Не убей ближнего своего (гет)

Двери лифта плавно разъехались. Они зашли в кабину, и Гермиона моментально поняла, что в этой замкнутой коробке от Малфоя деться совершенно некуда. Лифт всегда казался вместительным, но стоило Драко ткнуть в кнопку седьмого этажа, как пространство предательски сжалось.

Смотреть в зеркальные двери было сродни самоубийству — там они неизбежно встретились бы взглядами. Она искренне недоумевала, куда вдруг испарилась вся её решительность. Это же Малфой! Человек, которого она готова была раскатать по стенке в Шотландии. Но вместо того, чтобы устроить ему допрос с пристрастием, её сковала какая-то абсолютно неуместная неловкость. Она стояла прямая как палка, намертво вцепившись в книгу, и с фанатичным упорством сверлила глазами единственную безопасную точку — электронное табло. Лифт тронулся с места.

Второй.

Молчание медленно заполняло кабину, давило на грудную клетку, звенело в ушах. Гермиона пыталась собрать мысли, выцепить хотя бы одну язвительную фразу. Две недели подряд они строчили друг другу сообщения без остановки, легко перекидываясь сарказмом, а сейчас язык неповоротливо лип к нёбу. Она мысленно пинала себя: ну же, Грейнджер, скажи что-нибудь! Высмей его дурацкую жалобу, спроси про шотландский проект, пошли к чёрту, в конце концов. Но в этом крошечном пространстве, насквозь пропитанном его терпким парфюмом, ей банально не хватало кислорода.

Третий.

Она не оборачивалась, но кожей чувствовала, как Малфой её изучает. Он стоял чуть позади, привалившись плечом к боковой стене, и в зеркальном отражении она краем глаза видела, как его взгляд — томный, осязаемый — скользил по линии её затылка, мазал по открытой шее, медленно спускался вдоль напряженных позвонков. От этого почти физического давления под кожей зарождалось слабое жжение. Жар вспыхивал где-то под ребрами, опалял ключицы, окутывал голову плавящей разум пеленой. Пространство лифта кренилось, теряло чёткость, перед глазами плыли цифры. Ноги вдруг налились тяжестью, и единственное, что сейчас удерживало её в вертикальном положении, — это пульсирующее напряжение между ними.

Четвертый.

Малфой оттолкнулся от стены, и в тесной кабине вдруг совсем не осталось места. Он шагнул к панели сбоку от дверей так стремительно, что Гермиона не успела даже отшатнуться — только уловила краем глаза резкий взмах руки. Жёсткий хлопок ладони по красной кнопке прервал разливающуюся тишину. Кабина дернулась, механизм взвизгнул, и лифт встал между этажами.

От резкого торможения её повело назад, впечатывая лопатками в прохладное зеркало. Малфой оказался так близко, что его колено почти касалось её бедра; он оперся предплечьем о стекло, нависая. Тот жар, что секунду назад лишь тлел под кожей, теперь вспыхнул бесконтрольным пожаром. Она смотрела на пуговицу его рубашки, не в силах поднять глаз.

Гермиона чувствовала себя глубоководным ныряльщиком, которого на критической отметке накрыла азотная интоксикация. А Малфой был этой давящей толщей воды: инстинкты истошно вопили, что нужно немедленно всплывать, пока в лёгких еще остался кислород, но вместо этого её затапливала гибельная эйфория, заставляющая добровольно опускаться на самое дно. И от этого пугающего осознания собственной уязвимости внизу живота стягивало горячо и сладко.

Он не дал ей спрятаться. Пальцы подцепили её подбородок, вынуждая поднять голову.

— Прости, — сдавленный баритон ударил прямо по нервам.

Ладони предательски ослабли: том слепо рухнул вниз, и вместе с ним окончательно пали её последние внутренние стены, оставляя Гермиону абсолютно безоружной. Из всех слов в английском языке это было последним, которое она ожидала услышать. Драко Малфой не извиняется. Так ведь? Гермиона заставила себя посмотреть ему в глаза, отчаянно надеясь, что этот взгляд сработает как ушат ледяной воды. Она искала в нём привычного Малфоя: ядовитый прищур, острый край презрения, самодовольство, всё то, что годами делало его простым и понятным. Невыносимым, да, но безопасным в своей невыносимости. Но зрительный контакт оказался ошибкой. Вместо спасительного отрезвления её затянуло еще глубже. Он смотрел на неё с гипнотической откровенностью стихийного бедствия: бессмысленно запирать двери, если сама земля уже дрожит под ногами. И Гермиона, к собственному ужасу, больше не была уверена, что хочет спасаться.

— За что... — она запнулась, чувствуя, как от его близости язык тяжелеет, — за что именно ты извиняешься?

Грудь тяжело вздымалась. Ей потребовалась эта секунда — один рваный вдох — чтобы протолкнуть слова через пересохшее горло и хоть как-то удержаться на плаву.

— За то, что подло увёл мой проект? Или... или за то, что заставил меня ждать тебя вчера?

— За проект я не извиняюсь. Это был честный бизнес-грабёж, и ты знаешь, что я сыграл красиво.

«Дьявол во плоти», — пронеслось в затуманенной голове. И ведь не поспоришь. Он давил на её профессиональное эго, отлично понимая: она и сама восхитилась тем, как виртуозно он её обошёл. Вместо того чтобы жалко оправдываться, он просто швырнул ей эту голую правду, уверенный, что окончательно сломал её сопротивление. Какой же самоуверенный. Он понятия не имел, что в его идеальном украденном плане осталась одна незаметная юридическая петля, которую она обязательно затянет на его шее. Но парадокс заключался в том, что прямо сейчас её тело предательски желало подарить ему иллюзию абсолютной победы.

Драко выждал ровно столько, чтобы его предыдущие слова успели ядом осесть в её сознании, и только затем добил:

— А вот за то, что пропустил нашу встречу...

Малфой подался вперёд, грубо ломая последние барьеры. Их губы разделяла какая-то жалкая доля дюйма. Гермиона попыталась вдохнуть, но в её легкие ворвалось его дыхание. Произошла какая-то пугающая диффузия: его выдохи становились её вдохами, оседая на языке терпкой горечью кофе.

— У меня была причина, чертовски веская причина, Грейнджер.

От того, как это низкое «р» прокатилось у него во рту, у Гермионы внутри что-то окончательно разомкнулось. Последний узел воли не порвался: распустился сам, послушно, с облегчением. Раскатистая согласная ещё держалась где-то на коже — у ключицы, под подбородком, в тонкой ямке у основания горла. Она оседала не бархатом, а чем-то куда более опасным: пыльцой заклятия, вдохнуть которую значило поддаться.

Это ничтожное расстояние больше не разделяло — оно манило. Потом никто из них не смог бы сказать, кто двинулся первым. Возможно, это вообще были не они. Возможно, само пространство между ними устало держать оборону и наконец схлопнулось.

Их губы встретились с отчаянной отдачей, но с такой точностью, будто вся эта тесная кабина и весь этот невозможный Малфой были лишь мучительной подготовкой к одному касанию. Логика Гермионы, задыхающаяся и униженно живая, восприняла его как единственный способ не умереть от нехватки воздуха. Желание раскрывалось под кожей медленно, как дьявольские силки, почуявшие темноту: стебель за стеблем, тугой живой узел за узлом, оплетая грудь, рёбра, живот. Малфой притянул её ближе; его ладонь скользнула по изгибу спины, с нажимом проходясь вдоль позвоночника и замирая на пояснице. Гермиона вся вытянулась навстречу. Она больше не думала — только чувствовала.

— И я клянусь, что обязательно расскажу тебе всё. Но только не сейчас.