение: U=1, C=2, A=3, G=4. Кодон — сумма трёх нуклеотидов. UCA = 1+2+3 = 6. Так возникает кодоновое пространство.

— А затем вы кодируете аминокислоты? — уточнил Генри.

— Именно. Для каждой аминокислоты — своя функция: размер, заряд, гидрофобность. Для фенилаланина, например: f(x) = x² + 3.

Генри хотел было записать, но замер с ручкой в воздухе.

— Погодите. То есть вы берёте реальные свойства — размер, заряд — и превращаете их в числа?

— Да. — Катя развернулась к доске, и мел застучал быстрее. — Дальше — регуляторные участки, факторы среды. Всё это тоже входит в функцию: f(x, p, e) = x² + 3 + p×e. Итоговая формула: «Экспрессия = Базовая активность + ∑(Влияние факторов)».

— То есть цифровой двойник генома? — спросил Патрик.

— Точно. Мы моделируем сценарии, предсказываем фенотип, оптимизируем редактирование — без риска для живых образцов.

Ксения перестала снимать Катю. Объектив её телефона медленно повернулся к доске — и замер там, на формулах.

— И эту систему вы применили для возрождения динозавров? — спросил Генри.

— Разумеется, — ответила Катя. — Компьютер проецирует уравнение в графической форме, предсказывает развитие и восстанавливает недостающие фрагменты, обозначенные символом X.

Генри записывал — но не формулы. Он писал одно слово и подчёркивал его дважды. Кайли успела заметить: assumption.

— То есть компьютер выдаст готовое решение, просто подставив данные? — переспросила она.

— Почти, — улыбнулась Катя. — Нужен учёт множества нюансов, но принцип именно таков.

— Достаточно фрагмента ткани динозавра, — заметил Сидоров, — и формула Кати восстанавливает ДНК, прогнозируя поведение недостающих участков.

У Кайли закружилась голова. Она полагала, что восстановление ДНК — это годы работы и огромные ресурсы. А здесь всё решалось несколькими уравнениями.

— Но ведь цепочки ДНК — это миллионы значений, — сказала она. — Как ваш компьютер это обрабатывает?

— Элементарно, — хмыкнул Сидоров. — Концепция «интегрального генетического операнда».

— ДНК — не линейный текст, а иерархическая структура, — пояснила Катя и снова повернулась к доске. — Оператор Λ действует на последовательность N — группирует её по функциональным кластерам. Проще говоря: цепочка режется на блоки, каждый блок описывается своей функцией, а потом блоки собираются в единую модель.

Кайли моргнула. Даже в таком виде запись на доске выглядела как ребус.

— Для ускорения расчётов применялась адаптивная разрежённая сетка, — добавил Сидоров.

— Получается, вы не просто восстанавливаете последовательность, а моделируете её функциональность? — спросил Генри. В его голосе было не восхищение, а осторожность. — Предсказываете, как эти участки будут взаимодействовать в реальном организме?

Катя кивнула.

— Именно. Это позволяет не просто получить работающий геном, но и оптимизировать его.

Патрик выглядел растерянным. Катя отложила мел и обернулась к гостям.

— Теперь понимаете, почему нам не нужны суперкомпьютеры? — спросил Сидоров и, не удержавшись, добавил: — Вашим бы учёным такое в голову пришло лет через двадцать.

— Анатолий Семёнович, — сказала Катя, не повышая голоса. — Вы сейчас хвалите меня или хороните их?

Сидоров крякнул и замолчал.

— А потом? — спросила Кайли.

— Прогнав полный цикл вычислений, мы передаём данные в первый отдел генетических исследований, — заключил Костров. — Там компьютер переводит их в биохимические реакции.

Кайли молчала. Но не от восторга.

— Один вопрос, — сказала она наконец, и голос прозвучал ровнее, чем она ожидала. — В InGen мы проводили сертификацию каждой позиции генома. Каждый восстановленный участок можно было проследить: откуда взят, чем подтверждён. Ваши шесть уравнений — это воспроизводимый аудит или чёрный ящик?

Тишина в комнате стала другой. Не пустой, как в коридоре, а плотной.

Катя посмотрела на неё внимательно — впервые за всё утро без светской улыбки.

— Хороший вопрос, — сказала она. — Правда, хороший. — Она взяла со стола ручку и пощелкала колпачком, будто решала, с чего начать. — И, боюсь, ответ вам не понравится.

* * *

После выступления Кати делегация ждала перерыва. В бетонно-белом коридоре у двух кофейных автоматов гудела смесь русской и английской речи. Ксения стояла поодаль и снимала не Катю и не доску, а сам коридор — медленно, будто выискивала кадр, которого никто не замечал.

Патрик налил капучино, Генри — эспрессо.

— По утрам всегда не хватает заряда бодрости, — заметил он Сидорову.

Кайли подошла к Кате.

— Почему у вас любой разговор о динозаврах превращается в спор о селекции?

— Развитие генетики исторически связано с сельским хозяйством, — Катя смотрела, как чёрный поток льётся в стакан. — От законов Менделя о горохе до хромосомной теории Моргана. А у нас в Союзе это было государственной задачей. — Она плотнее сжала стакан. — Только на поле вышли мракобесы-мичуринцы и затормозили направления Кольцова и Раппопорта.

— Лысенковцы, — подмигнул ей Патрик.

— Лысенко был жалким подражателем Мичурина, — вспыхнула Катя. — Возрождать генетику начали только при Брежневе. И опять через сельское хозяйство. До сих пор её преподают не в классических университетах, а в сельскохозяйственных академиях.

— До сих пор? — удивился Генри.

— Я начинала разрабатывать математизацию генетики на селекции сирени. — Катя отпила кофе. — Живые динозавры стали побочным продуктом.

— Побочным продуктом?! — Кайли не скрыла изумления. — Ключ к динозаврам лежал в воронежском лесотехническом институте?

— Воронеж — отправная точка. — Катя размешала кофе. — В лесотехническом, на кафедре селекции, я описала математически методы Колесникова по селекции сирени — через таблицу кодонов РНК. Потом — голубые ели. А оттуда один шаг до выражения ДНК: «Экспрессия гена = Базовая активность + ∑(Влияние факторов)».

— И как это привело к динозаврам? — не унималась Кайли.

— Клонирование всегда упиралось в недостающие участки ДНК. Я предложила считать их неизвестными в уравнении, где X — тот самый недостающий участок.

— Где вы взяли основу? — прищурился Генри.

— У сирени. — Катя поправила платье. — Компьютер сопоставил методы Колесникова с таблицей кодонов и вывел стандартную формулу селекции. На её основе — сорта абсолютно жёлтой и розовой сирени.

— Разве это не шаг к клонированию? — изумился Патрик.

— Это было раньше, — отмахнулась Катя. — Уравнения можно представить как графические функции. Пусть компьютер ищет значения недостающих участков.

— Вы научили компьютер языку селекции сирени, — Генри смаковал слова, — а потом заставили заполнять пробелы в ДНК. Как вы убедились, что формула работает?

— Написала статью «К вопросу о восстановлении ДНК вымерших животных». — Катя улыбнулась Сидорову. — Анатолий Семёнович её оценил и пригласил меня научным консультантом.

— Начали с лабрадорской гаги, — подхватил Сидоров. — Не хватало пяти процентов ДНК — компьютер нашёл их по родственным видам. Воссоздали и подарили Канаде. Одна пара живёт в Липецком зоопарке, потомство дала.

— Больше всех негодовал Новосибирск, — вздохнул он. — Считают генетику животных своей вотчиной. А мы пошли дальше — воссоздали голубую антилопу. А потом группа Мэри Швейцер предоставила фрагменты мягких тканей тираннозавра…

— Бесценный подарок для науки! — Кайли закатила глаза.

— И тут формула пригодилась во всей красе. — Катя отпила кофе. — Главное — математическое выражение закона гомологических рядов Вавилова. Мы восстановили ДНК тираннозавра по данным птиц и крокодилов. Так родилась наша Таня.

— Помню заголовки! — ахнула Кайли. — «Русские вырастили тираннозавра!» Никто не понял, как. Все думали о суперкомпьютерах, а тут — сирень!

Катя рассмеялась.

— Компьютеры тоже сыграли роль. Но главное — идея. Селекция — это генетическое программирование, я просто перенесла принцип на другой уровень.

— Потом немцы передали фрагменты птеродактиля, — добавил Сидоров. — Наша Полина вылупилась и взлетела. А с брахиозаврами пришлось строить новую модель.

Кайли переваривала. Американские корпорации с их миллиардами гнались за технологиями, а здесь — математика и опыт селекции растений.

— Качество ДНК оставляло желать лучшего, — сказала Катя. — Пришлось описывать математически полиплоидию.

— Полиплоидию? — переспросил Генри. — Это когда в клетке больше двух хромосомных наборов? При чём тут динозавры?

— Полиплоидия — не простое арифметическое увеличение числа хромосом, — сказала Катя. — Это каскад изменений, нарушение хрупкого баланса регуляторных механизмов. Растения используют её, чтобы приспособиться. Я попыталась облечь этот хаотичный процесс в математическую форму — чтобы понять, как меняется работа генов при кратном увеличении их числа и как обеспечить обмен веществ у животного весом пятьдесят тонн.

— Компьютер выдавал сразу несколько вариантов восстановления, — подхватил Сидоров. — Катя вычислила, как должна меняться работа генов, чтобы организм выжил. Мы применили модель к обрывкам ДНК брахиозавра из Танзании. Через три месяца была готова теория.

— И вы решились на эксперимент? — прищурился Генри.

— Решились. — Катя глядела в чашку. — Первый эмбрион погиб на четвёртой неделе, второй — на седьмой. Третий выжил. Наши Берта и Беата уже объедают деревья в парке.

Кайли закрыла глаза. Огромное существо, шагающее по склонам Крымских гор, где когда-то бродили греки и скифы. Теперь — динозавры.

— А где достали материал? — спросил Генри.

— У канадцев, — невозмутимо ответил Сидоров. — В благодарность за лабрадорскую гагу. Дальше — диплодок Дима, и птеранодон Ярослава. Ей два года, она свободно летает над хребтами. Мы отслеживаем миграции — уходит к Чёрному морю и возвращается.

— Ярослава даже снималась в рекламном ролике парка, — с гордостью добавил Костров.

— Рекламный ролик? — пробормотала Кайли.

Катя протянула планшет. На экране — зелёные просторы, серый диплодок под сенью древовидных папоротников, синеватая фигура птеранодона над долиной. Ярослава подлетела к камере, заглядывая в объектив умным глазом. Кайли невольно улыбнулась.

— Мы стараемся, чтобы парк был не только научным центром, — продолжила Катя. — Люди должны прикоснуться к истории, увидеть динозавров своими глазами.

Кайли отставила остывший кофе. Теперь она понимала, почему весь мир говорит о русском прорыве. Они не просто вернули динозавров — они создали мир, где математика, биология и прошлое сплелись в единое целое.

Патрик вдруг поставил чашку.

— А что стало с самим садом? — спросил он тихо.

Сидоров устало провёл рукой по лицу.

— Россия не Америка. Субтропики — узкая полоска Черноморского побережья. Юрская флора почти не приживается. Динозавры есть, а Юрского парка нет. В итоге нам отдали Никитский ботанический сад.

Патрик медленно выдохнул.

— У меня сердце кровью облилось, когда я прочитал. — Голос у него сорвался. — Я там дважды бывал.

— А Геленджик? — спросил Генри. — Или Сочинский дендрарий?

— Сочинский слишком мал, — отмахнулся Сидоров. — Нам же достался и сам сад, и прилегающие лесопарки, и леса под Никитой и Восходом. В Геленджике мы растили бы юрский лес тридцать-сорок лет.

— Никитский сад — идеальный вариант, — поддержала Катя. — Огромная коллекция растений, климат подходит. Пришлось повозиться с адаптацией флоры — саговники, древовидные папоротники. Но результат…

— Выходит, старого Никитского сада больше нет? — тихо повторил Патрик, глядя не на неё, а в чашку.

Сидоров ответил не сразу.

— Того сада, в который вы приезжали, — нет.

Патрик посмотрел на Катю. Та не отвела взгляда, но ничего не сказала.

Кайли вдруг поняла, что весь этот триумф — сирень, брахиозавры, Ярослава в рекламном ролике — вырос не на пустом месте. Кто-то заплатил садом.

В коридоре стало тихо. Генри задумчиво мешал ложечкой кофе.

— А коллекции роз, хризантем, ирисов? — наконец спросил он.

— В основном передали в парк Айвазовского и в Сочи, — ответил Сидоров с горечью. — Туда же переезжает центр селекции цветов. Хотя формально Никитский сад в границах Верхнего парка ещё существует.

— А мы создали центр селекции юрской флоры, — добавил Костров. — Саговники, древовидные папоротники, хвощи. Секвойи, средиземноморские кедры, араукарии. Немного, но атмосферу создают.

— Нам пора в столовую. Кофе-брейк превратился в обед, — Сидоров указал на лестницу.

Американцы переглянулись и направились следом. В стерильном коридоре висело что-то невысказанное. Восторг с оттенком горечи.

— Анатолий Семёнович, — Александра набралась храбрости и подошла к академику, — а что всё-таки с Новосибирском? Вы сказали, они «негодовали».

Сидоров поморщился, как от зубной боли.

— Дело принципа. В Новосибирске десятилетиями сидели на генетике животных — мыши, крысы, лисицы. Всё, что связано с живым организмом, они считали своим полем. А тут приходит математик из Воронежа с формулой сирени — и восстанавливает ДНК антилопы. — Он развёл руками. — Обидно. Представьте, вы сорок лет копаете тоннель — а сосед прошёл рядом по карте, которая лежала у вас на столе.

— И что они сделали? — сразу заинтересовалась Кайли.

— Написали статью «О методологической несостоятельности математических моделей восстановления ДНК», — сухо сказал Сидоров. — Пятьдесят страниц. А через полгода мы показали им живую антилопу с потомством. — Он чуть усмехнулся. — Статью они не отозвали. Но больше не пишут.

— Вот это и есть главная проблема вашего метода, — вдруг сказал Генри, и в его голосе появилась жёсткость. — Он проверяем. Это неудобно. Люди привыкли спорить о гипотезах, а тут — либо антилопа жива, либо нет.

— Так и должно быть. — Катя впервые за разговор сказала это твёрдо. — Формула, которую нельзя проверить живым организмом, — это стихотворение, а не наука.

— Екатерина Николаевна, разрешите несколько вопросов для блога? — Ксения посмотрела на Катю с театральным интересом.

— Хоть дюжину! — ответила Фалина. — Я всегда рада вашему визиту.

— Скажите, после ваших открытий профессия селекционера… исчезнет? Её ждёт забвение?

— Возможно, уйдёт в прошлое, — Катя пожала плечами, шагая по лестнице. — Профессии трубочиста или фонарщика тоже остались в истории.

Ксения записывала быстро, почти не глядя на экран. «Уйдёт в прошлое». За каждой профессией стоят люди — конкретные, с именами и руками. У Фалиной это звучало как фраза из отчёта.

— Разумеется, никто не запретит заниматься селекцией на дачном участке, — улыбнулась Катя. — Но в эпоху компьютеризации это станет экзотическим хобби. Хаотичная селекция уступит место расчётам.

— Хаотичная, — повторила Ксения. — Моя бабушка тридцать лет выводила гладиолусы. У неё в тетради были записи — какой сорт с каким скрещивала, что выросло, что погибло от мороза. Это хаос?

Катя не ответила сразу. Наверху лестницы она остановилась и посмотрела на Ксению — снизу вверх, потому что та стояла ниже на две ступени.

— Это опыт, — сказала она наконец. — Ценный. Но он не передаётся. Ваша бабушка умерла — и её тетрадь никому не нужна, кроме семьи. А формула работает у всех и всегда.

— Тетрадь нужна мне, — тихо сказала Ксения.

— Вот именно. — Катя чуть склонила голову. — Вам. И ещё десятку таких же. А всем остальным — формула.

Ксения посмотрела в экран. Слова «компьютеризация», «оптимальное решение» уже выстроились в строку. Она не стала их стирать.

— Рыцари пятнадцатого века не хотели принимать огнестрельное оружие, — продолжала Катя. — Умные стали мушкетёрами, упорные — Дон Кихотами.

— А те, у кого в тетради росли гладиолусы? — спросила Ксения.

— Те поливали грядки. — Катя уже шла дальше, не оборачиваясь. — И это, представьте, тоже важно. Просто уже не наука.

Патрик догнал их у поворота.

— Мне кажется, селекционер будущего станет дизайнером, — сказал он. — Будет получать заказы на определённые растения, разрабатывать концепции посадок.

Ксения застыла.

— То есть селекционер будет исполнять чужие прихоти? — медленно спросила она.

— Почему же, — возразил Патрик. — Полезность и устойчивость могут быть частью заказа. Процесс станет управляемым и предсказуемым.

— Мы создадим растения с заданными характеристиками, идеальными для города или экосистемы, — подхватила Катя.

Ксения хотела ответить — и не нашла слов. Слишком гладко, слишком разумно.

Она взглянула на Фалину. Та улыбалась. Но рука, державшая ремешок ридикюля, вдруг перестала его крутить — замерла, будто Катя сама поймала себя на чём-то и не хотела, чтобы это прозвучало.

И тут же ремешок снова заскользил между пальцами.

— Идёмте, а то обед остынет, — сказала Фалина.