Гермиона: Отражение Еиналеж (джен)

Я проснулась в своей комнате в башне Когтеврана, лёжа поверх одеяла в школьной мантии, поскольку вчера у меня не осталось сил даже переодеться. Первым делом, ещё не открывая глаз, я проверила, не приснилось ли мне произошедшее. Нет, не приснилось. Лабиринт был на месте. Не внутри меня и не где-то снаружи, а примерно так, как человек ощущает собственную руку, не глядя на неё и не задумываясь о её существовании.

Я просто знала, что он есть и что могу к нему обратиться. Никакого давления, гула или торжественного ощущения силы. Раньше я жила со Сломанным Лабиринтом, но разница между ним и целым заключалась вовсе не в мощности. Скорее это напоминало разницу между постоянным сквозняком из щели и плотно закрытой дверью.

Я села на кровати. После вчерашних событий стоило прежде всего разобраться, что изменилось, а что осталось прежним. Логрус оставался запечатанным. Белое пламя удерживало его на дне с ноября, и никаких попыток освободиться он не предпринимал.

Оставалось проверить два предмета. Первый находился во внутреннем кармане школьной мантии, куда я положила его ещё в зале с золотой рамой. Я нащупала через ткань небольшой прямоугольник, твёрдый и холодный с одной стороны, убедилась, что он на месте, и убрала руку. Вынимать его не требовалось. Второй предмет был заткнут за пояс тугим свёртком. О нём я не вспоминала с той минуты, как спрятала его за углом вестибюля. Это была мантия-невидимка Гарри Поттера.

Я достала её, развернула и расстелила на одеяле. Серебристая ткань растеклась по поверхности почти как вода. Пока я разворачивала мантию, мои руки оставались видимыми. Стоило накинуть её на плечи, как они исчезли. Я сняла мантию, и руки снова появились.

Я сложила мантию вчетверо, затем ещё пополам, пока свёрток не стал размером с большой носовой платок, и спрятала в ящик письменного стола под пергаменты. Вернуть её Гарри следовало сегодня же. Дело было вовсе не в сентиментальности. Бесценная вещь не должна была оставаться у когтевранской первокурсницы дольше необходимого. К тому же сегодня вокруг двух пострадавших мальчиков наверняка будут постоянно находиться преподаватели и другие взрослые, поэтому откладывать возвращение было неразумно. Желательно было обойтись без свидетелей: объяснить, каким образом мантия оказалась у меня, сегодня было значительно труднее, чем ещё вчера. Закончив проверку, я поднялась с кровати и отправилась в душ.

* * *

Гостиная Когтеврана в половине девятого утра напоминала редакцию газеты за час до выпуска.

Я спустилась по лестнице и остановилась у последней ступени, потому что идти дальше было некуда: в гостиной сидели все. Не часть курса, не старшие, а все — включая семикурсников, которые с мая не показывались из библиотеки, и включая Мэнди Броклхёрст, которая обычно просыпала завтрак.

— Вот она! — сказала Мораг Макдугал.

Восемьдесят человек повернули головы.

Я подумала, что сейчас самое время вспомнить, что мне двенадцать.

— Доброе утро, — сказала я.

— Ты где была? — спросила Мораг.

— Искала взрослых.

— Это мы уже знаем, — она махнула рукой. — Это со вчерашнего вечера рассказывают. Я спрашиваю, где именно.

— На лестницах.

— Но лестницы стояли.

— Поэтому это было очень долго.

Мораг посмотрела на меня подозрительно, но сесть всё-таки дала. Лиза Тёрпин немедленно подвинулась и сунула мне в руки кружку, в которой был чай.

— Расскажи про Пивза, — потребовала она.

— Я не видела Пивза.

— Он был в вестибюле и орал, что все умрут.

— Значит, видела, — согласилась я. — Просто не запомнила.

— Вот! — сказала Лиза с торжеством и повернулась к Терри Буту. — Я тебе говорила.

Терри раздражённо засопел. Выяснилось, что между ними идёт спор, начавшийся ещё ночью: Лиза утверждала, что блокада была следствием нападения на школу, а Терри — что это была плановая проверка защиты, о которой просто забыли предупредить.

— Плановая проверка, — повторила я. — С запертыми в зале пятьюстами учениками и сорванной с петли створкой.

— Так проверку же и проверяют на отказ, — объяснил Терри. — Я читал. Защиту нельзя проверить вполсилы, иначе она не покажет слабые места.

— Терри, — сказала Мораг. — У Хопкинса сломано два пальца.

— Ему их в давке сломали, а не защитой.

— Он их сломал, потому что защита заперла дверь.

— Это следствие, а не причина.

Разговор ушёл в сторону, и я получила свои десять минут, чтобы выпить чай и послушать. Это было полезнее, чем кажется: за десять минут в гостиной Когтеврана я узнала, какие версии ходят по школе, и ни одна из них не была опасной.

Версий было четыре.

Первая: на Хогвартс напали, нападение отбили, подробности от учеников скрывают, потому что дети. Самая популярная, и самая безвредная.

Вторая: кто-то из преподавателей неудачно поставил эксперимент. Называли Флитвика, потом перестали, потому что Флитвик всю блокаду простоял под дверью Большого зала и к концу был мокрый до воротника, а человек, который сам себя запер, обычно выглядит иначе.

Третья, хаффлпаффская: второкурсники уверяли, что знали о блокаде заранее.

Четвёртая была моя.

— Про тебя тоже говорят, — сообщила Мэнди Броклхёрст, протискиваясь к столу с тостом в руке.

— И что говорят?

— Что ты с седьмого этажа добежала до вестибюля за шесть минут. На неработающих лестницах.

Я отпила чай.

— Это очень много для шести минут, — сказала я.

— Я тоже так подумала, — кивнула Мэнди. — Поэтому говорят, что ты не бежала.

— А что я делала?

— Мораг говорит, что ты срезала.

— Через что?

— Этого Мораг не говорит.

Я посмотрела на Мораг. Мораг невозмутимо доедала кашу.

— В этом замке сто сорок две лестницы и двенадцать больших галерей, — сказала она, не поднимая головы. — И ещё есть служебные ходы, про которые никто не знает. Я думаю, что ты знала короткую дорогу, и если ты её знаешь, то могла бы и поделиться.

— Хорошо, — сказала я. — Напомни мне в сентябре.

Она удовлетворённо кивнула. Из всех версий, которые ходили по школе в то утро, самая точная и самая опасная принадлежала двенадцатилетней девочке, которую интересовал исключительно вопрос, как быстрее попасть с седьмого этажа на завтрак.

Я допила чай и пошла наверх за сумкой.

* * *

Падма пришла ко мне в комнату без стука, как делала с сентября, и это было единственное, что в ней осталось прежним.

Она успела умыться, причесаться и переодеться в свежую мантию. На левой ладони белела узкая полоска пластыря, каким Помфри заклеивала небольшие раны, не требовавшие дальнейшего лечения. Сумка висела через плечо чуть иначе, чем обычно.

Печенья она не принесла.

— Привет, — сказала она.

— Привет.

Она прошла, села на край кровати, поставила сумку на пол и несколько секунд смотрела на подоконник с тремя горшками. Хваталка повернулась в её сторону. Падма на это не отреагировала, чего с ней раньше не случалось ни разу.

— У меня осталось четыре учебника, — сказала она. — Трансфигурация, чары, травология и история. Остальные мы положили под скамью.

— Под скамью?

— Мы её подпёрли. В переходе между башнями провалились ступени, и Невилл сказал, что если мы не переберёмся, то не сможем отправить сову. Мы притащили скамью из галереи и уложили поперёк. А чтобы она не поехала, подсунули под ножки учебники — четыре штуки, из моей сумки. Зелья, астрономия, защита и ещё одна, я не помню какая.

— Вы дотащили скамью руками?

— Левитация не работала, — сказала Падма. — Там вообще ничего не работало. Поэтому руками.

Она потёрла заклеенную ладонь большим пальцем.

— Она тяжёлая.

— Я знаю.

— Ты не знаешь, — сказала Падма.

Это прозвучало без всякого нажима — просто поправка, как поправляют дату или фамилию.

Я села на стул у стола, потому что стоять над ней в этом разговоре было бы неправильно.

— Мы дошли до совятни, — продолжила она. — Я написала в аврорат. Девять строчек, два раза переписывала, потому что никак не получалось объяснить происходящее без слова «кажется». Сова взяла письмо, вылетела из окна и скрылась за башней. Мы решили, что она улетела. Тогда я написала Дамблдору. Другая сова поднялась над крышей, сделала круг и вернулась ко мне на руку. Я отправила её ещё раз — то же самое. На третий она даже письмо брать не стала.

— Возможно, она не знала, где искать директора, — сказала я.

— Я тоже так подумала. Но Невилл сказал, что стоять в совятне бессмысленно. Мы пошли вниз. А потом лестницы включились, и мы побежали, и в вестибюле уже был народ, и там была ты.

Она подняла глаза.

— Гермиона, в замке больше не было никаких взрослых.

Я молчала.

— Все были в зале, — сказала она. — Вся школа это видела. Дверь закрылась у нас на глазах, мы в неё стучали, Флитвик с той стороны что-то делал, мы его слышали. Взрослые были за одной дверью, и эту дверь было видно из вестибюля. Искать их было негде.

— Да, — сказала я.

— Значит, ты искала не взрослых.

— Значит, не их.

Падма не спросила, что я искала. Я видела, как она собиралась спросить, и видела, как решила, что не будет.

Вместо этого она вытянула правую руку и закатала рукав до локтя.

На запястье, там, где у смертных проходит вена, лежала тонкая серебристая нить. Днём её почти не было видно — так, царапина от неосторожного движения, которую не замечают. Сейчас, в тени от оконной рамы, она отсвечивала ровно, как отсвечивает лунный луч на мокрой траве.

— Девятнадцатого сентября, — сказала Падма, — ты сказала, что теперь всегда будешь знать, где я. И что если мне станет страшно, ты придёшь.

Я смотрела на нить.

— Я ничего не прошу объяснять, — сказала она. — Я не спрашиваю, где ты была, и не буду спрашивать. Я хочу знать только одно. Нить сломалась?

Я посмотрела на серебристую полоску у неё на запястье. Нить была на месте. Но Логрус, которым я её сплела, теперь был запечатан. Я не чувствовала Падму — ни в тот вечер, ни сейчас. Проверить, сохранилась ли сама связь, я не могла.

— Не знаю, — сказала я.

Падма подняла на меня глаза.

— Что значит «не знаешь»?

— Нить не исчезла. Но я её больше не чувствую. Я не почувствовала, что тебе страшно. Не знала, где ты. Не знала, что ты зовёшь.

— Ты обещала прийти.

— Обещала. И не пришла. Прости.

Она медленно опустила взгляд на запястье.

— Значит, если это повторится, ты опять не узнаешь?

— Пока не могу обещать, что узнаю. Я постараюсь восстановить связь, но не знаю, когда получится.

Падма долго молчала. Потом опустила рукав.

— Я думала, ты просто не смогла добраться, — сказала она.

— Нет. Я даже не знала, что тебе нужна помощь.

— Это хуже, — тихо сказала Падма.

— Да.

Она подняла сумку с пола и поставила себе на колени. Я посмотрела на её руки. На левой ладони белела полоска пластыря, под которым скрывалась ссадина от скамьи, которую они с Невиллом положили через пролет.

— Падма, подожди.

Она замерла.

— Я была с Гарри и Роном.

Сумка медленно вернулась на пол.

— Где?

— В запретном коридоре на третьем этаже. Там, где Пушок.

Падма несколько секунд смотрела на меня.

— Ты же говорила, что туда нельзя ходить.

— Говорила.

— И сама пошла?

— Да.

Она открыла рот, но я подняла руку.

— Дай мне закончить. Гарри и Рон собирались остановить человека, который хотел украсть Философский камень. Я знала, куда они направляются, и пошла следом.

— Следом?

— Под мантией-невидимкой.

Падма медленно выдохнула.

— И ты всё это время была рядом с ними?

— Не совсем. Они не знали, что я иду следом. Я собиралась вмешаться, если что-нибудь пойдёт не так.

— И что-нибудь пошло не так?

— Почти всё.

Я рассказала ей о запретном коридоре и испытаниях, которые пришлось пройти мальчикам. Не подробно — некоторые вещи я пока не могла объяснить даже самой себе, а о других предпочитала молчать. Но о том, что произошло с Гарри и Роном, Падма имела право знать.

— И там был тролль, — сказала я.

Падма подняла голову.

— Опять тролль?

— Опять.

— И что?

— В этот раз ему повезло остаться в живых.

Она посмотрела на меня, потом медленно покачала головой.

— Везёт тебе на троллей, подруга.

— Я бы предпочла, чтобы они держались от меня подальше.

— Судя по всему, у них другое мнение.

Я не удержалась от улыбки. Падма тоже улыбнулась, хотя почти сразу снова стала серьёзной.

— Ладно. А дальше что было?

— Дальше мы встретили профессора Квиррелла.

— Подожди. Квиррелл? Наш Квиррелл?

— Да.

— Который боится собственной тени?

— Он оказался гораздо опаснее, чем выглядел.

— А Снейп?

— Снейп пытался ему помешать. Гарри с Роном ошиблись.

Падма потёрла лоб.

— Гермиона, ты понимаешь, что сейчас рассказала?

— Примерно.

— Нет, не понимаешь. — Она посмотрела на меня почти сердито. — Вы втроём полезли туда, куда преподаватели запрещали ходить весь год. Нашли человека, который хотел украсть Камень. Гарри и Рон чуть не погибли. А ты сегодня утром сидела в гостиной и рассказывала Мораг, что искала взрослых.

— Потому что это была единственная часть истории, которую я могла рассказать всем.

— А мне?

Я не сразу ответила.

— Тебе я должна была рассказать больше.

Падма отвела глаза. Некоторое время она разглядывала застёжку своей сумки.

— Почему ты не взяла меня?

— Я и сама не собиралась туда идти. По крайней мере, пока не узнала, что Гарри и Рон уже отправились.

— Но ты могла предупредить.

— Могла.

— И не предупредила.

— Да.

— Значит, всё-таки решила за меня.

Я посмотрела на неё.

— Получается, что так.

Падма кивнула, словно получила ответ на вопрос, который давно собиралась задать.

— Мне не обязательно ходить с тобой во все опасные места, Гермиона. Я и сама не уверена, что захотела бы туда идти. Но мне неприятно узнавать, что моя лучшая подруга занимается такими вещами, только после того, как всё закончилось.

— Понимаю.

— Нет. Ты не понимаешь.

Она произнесла это спокойно, и спорить я не стала.

— Наверное, — согласилась я. — Но я пытаюсь.

Падма снова посмотрела на своё запястье.

— Значит, ты была внизу, пока мы с Невиллом пытались попасть в совятню?

— Да. И я не знала, что с вами происходит.

— Теперь хотя бы понятно почему.

Она опустила руку.

— Только от этого не легче.

— Знаю.

Некоторое время мы молчали. Потом Падма подняла на меня глаза.

— Ты ведь не всё мне рассказала?

Я почувствовала, как напряглись пальцы.

— Не всё.

— Я так и думала.

Падма встала, поправила ремень сумки и подошла к двери. Там она остановилась.

— Знаешь, я не прошу рассказывать мне абсолютно всё. У каждого могут быть свои секреты. Даже у лучших подруг.

— Спасибо.

— Только не надо делать вид, что ты рассказываешь мне всё, когда это не так.

— Не буду.

Она кивнула.

— И ещё. Если в следующий раз соберёшься спасать Гарри Поттера, хотя бы предупреди меня. Чтобы я не искала тебя по всему замку.

— Постараюсь.

— Нет, Гермиона. Не «постараюсь».

Я вздохнула.

— Предупрежу, если будет такая возможность. А если не будет, объясню потом. Не стану снова придумывать историю про поиски взрослых.

— Вот теперь лучше.

Она взялась за дверную ручку, но не вышла.

— И, Гермиона…

— Да?

— В следующий раз, когда будешь рассказывать мне что-нибудь настолько ужасное, сначала предложи чаю.

— Договорились.

— И печенья.

— Падма, ты же сама обычно приносишь печенье.

— Вот именно. А сегодня я даже его забыла.

Она посмотрела на меня и впервые за всё утро улыбнулась по-настоящему.

— Увидимся за завтраком, подруга.

— Увидимся.

Дверь закрылась.

Я осталась сидеть за столом, глядя на подоконник с тремя горшками. Падма пришла не за оправданиями и не за объяснениями. Она хотела знать, сможет ли по-прежнему рассчитывать на меня, а я не сумела дать ей такого обещания. Впервые я даже не могла проверить, выполняет ли мой подарок свою единственную задачу, и теперь Падма знала об этом не меньше моего.

Это ничего не меняло в данном мной обещании и уж тем более не делало те два часа, которые она провела в запертом замке, менее страшными. Я вернула Еиналеж в Коридор Зеркал Эмбера и полностью расплатилась с Лабиринтом. Для меня это стало победой, а для Падмы тот же вечер остался временем, когда она ждала моей помощи и не дождалась. И то и другое было правдой. Я ещё некоторое время посидела неподвижно, затем достала из ящика мантию-невидимку, спрятала её в сумку и отправилась в Больничное крыло.

* * *

Больничное крыло встретило меня очередью.

Я этого не ожидала и у двери притормозила. В коридоре на подоконнике сидели четверо гриффиндорцев, у стены стояли близнецы Уизли, а на стуле возле входа устроилась Парвати Патил, которая при виде меня сделала большие глаза и беззвучно сообщила что-то, чего я не разобрала.

— Она не пускает, — объяснил Фред.

— Совсем? — спросила я.

— По двое и на десять минут, — сказал Джордж. — Мы уже были.

— Дважды, — уточнил Фред.

— Первый раз официально.

— Второй раз нас вывели.

— Из-за чего?

Близнецы переглянулись.

— Из-за судна, — сказал Джордж.

— Мы предложили его трансфигурировать, — объяснил Фред. — В шляпу.

— Он сам попросил.

— Он сказал: «во что угодно, только унесите».

— Помфри сочла это нарушением больничного режима.

— Я бы сказала, что она была к вам снисходительна, — заметила я.

— Мы тоже так считаем, — согласился Джордж.

Я спросила, как Рон, и близнецы одновременно перестали шутить. Это заняло у них примерно полсекунды, и за эту полсекунды у Фреда изменилось лицо.

— Ключица целая, — сказал он. — Сустав на месте. Но там всё чёрное от плеча до локтя, и Помфри говорит, что оно будет болеть до конца июня. Он не может поднять левую руку выше этого.

Фред показал: до середины груди.

— А Гарри?

— Что с Гарри никто не понимает, — сказал Джордж. — Помфри говорит, что его магическая система получила воздействие, природу которого она не берётся определять, и это её цитата. Он просыпается, разговаривает минут двадцать и опять засыпает. Сейчас спит.

— Тогда я подожду.

Я села на подоконник рядом с гриффиндорцами и прождала сорок минут, и это оказалось самым полезным, что я сделала за всё утро, потому что в коридоре перед Больничным крылом в то утро собралась вся школа по очереди, и все они разговаривали.

Так я узнала, что Хагрид с вечера четыре раза приходил к главным дверям и четыре раза уходил, потому что его не пускало внутрь; что Макгонагалл с восьми часов сидит в учительской и к ней по одному вызывают старост; что коридор на третьем этаже закрыт и у двери стоит доспех, которого там раньше не было; и что профессора Квиррелла в школе нет.

Последнее передавали именно так. Не «умер», не «погиб», не «его увезли». Нет в школе.

К половине одиннадцатого очередь кончилась, и Помфри меня впустила.

* * *

Их положили у окна, через одну кровать друг от друга.

Гарри спал на спине, без очков, и лицо у него было нормального цвета, что мне сразу понравилось. Шишка на виске стала меньше и из багровой сделалась жёлто-зелёной.

Рон не спал.

Он сидел, подпёртый тремя подушками, с левой рукой, уложенной в полотняную перевязь, и рассматривал потолок с видом человека, который делает это уже давно и успел изучить все возможности.

— Грейнджер, — сказал он.

— Уизли.

— Сядь. — Он мотнул головой на стул. — Если будешь стоять, она тебя выгонит за три минуты. Если сядешь, то за десять.

Я села.

— Как плечо?

— Чёрное, — сказал он. — И болит. Но это нормально, оно должно болеть, оно же ушибленное. — Он помолчал. — Меня больше беспокоит, что я не помню, как сюда попал.

— Тебя принесли.

— Это я понял. Шахматы помню. И как мы прошли дальше, тоже. Последнее — зелёная вспышка в зале с Квирреллом. А потом пусто, до самой Помфри.

Я посмотрела на него внимательно.

Белого пламени в нём было столько же, сколько всегда, и Образ в его сути лежал ровно и неповреждённо. Он помнил, как поднялся после удара ладьи, довёл партию до конца и добрался до последнего зала. Последней была зелёная вспышка — та самая, что ударила в Вервиндль. Дальше память обрывалась. О самом мече он сейчас не сказал ни слова — Гарри мог проснуться в любую минуту.

— Ты упал, — сказала я. — Спиной. На левый бок.

— На левый?

— Я тебя перевернула, чтобы ты лежал на правом.

Он подумал.

— Спасибо, — сказал он.

— Не за что.

— Нет, — сказал Рон. — За это как раз есть.

Мы помолчали. На соседней кровати Гарри ровно дышал.

— Он просыпался утром, — сказал Рон. — Два раза. Первый раз спросил, где Камень.

— И что ему ответили?

— Помфри ответила, что ей не докладывают. Второй раз он спросил, что с Квирреллом.

— А на это что ответили?

— А на это ответил я, — сказал Рон. — Я сказал, что не знаю.

Он посмотрел на меня.

— Я действительно не знаю, Грейнджер.

— Я знаю, что ты не знаешь.

— Это не ответ на вопрос.

— Это не вопрос, — сказала я. — Это проверка. И ты её сейчас прошёл, потому что сказал Гарри правду.

Рон хмыкнул и снова уставился в потолок, и я поняла, что разговор о том, чего он мне не говорит, и о том, чего я не говорю ему, будет, но не сегодня и не здесь, где за ширмой ходит колдомедичка и считает минуты.

Я открыла сумку.

— Это мантия? — спросил Рон, не поворачивая головы.

— Да.

— Тогда убери быстро. Помфри сейчас пойдёт в другой конец, у неё там хаффлпаффец с пальцами.

Я не стала спрашивать, как он понял, что у меня в сумке. Я подождала, пока ширма в дальнем углу зашелестела и Помфри заговорила с кем-то про шину, вынула сложенную вчетверо серебристую ткань и положила её в ящик тумбочки Гарри, под его носовой платок и под книгу, которую ему кто-то принёс и которую он точно не читал.

* * *

Гарри проснулся через двадцать минут, и я успела увидеть, как это происходит: он открыл глаза, несколько секунд смотрел в потолок совершенно пустым взглядом, потом нашарил очки в собственной руке, надел их и только после этого повернул голову.

— Гермиона, — сказал он.

— Привет.

— Ты давно тут?

— Минут двадцать.

— А почему не разбудила?

— Потому что ты спал.

Он сел, медленно и аккуратно, и подтянул подушку себе за спину. Двигался он нормально. Шрам на лбу выглядел так же, как всегда, и это было одной из вещей, которые я специально проверила.

— Мне сказали, ты позвала взрослых, — сказал Гарри.

— Взрослые были заперты в Большом зале. Их открыл Флитвик, изнутри, своими силами, и когда они вышли, они пошли на третий этаж сами.

— Но ты им сказала.

— Я сказала профессору Снейпу, — согласилась я.

— А потом?

— А потом было уже всё, — сказала я. — Дальше они сами вас нашли.

Гарри нахмурился сильнее.

— Значит, мы с Роном прошли всё сами. И Квиррелла тоже.

— Да.

— Рон, — вдруг сказал Гарри, — я слышал, как Квиррелл крикнул «Авада Кедавра». Это он в тебя?

Рон не сразу ответил.

— Похоже на то. Я увернулся, но упал. Рука так болела, что я отключился.

— Ты точно увернулся?

— Ну, я же здесь, — сказал Рон и осторожно шевельнул перевязанной рукой. — И второй раз проверять не собираюсь.

Гарри посмотрел на его плечо и больше не спрашивал. Я тоже промолчала. О Вервиндле Рон не сказал ни слова.

Поттер помолчал.

— Я до сих пор не знаю, что с ним случилось, — сказал он тихо. — Он схватил меня за руку. И ему стало больно. Он орал. А потом я ничего не помню. — Он посмотрел на свои ладони, повернул их и снова посмотрел. — Гермиона, у меня руки нормальные. Совсем. А он от них сгорел.

Я молчала, потому что знала о причинах этого больше, чем мне было позволено знать, и ни одного из своих знаний не могла ему предложить.

— Я спрошу у Дамблдора, — сказал Гарри.

— Спроси.

— Ты думаешь, он ответит?

— Я думаю, что он ответит на то, к чему приготовился.

Гарри поднял на меня глаза.

— А на что он не приготовился?

У меня был готовый ответ, точный и короткий, и он уже стоял у меня на языке: он не приготовился объяснять, откуда у Хагрида оказалась флейта. Это был хороший ответ. Он был бы абсолютно верен, он привёл бы мальчика точно туда, куда мне нужно, и он стоил бы мне одной фразы.

— Это тебе решать, — сказала я. — Ты там был. Я нет.

— Ну да, — Гарри потёр переносицу под очками. — Извини. Я всё время забываю.

— Что забываешь?

— Что ты там не была, — сказал он. — Мне всё время кажется, что ты была.

На соседней кровати Рон очень ровно разглядывал потолок.

— А что там вообще было? — спросила я. — Под люком.

Гарри посмотрел на Рона. Тот пожал здоровым плечом.

—— Сначала Пушок, — начал Гарри. — Он спал, когда мы пришли. Потом проснулся, и я играл на флейте, которую подарил Хагрид. Потом дьявольские силки. Мы их отпугнули светом, как Невилл объяснял. Дальше комната с ключами. Они с крыльями, им полагалось летать, а они валялись на полу. А нужный Квиррелл оставил рядом с открытой дверью, смятый.

— Потом тролль, — сказал Гарри. — Он взмахнул дубиной и вдруг упал. Нам повезло. Мы его обошли.

— Потом шахматы, — сказал Рон. — Настоящие, в человеческий рост. Пришлось сыграть партию, чтобы пройти.

Он машинально дотронулся до перевязанного плеча.

— Потом комната с бутылочками и загадкой, — продолжил Гарри. — А за ней — зеркало и Квиррелл.

— Значит, собака, растение, ключи, тролль, шахматы, зелья и зеркало, — повторила я. — Семь.

— Ты считаешь? — спросил Гарри.

— Пытаюсь понять, зачем всё это понадобилось. Кто придумал загадку с бутылочками?

— Снейп, кажется, — сказал Рон. — По крайней мере, на зельях у нас такие задачи бывают.

* * *

Невилл пришёл в двенадцать, и его тоже не пускали, и он высидел свою очередь на том же подоконнике, а когда вошёл, то первые полминуты стоял в дверях и не мог решить, к которой кровати подойти.

В руках у него был горшок.

— Я принёс, — сказал он наконец, подойдя к Гарри. — Это алоэ. Оно не лечит ушибы, но оно просто хорошее. Бабушка говорит, что в комнате больного должно что-то расти.

— Спасибо, — сказал Гарри.

Невилл поставил горшок на подоконник и повернулся к Рону. Посмотрел на перевязь.

— Сильно?

— До конца июня, — сказал Рон.

— А рука поднимается?

— Вот так.

Невилл посмотрел, как Рон поднимает руку до середины груди, и поморщился сильнее, чем поморщился сам Рон.

— Невилл, — сказал Рон. — Сядь. Мне надо тебе кое-что сказать, а ты стоишь, и это неудобно.

Невилл сел. Он сел на самый край стула, сложил руки на коленях и приготовился к худшему — я видела, как он к нему приготовился, потому что за девять месяцев в этом замке Невилл Лонгботтом научился готовиться к худшему быстрее, чем к чему-либо ещё.

— Там внизу были дьявольские силки, — сказал Рон.

— Где внизу?

— Под люком. Там, где мы были. Большие. На весь пол и ещё по стенам.

Невилл помолчал.

— И что?

— Мы через них прошли.

— Как?

— А вот это ты мне скажи, — сказал Рон. — Потому что прошли мы через них твоим способом.

Невилл посмотрел на него совершенно непонимающе.

— У меня нет способа.

— Есть. Ты нам его объяснял. В теплице, в апреле, когда Спраут показывала силки и ты сказал, что корень сам уходит от света. И потом ещё раз, у Хагрида. Ты сказал, что силкам не нужно рубить стебли, потому что они не держат, если им светло и сухо.

— Ну да, — сказал Невилл. — Это все знают.

— Невилл, — сказал Рон очень терпеливо. — Это не все знают. Это знаешь ты, и это знает Спраут. Гарри в тот момент было некогда. Я вообще думал, что их надо рубить.

— И что вы сделали?

— Мы сделали светло, — сказал Рон. — Они нас и выпустили.

Невилл сидел и молчал.

— Это неправда, — сказал он.

— Это правда.

— Нет, я не в том смысле. — Он мучительно подбирал слова, и у него краснели уши, и он смотрел не на Рона, а на свои руки. — Я имею в виду, что я же там не был. Я был в совятне. Я ничего не делал.

— Да, — сказал Рон. — Ты был в совятне. А силки нас всё равно выпустили.

Он помолчал.

— Так что мы с Гарри тебе должны. И давай ты это просто запомнишь, потому что я не собираюсь повторять, у меня плечо болит.

Невилл поднял голову.

Он посмотрел на Рона, потом на Гарри, потом, зачем-то, на меня, и выражение, которое было у него в этот момент на лице, я видела у людей, которым впервые в жизни сообщают, что они что-то весят на весах полезности.

— Я… — сказал он.

И тут вошла Помфри и всех выгнала.

Гарри Поттер.

Директор пришёл после ужина, когда в Больничном крыле уже погасили верхний свет и оставили только две лампы у входа.

Гарри услышал его раньше, чем увидел. Помфри в дальнем конце зала с кем- то коротко поговорила, потом быстро прошла мимо его кровати, щёлкнула шторкой у соседнего окна и исчезла в своей каморке, и Гарри понял, что сейчас с ним будут разговаривать о чём-то, чего колдомедичке слышать не положено.

Рон спал. Или очень убедительно изображал, что спит, — Гарри в последние сутки перестал различать эти два состояния.

— Добрый вечер, Гарри.

Дамблдор подошёл и сел на стул, тот самый, на котором днём сидела Гермиона. Он сел аккуратно, подобрав мантию, и от этого Гарри почему-то стало неуютнее, чем от всего предыдущего дня.

На тумбочку директор поставил небольшую стеклянную банку.

— Шоколадные шарики, — сказал он. — Мадам Помфри считает, что сахар в вашем положении полезен. Я придерживаюсь того же мнения, но, подозреваю, по другим причинам.

— Спасибо, сэр.

Гарри сел прямее. Он весь день готовился к этому разговору, у него было одиннадцать вопросов, и он уже понимал, что успеет задать максимум четыре.

— Профессор, а где Камень?

— У меня, — сказал Дамблдор.

Гарри ждал любого ответа, кроме этого. Он ждал «в безопасном месте», «не беспокойтесь об этом», «это дело взрослых».

— У вас?

— В данный момент — в моём кармане, — директор чуть склонил голову. — Это не самое надёжное хранилище из всех, какими я располагал неделю назад. Но, боюсь, остальные перестали меня устраивать.

— Почему?

— Потому что одно из них мне больше недоступно, — сказал Дамблдор.

Он произнёс это ровно, без нажима, и было совершенно ясно, что продолжения не будет.

— А его можно уничтожить? — спросил Гарри.

— Можно.

— Тогда почему вы этого не делаете?

Дамблдор посмотрел на него поверх очков-половинок, и в этом взгляде впервые за вечер появилось что-то, похожее на одобрение.

— Это очень хороший вопрос, Гарри. Вы задаёте его на третьей минуте разговора, а я задаю его себе третью неделю. — Он помолчал. — Камень — не моя собственность. Он принадлежит человеку, который прожил шесть столетий и принимает такие решения не торопясь. Мы с ним переписываемся. Пока он думает, Камень лежит у меня.

— А кому он принадлежит?

— Этого я вам не скажу.

— Почему?

— Потому что вы очень плохо умеете врать, — сказал Дамблдор. — Это прекрасное человеческое качество и крайне неудобное обстоятельство.

Гарри открыл рот и закрыл.

— Второй вопрос, — сказал директор.

— Что случилось с Квирреллом?

— Он умер.

— Это я знаю. — Гарри сжал одеяло. — Я спрашиваю, от чего. Он схватил меня за руку, и ему стало больно. Он орал, профессор. У него кожа пошла пузырями. А у меня руки нормальные.

Он выпростал их из-под одеяла и показал, как показывал днём Гермионе.

— Совсем нормальные. Я их даже не обжёг.

Дамблдор долго молчал.

— Ваша мать умерла за вас, — сказал он наконец.

— Я это знаю.

— Нет, Гарри, — директор качнул головой. — Вы знаете это как факт. Я говорю об этом как о причине. Ваша мать могла уйти в сторону. Ей это предлагали — в ту ночь, в той комнате, ей было сказано отойти, и она имела полную возможность это сделать. Она встала между ним и вами, зная, чем это кончится для неё, и зная, что это, скорее всего, не поможет вам. Это не метафора и не утешение. Это поступок, совершённый добровольно и до конца.

Он сложил кончики пальцев.

— Такие вещи оставляют след. Не память о себе и не хорошее воспоминание — настоящий след, который действует и работает. Она оставила его на вашей коже. Профессор Квиррелл был в то время… занят. Он делил своё тело с существом, которое ненавидело вашу мать и всё, что она сделала. Прикосновение к вам было для него невыносимо.

Гарри смотрел на свои ладони.

— То есть он сгорел от моей мамы.

— Я бы сказал иначе, — мягко произнёс Дамблдор. — Он сгорел от того, что в нём было, встретившись с тем, что в вас осталось.

— А почему тогда он не сгорел, когда вёл у меня урок? — спросил Гарри. — Он весь год мне в лицо дышал. Он мою домашку проверял.

Дамблдор посмотрел на него.

— Вы всё-таки задаёте правильные вопросы, — сказал он. — Это касается прямого прикосновения и намерения, с которым оно совершается. Профессор Квиррелл весь год избегал одного и не имел возможности избежать другого в последние минуты.

— Это он от меня бегал весь год?

— Это он от вас весь год держался на расстоянии вытянутой руки, — сказал Дамблдор. — Вы, вероятно, этого не заметили. Я заметил в октябре.

Он сказал это совершенно спокойно и совершенно обыденно, и Гарри потребовалось несколько секунд, чтобы понять, что именно ему сказали.

— В октябре, — повторил он.

— В октябре.

— Вы знали с октября, что он…

— Я знал с октября, что профессор Квиррелл по неизвестной мне причине не может находиться к вам ближе, чем на определённом расстоянии, — сказал директор. — Это очень далеко от знания того, кто сидит у него в голове.

— Но у него была обычная голова.

— Обычная голова, — согласился Дамблдор. — И это, Гарри, была моя главная ошибка в этом учебном году. Я искал прячущегося человека. Профессор Квиррелл не прятался. Он стоял в учительской, пил чай и жаловался на сквозняки.

Дамблдор посмотрел на свои руки.

— Третий вопрос, — сказал он.

— Откуда Хагрид знал, что мне понадобится флейта?

Директор приподнял брови.

— Хагрид не знал этого, Гарри.

— Он подарил мне деревянную флейту, сказал, что сам вырезал. Я на ней играть не умею. А под люком сидела трёхголовая собака, которая засыпает от музыки. И флейта оказалась у меня в кармане.

— Она оказалась у вас в кармане потому, что вы её туда положили.

— Я её туда положил, потому что Хагрид мне её дал.

— Когда?

— В тот же вечер, — сказал Гарри. — Когда мы у него сидели. А раньше он сказал, что любое животное успокаивается от музыки и что он Пушку сам играет.

— Это чистая правда, — сказал Дамблдор. — Он действительно ему играет. Он играет ему уже девять месяцев, и, насколько я могу судить, Пушок единственный во всём замке, кто ценит его исполнение.

Гарри ждал.

— Хагрид очень любит делать подарки, — сказал директор. — И очень любит говорить о своих животных. Он соединил эти два свои свойства в один вечер, как делал сотни раз до этого. Я понимаю, почему вам хочется увидеть в этом замысел. Но когда человек весь год рассказывает всем желающим одно и то же, однажды это неизбежно пригодится кому-то из слушателей.

Он помолчал.

— Хагрид не знал, что вы спуститесь. Если бы он это знал, Гарри, он не стал бы ждать у главных дверей, пока его пустят внутрь. Он вынес бы эти двери.

И вот на это Гарри ответить не смог, потому что оно было правдой.

Он сидел, смотрел на банку с шоколадными шариками и чувствовал, что его только что очень аккуратно и очень вежливо увели в сторону. Ответ был правильный. Все три части ответа были правильные по отдельности. А вместе они почему-то не отвечали ни на что.

— Четвёртый вопрос, — сказал Дамблдор.

— Вы мой опекун.

Директор не шевельнулся.

— Да, — сказал он.

— По решению Визенгамота. Протокол двадцать три, двенадцатое ноября восемьдесят первого года.

— Протокол двадцать три, — подтвердил Дамблдор. — Вы читали протоколы Визенгамота, Гарри?

— Мне сказали.

— Кто?

— Это неважно, — сказал Гарри, и у него в первый раз за весь разговор получилось сказать это твёрдо. — Важно, что вы мой опекун. И что вы выросли в Годриковой впадине. Там на кладбище лежат ваша мать и ваша сестра, я видел, на камне написано. А моих родителей убили в той же деревне. И вы мне ни разу об этом не сказали.

В Больничном крыле было очень тихо.

— Не сказал, — произнёс Дамблдор.

— Почему?

— Потому что это мои мёртвые, — сказал директор. — И потому что я трус, Гарри. Это не оборот речи. В отношении некоторых вопросов я труслив настолько, что сам себе противен, и один из этих вопросов — моя сестра. Мне было проще не упоминать деревню вообще, чем произнести вслух её название и дождаться, пока вы спросите, кто там ещё похоронен.

Гарри смотрел на него и не знал, что с этим делать.

Он готовил этот вопрос с Хэллоуина. Он представлял себе, как директор будет мягко уходить в сторону, говорить про детство и про ценность неведения, и как он, Гарри, будет на это злиться. Он не представлял себе, что ему ответят вот так.

— А где вы были? — спросил он тихо. — Все эти десять лет. Если вы мой опекун.

— В этом замке.

— А я был в чулане под лестницей.

— Я знаю, — сказал Дамблдор.

— Вы знали?

— Я знал.

Гарри почувствовал, как у него начинают дрожать руки, и сунул их обратно под одеяло.

— И вам было всё равно?

— Нет, — сказал директор. — Мне не было всё равно, и я не стану уверять вас в обратном, потому что вам это ничем не поможет. Я знал, как вы живёте, и оставил вас там, потому что в доме вашей тёти вас невозможно найти.

— Что?

— В том доме, — сказал Дамблдор, — действует кровная защита. Пока вы называете это место своим домом и пока в нём живёт сестра вашей матери, ни один человек, желающий причинить вам вред, не сможет туда войти. И, что гораздо важнее, ни один человек не сможет вас там отыскать. Люди, которые десять лет ждут возвращения своего господина, искали вас все эти десять лет, Гарри. Они очень хорошо умеют искать. Они не нашли.

— Из-за тёти Петунии?

— Из-за того, что она сделала первого ноября восемьдесят первого года, — сказал директор. — Она нашла на пороге ребёнка своей сестры, которую, мягко говоря, не любила, и письмо от человека, которого не желала знать. Она внесла ребёнка в дом. Она не обязана была этого делать, Гарри. Никакой закон, ни магический, ни человеческий, не заставил бы её это сделать. Она это сделала, и защита встала.

— Она меня заперла в чулане, — сказал Гарри.

— Да.

— Дадли меня бил.

— Да. И вы вернетесь в этот дом летом на каникулы.

— То есть, вы все знаете, и все равно меня туда отправляете.

— Да, — сказал Дамблдор. — Я отправляю вас туда и намерен отправлять каждое лето, пока вам не исполнится семнадцать. Я делаю это, прекрасно зная, как вы там живёте. Десять лет назад я решил оставить вас у Дурслей. Теперь мне предстоит впервые вернуть вас туда после учебного года. И я не стану притворяться, будто это решение даётся мне легко.

Он поднялся со стула.

— Я сказал вам правду, Гарри, потому что вы уже достаточно взрослый, чтобы услышать её целиком, и недостаточно взрослый, чтобы что-нибудь изменить. Это самое неудобное из всех возрастов. Он проходит.

Он дошёл до прохода между кроватями и остановился.

— Доброй ночи. И съешьте шарики, иначе мадам Помфри решит, что они вам не понравились, и начнёт искать замену.

Дамблдор ушёл, оставив Гарри сидеть в полутёмном Больничном крыле, всего в двух метрах от спящего Рона. Некоторое время мальчик мысленно перебирал состоявшийся разговор, пока не осознал, что из четырёх заданных вопросов директор полностью ответил только на три. Хуже всего было то, что Гарри никак не мог вспомнить, какой именно вопрос остался без ответа.

Гермиона Грейнджер.

Гарри пересказал мне это на следующий день, в четверг, после обеда, и пересказывал двадцать минут.

Пересказывал плохо. Я говорю это без всякого пренебрежения: одинадцатилетний мальчик, которому вчера вечером сказали четыре важные вещи, физически не способен воспроизвести их в том порядке и теми словами, какими они были сказаны. Он начал с конца, потом вернулся к Камню, потом перескочил на то, что Квиррелл весь год держался от него на расстоянии вытянутой руки, потом сказал, что Дамблдор назвал себя трусом, и не смог объяснить, в связи с чем.

Я не перебивала. Я задала за двадцать минут четыре вопроса, и все четыре были про формулировки.

— А про руки он как сказал? Точно?

— Что он сгорел от того, что в нём было, когда встретился с тем, что во мне осталось.

— «Осталось»?

— Да.

— Не «есть», а «осталось»?

Гарри нахмурился.

— Осталось. Я запомнил, потому что это звучало странно.

Я кивнула.

— А про дом?

— Там кровная защита, — сказал Гарри. — Пока я называю это место домом и пока там живёт тётя Петуния. Он сказал, что меня там не могут найти. Что Пожиратели десять лет искали и не нашли.

— Он употребил слово «защита» или слово «чары»?

— Защита.

— А «кровная» — это он сказал или ты так понял?

— Он сказал, — Гарри посмотрел на меня. — Гермиона, какая разница?

— Большая, — сказала я. — Но я пока не знаю какая.

* * *

Я узнала вечером, в своей комнате, без всякого озарения — просто села за стол, достала чистый лист и выписала то, что помнила с января.

Девятого января я сидела в учебном зале Малфой-мэнора, и Люциус Малфой объяснял мне, в чём именно ошибаются семикурсники Когтеврана, когда рассуждают про Покров Рода. Он тогда сказал, что у настоящего Покрова есть четыре условия, и перечислил их в том порядке, в каком их перечисляют детям.

Я выписала все четыре условия: территория с установленной границей, алтарь или иной закреплённый источник магической силы, признанный глава Рода, поддерживающий Покров, и обязательное принятие защищаемого человека в Род.

Потом я выписала рядом дом номер четыре по Тисовой улице в Литтл-Уингинге, графство Суррей, со всем, что о нём знала.

Границы нет. Есть забор, живая изгородь и калитка, которые Вернон Дурсль поставил, потому что так сделали соседи.

Алтаря нет. В этом доме нет ни одного магического предмета, за исключением тех, которые лежат в сундуке Гарри, и наличие этих предметов там считается несчастьем.

Признанного главы нет. Вернон Дурсль не глава никакого Рода, он директор фирмы по производству дрелей.

Принятия нет. Это был самый простой пункт из всех четырёх. Петуния Дурсль не принимала Гарри Поттера ни во что. Она внесла его в дом, а потом десять лет держала в чулане под лестницей, и человека, который содержит ребёнка в чулане, нельзя назвать принявшим его в Род ни по одному известному мне определению.

Я посмотрела на два столбца.

По собственным условиям магической Британии, изложенным мне человеком, который получал эти знания с рождения и не имел причин меня обманывать, на доме номер четыре по Тисовой улице не могло быть никакой кровной защиты. Ни одного из четырёх пунктов. Ни половины пункта.

А защита там была. Это было единственное, в чём я не сомневалась, потому что Пожиратели действительно искали мальчика десять лет и действительно его не нашли, а искать они умеют.

Значит, это не кровь. Значит, это условие, наложенное на место.

Двое суток назад я стояла в зале с золотой рамой и смотрела, как у человека обугливаются ладони, и объясняла себе это тем, что в комнате действуют правила, установленные заранее и привязанные к предмету, который там стоял. Я пришла к этому выводу сама, за полторы минуты, в обстоятельствах, не располагавших к логическому мышлению, и с тех пор держала его при себе как рабочую догадку, потому что одна догадка — это всегда только догадка.

Теперь у меня их было две.

Руки. И дом.

Одна рука, одна техника, два примера на одной неделе: условие, прописанное для места, которое продолжает действовать само, без присутствия автора, годами, и не требует ни алтаря, ни границы, ни Рода, ни чьего-либо принятия. Профессор Дамблдор не наложил чары на Петунию Дурсль. Он прописал правило для здания на Тисовой улице, и правило работает уже десять лет, и внутри него мальчика нельзя найти.

А в июне этого года в подземелье под третьим этажом сработало другое его правило, и человек, попытавшийся взять ребёнка за руку с определённым намерением, сгорел.

Материнской любви там было ровно столько, сколько директор решил туда вложить, рассказывая об этом одиннадцатилетнему мальчику на следующий вечер после этого.

Я сидела за столом и некоторое время думала о том, что это, пожалуй, самая красивая ложь, какую я слышала за две свои жизни. Она была полностью построена из правды. Лили Эванс действительно встала между ними. Это действительно оставляет след. Из этих двух верных посылок можно вывести всё что угодно — и он вывел то, что мальчику нужно было услышать, и в награду получил мальчика, который больше не станет спрашивать, откуда взялись правила в той комнате.

Потом я подумала ещё одну мысль и остановила её на середине.

Условие, прописанное для места, — это текст. У текста есть автор, и автор может быть не один. Если на доме номер четыре по Тисовой улице висит правило, запрещающее найти внутри него мальчика, то рядом с этим правилом, вообще говоря, можно…

Я встала, подошла к окну и постояла там, пока не стало понятно, что додумывать это сегодня я не буду.

Потому что у меня была запечатанный Логрус, двенадцатилетнее тело и ни малейшего представления о том, как пишут правила, действующие столько времени.

И потому что между «я поняла, как это сделано» и «я могу вмешаться в то, что сделал Альбус Дамблдор» лежит расстояние, которое следует измерять заранее, а не на месте.

* * *

Гарри я не сказала ничего. Это стоит проговорить, потому что оно далось мне не бесплатно.

Он сидел у себя в Больничном крыле и держал в руках объяснение, которое ему вручили: мать встала между ними, и это его спасло дважды — тогда и теперь. Это было единственное, что мальчик получил за весь год в утешение, и оно было собрано из чистой правды.

Я могла бы разобрать его перед ним за три минуты. Я даже видела, какими словами: территория, алтарь, глава, принятие, Тисовая улица, чулан под лестницей. Он бы понял. Он достаточно умён, чтобы понять, и достаточно честен, чтобы не отворачиваться.

И остался бы с тем, что его мать умерла, а защиту на дом написал старик, который десять лет знал про чулан.

Я не целитель и не очень хороший человек, но арифметику различаю: ему от этого знания не доставалось ничего, а мне — одна проверенная догадка, которую я и так уже имела.

Поэтому в четверг, когда он закончил пересказывать, я сказала:

— Хорошо, что он тебе сказал про мать.

— Почему хорошо?

— Потому что до вчерашнего дня ты думал, что у этого нет причины, — сказала я. — А теперь ты знаешь, что причина есть.

И это тоже была правда.

* * *

Записку принёс Трик, в пятницу, прямо на стол, пока я была на травологии.

«Жду вас сегодня в шестнадцать часов. Пароль — „Кокосовый лёд“. Профессор Дамблдор».

Я смотрела на пароль и думала, что движет человеком, придумывающим такие нелепицы.

За весь учебный год директор назначал мне разговор трижды, и трижды пароль был названием сладости. Семь способов использования компота. Шоколадный пудинг. Теперь кокосовый лёд.

В этом не было ни одного скрытого смысла, и именно это мне и не нравилось. Человек, который третий раз придумывает пароль из кондитерского отдела для двенадцатилетней девочки, последователен. Последовательность в таких мелочах означает, что в его представлении обо мне за девять месяцев ничего не изменилось.

Либо он хочет, чтобы я именно так и думала.

У меня было три часа. Я потратила их не на подготовку ответов — на ответы я никогда ничего не тратила, они приходят по ходу, — а на то, чтобы прописать в Маске ту Гермиону Грейнджер, которая пойдёт разговаривать. Мне двенадцать лет. Первый курс. В мае я пришла к профессору Макгонагалл со своими наблюдениями, оказалась права… Это была почти правда.

* * *

Горгулья убрала крылья в четыре.

Кабинет был тот же: тиканье серебряных приборов на тонких ножках, парящие свечи, запах пергамента и чего-то сладкого. На жёрдочке у окна сидел феникс и смотрел на меня одним глазом. Я на него не смотрела вовсе — у меня было правило не разглядывать в этом кабинете ничего, что способно разглядывать меня в ответ.

На столе перед Дамблдором лежал лист пергамента.

Я узнала записи с порога. Минерва Макгонагалл составляла их при мне, переспрашивая каждую подробность.

— Садитесь, мисс Грейнджер.

Я села, сложила руки на коленях и приготовилась к тому, что сейчас меня будут спрашивать, как я добралась с седьмого этажа до вестибюля.

— В мае, — сказал директор. — Вы пришли к Минерве с тремя наблюдениями. Она записала ваши слова и в тот же вечер передала мне этот документ. Я перечитал его во вторник ночью. — Он положил ладонь на пергамент. — Три наблюдения. И ни одного имени, хотя, судя по вопросам Минервы, у вас было предположение.

Я молчала. Это было единственное, что следовало делать.

— Я хотел бы понять, — сказал Дамблдор, — почему вы обратились именно к Минерве.

— Профессор?

— Минерва Макгонагалл — декан Гриффиндора. Ваш декан — профессор Флитвик, и он сидит от вас через два стола и чрезвычайно к вам расположен. Я же, в свою очередь, принимаю вас в этом кабинете уже третий раз за год. Вы прекрасно умеете добиваться приёма у директора, мисс Грейнджер. Вы сделали это в сентябре по вопросу расписания и в октябре по вопросу могил. — Он чуть склонил голову. — А в мае, располагая сведениями, которые вы считали смертельно опасными, вы отдали их декану чужого факультета. Почему?

Я выдержала паузу — ровно ту, которую выдерживает ребёнок, сообразивший, что его поймали на чём-то, чего он сам не считал проступком.

— Потому что в опасности были трое гриффиндорцев, — сказала я.

Дамблдор молчал.

— Гарри, Рон и Невилл, — сказала я. — Все трое с её факультета. Я подумала, что декан отреагирует быстрее на своих.

— Это разумно, — сказал директор.

— Спасибо, сэр.

— Это не вся правда, — сказал он мягко. — Точнее, это правда, которой недостаточно, чтобы быть причиной. Но я не стану настаивать.

Он сложил кончики пальцев.

Дамблдор заметил, чего я не сказала, и не стал добиваться ответа. От этого молчания было не легче.

Я тоже умела так делать.

— Вы хотели о чём-то спросить, мисс Грейнджер, — сказал Дамблдор. — Вы сидите так уже две минуты.

Я подняла голову.

— Откуда у Хагрида флейта, профессор?

Тиканье приборов в кабинете показалось мне в эту минуту очень громким.

— Гарри задал мне этот же вопрос вчера, — сказал Дамблдор.

— Я знаю. Он мне пересказал.

— И мой ответ он вам пересказал тоже?

— Да, сэр. Хагрид любит делать подарки и любит говорить о своих животных, и однажды это совпало.

— Вас этот ответ не устроил.

— Он меня полностью устроил, — сказала я. — Я бы на вашем месте ответила так же.

Дамблдор посмотрел на меня поверх очков.

— Поясните.

— Я не умею играть на флейте, — сказала я. — Гарри тоже не умеет. Рон, насколько мне известно, не умеет. Из всех, кто спускался в этот коридор, играть не умел ни один человек.

— Даже Профессор Квиррелл, — сказал Дамблдор.

— Даже Профессор Квиррелл, — согласилась я. —Но у него была своя музыка, потому что иначе он не прошёл бы мимо собаки. Значит, собака — не препятствие для взрослого человека, который знает, что там собака. Она препятствие только для того, кто пришёл неподготовленным.

Я сделала маленькую паузу.

— И при этом собака оказалась первой, профессор.

Директор не ответил.

— Я ничего не утверждаю, — сказала я. — Я первокурсница и внизу не была. Я просто заметила, что защита, выстроенная против того, кто знает, что внизу, устроена наоборот: сначала стоит то, что останавливает незнающего, а к концу — то, что останавливает умеющего. А человек, который знает, идёт по ней сверху вниз и каждый раз встречает то, что уже прошёл по частям.

Тишина продолжалась достаточно долго, чтобы я успела услышать, как в камине осело полено.

— Вам двенадцать лет, — произнёс наконец Дамблдор, и голос у него был совершенно обычный.

— Да, сэр.

— Я спрошу вас об этом ещё раз, когда вам будет семнадцать, — сказал он. — Это не угроза, мисс Грейнджер, и не обещание. Это, скорее, пометка на будущее, которую я делаю при вас, чтобы она не выглядела потом неожиданной.

Он снял очки и протёр их краем рукава. Без очков его лицо выглядело старше и, пожалуй, усталее.

— Теперь послушайте меня.

— Во вторник в этом замке на два часа перестало работать всё, что переносит людей и предметы с места на место, — сказал Дамблдор. — Я находился в Министерстве магии и узнал о случившемся лишь после восстановления связи с Хогвартсом. Насколько мне известно, ученики и преподаватели оказались заперты в Большом зале. Профессор Флитвик потратил почти два часа, пытаясь открыть двери, а когда ему это наконец удалось, потребовалось ещё двенадцать минут, чтобы восстановить нормальное сообщение между этажами. И всё это время никто не мог ни покинуть замок, ни вызвать помощь извне.

Он положил очки на стол.

— Двое детей в это время прошли мою защиту до конца. Один из них сейчас лежит с плечом, другой не помнит двадцати минут своей жизни. — Он поднял на меня глаза.

Я молчала.

— Мисс Грейнджер, — сказал Дамблдор, — я хочу, чтобы вы услышали от меня следующее. Вчера вы сделали всё, что могла сделать двенадцатилетняя волшебница с ограниченными после Хэллоуина возможностями. Ещё в мае вы принесли Минерве свои наблюдения. Вас не послушали — и не послушали из-за меня, поскольку решение не предпринимать резких действий было моим. Вы побежали за помощью, но её не было. Это не ваша вина и не ваша недоработка — это целиком и полностью моя вина.

Он произнёс это очень просто, и в этом не было ни капли фальши, и именно поэтому я очень внимательно слушала.

— Я говорю это сейчас, — продолжил он, — потому что знаю, как устроены умные дети. Через неделю, или через месяц, или в середине августа вы начнёте перебирать прошлый вечер и искать в нём место, где вы могли бы успеть. Вы его найдёте. Умные люди всегда находят такое место, и оно всегда оказывается ложным. Вы ничего не могли сделать, мисс Грейнджер. У вас не было ни сил, ни возможностей, ни права. Вы ребёнок, и это пройдёт, но до тех пор, пожалуйста, не берите на себя больше, чем на вас лежит.

Он надел очки.

— На этом всё. Вы свободны.

Я поднялась, поправила мантию и пошла к двери — ровно так, как ходят по кабинету директора двенадцатилетние девочки, которых только что утешили.

У порога я остановилась и обернулась через плечо, потому что мне было нужно задать ещё один вопрос, а не задать его было нельзя.

— Профессор. Как вы объяснили это преподавателям?

— Что именно?

— Блокаду.

— Я объяснил, — сказал Дамблдор, — что защитные контуры Хогвартса отреагировали на присутствие в замке предмета, который не следовало в него вносить, и что предмет этот уничтожен. Это полностью соответствует тому, что я могу подтвердить.

— Понятно, сэр.

— Доброй ночи, мисс Грейнджер.

Я спустилась по винтовой лестнице мимо каменной горгульи и прошла два коридора, прежде чем позволила себе остановиться у окна. За весь разговор Дамблдор ни разу не спросил, где я была. Он подробно разобрал записи Макгонагалл, заметил недосказанность в ответе, сделал пометку на будущее относительно моих семнадцати лет и даже снял с меня вину, которой я за собой не чувствовала. Однако самого очевидного вопроса так и не задал. Человек, умеющий задавать правильные вопросы, непременно начал бы именно с него.

Возможно, Дамблдор уже знал ответ, и это было плохо. Возможно, ответ его совершенно не интересовал, что было ещё хуже. Но оставалось третье объяснение: он сознательно избегал вопроса, чтобы я не догадалась, что он вообще его рассматривает. Я некоторое время стояла у окна, наблюдая, как внизу возле теплиц кто-то с фонарём обходит дальние грядки, и постепенно пришла к выводу, что третий вариант выглядит наиболее правдоподобным. К сожалению, ни один из трёх меня не устраивал.

* * *

К Хагриду я пошла в субботу, одна и во второй половине дня, когда солнце уже перевалило за башни и трава у теплиц начала остывать.

Одна — потому что Гарри и Рон лежали в Больничном крыле, Невилл с утра ушёл к Спраут, а Падма занималась своими делами, и спрашивать её, не хочет ли она пройтись до хижины, я не стала. У нас с Падмой за эту неделю выработался порядок, при котором мы сидели рядом, разговаривали о чём угодно и не предлагали друг другу ничего, что требовало бы совместного решения.

Клык меня узнал за тридцать шагов и пошёл навстречу.

— Клык! — рявкнул Хагрид от поленницы. — Да не бойся, Гермиона, он соскучился!

Я успела выставить руку. Это не помогло, но попытка была правильная.

Хагрид воткнул топор в колоду и вытер ладони о передник. Он выглядел хуже, чем в тот вечер: не заплаканным и не убитым, а каким-то обмякшим, как человек, который четыре дня занимался делами, ни одно из которых ему не было нужно.

— Заходи, — сказал он. — Чайник как раз закипает.

* * *

В хижине пахло дымом, кожей и тушёным мясом, и было чисто. Не просто убрано — выскоблено. Пол у очага отмыт до светлого дерева, стол протёрт, посуда расставлена по размеру.

Человек, которому нечего делать, отмывает дом.

Хагрид поставил передо мной кружку, придвинул тарелку с каменными кексами и сел напротив. Стул скрипнул.

— Как они там? — спросил он сразу.

— У Рона плечо. Чёрное от плеча до локтя, но ключица целая и сустав на месте. Болеть будет до конца июня. Гарри Помфри пока не отпускает, потому что не понимает, что с ним было.

— А что с ним было?

— Этого никто не знает, Хагрид.

Он кивнул и некоторое время смотрел в свою кружку.

— Я четыре раза приходил, — сказал он. — Ко дверям. Во вторник.

— Я знаю. Об этом вся школа говорит.

— А чего говорят?

— Что лесничий четыре раза приходил и четыре раза уходил.

Хагрид поморщился.

— Я не уходил, — сказал он. — Я отходил. Это разное. Первый раз пришёл, когда вы от меня побежали, — я вышел следом на тропу и видел, как двери закрывались. Я до них добежал, а они уже встали. Я в них стучал. Там, понимаешь, не заперто было — там было вот так.

Он показал руками: сложил ладони и сжал.

— Как будто их не закрыли, а срослись они. Я по дереву стучал, по камню стучал, кричал. Тихо. Я тогда пошёл к западной калитке, думал, там через двор зайду. Калитка тоже. Потом к теплицам, там всегда можно через подвал. Подвал тоже. Я третий раз вернулся к главным и сел там.

— И сколько вы сидели?

— Пока не открылось, — сказал Хагрид.

Я посчитала. Два часа с небольшим.

— Вы сидели два часа у дверей.

— Ну а чего мне делать? — он посмотрел на меня почти удивлённо. — Внутри дети. Я снаружи. Если оно откроется, я должен быть там, а не у теплиц.

Он отпил чай.

— Я тогда ещё в Хогсмид сбегал, — добавил он без всякой гордости. — Это четвёртый раз, когда я отходил. Я подумал, может, по камину из «Трёх метёлок» зайти. Я ж в октябре с Гарри так ездил. Прибежал туда, Розмерта мне порох дала, я кинул, сказал «Хогвартс»...

— И?

— И ничего, — сказал Хагрид. — Огонь зелёный, а идти некуда. Я туда руку сунул. Там стена.

Я поставила кружку.

Я знала, что блокада работала внутрь. Я знала это с той минуты, как почувствовала, как она встаёт, и знала теоретически, что всякий, кто захочет войти, упрётся. Но между «я знаю, что защита работает внутрь» и «огромный человек два часа искал вход в замок и щупал рукой стену в зелёном огне» лежит некоторое расстояние, и это расстояние я в тот момент прошла целиком.

Хагрид привёл с собой людей. Я вспомнила, что об этом тоже говорили: что у дверей к концу стояли ещё двое из деревни и кто-то из «Трёх метёл», и все они стояли снаружи и ничего не могли.

— Хагрид, — сказала я. — А флейта.

Он посмотрел на меня.

— Чего флейта?

— Та, которую вы подарили Гарри во вторник. Откуда она?

— Я вырезал, — сказал Хагрид.

— Когда?

— Да... — он поскрёб бороду. — В феврале, что ли. Или в январе. Зимой-то делать нечего, вечера длинные, я сижу и режу. Я их много режу.

Он потянулся, подцепил с полки у очага плоскую деревянную коробку и поставил на стол. В коробке лежали свистки, две флейты, какая-то заготовка без отверстий и несколько фигурок, в которых угадывались животные.

— Вот, — сказал он. — Я зимой наделаю, а летом раздаю. Детям раздаю, когда приходят.

— Во вторник вы раздали подарки пятерым.

— Пятерым, — согласился он и начал загибать пальцы. — Гарри флейту. Рону — фигурку, дракончика, он у меня вышел кривой, но Рон сказал, что это даже лучше. Невиллу — черенок от белого мха, в тряпочке, он его сразу в карман сунул. Падме — свисток. Тебе — коробочку с чаем.

Я молчала.

— Ты её не открыла, — сказал Хагрид.

— Нет, — сказала я. — Не открыла.

Я действительно её не открыла. Она лежала у меня в сумке с вечера вторника, под учебником по травологии, и я про неё ни разу не вспомнила — ни когда бежала к дверям, ни ночью, ни потом.

— Там ничего особенного, — сказал Хагрид смущённо. — Травки разные для заварки.

— Спасибо, Хагрид.

— Да чего там.

Он убрал коробку обратно на полку, и мы помолчали.

— А чего ты про флейту спросила-то? — спохватился он.

Я подумала, как ответить.

Промолчать было бы проще, но Хагрид заслуживал ответа.

— Гарри прошёл мимо собаки, потому что сыграл на флейте, — сказала я. — Которую вы подарили ему за час до этого.

Хагрид очень медленно поставил кружку.

— Пушок, — сказал он.

— Да.

— Он играл Пушку на моей флейте.

— Да.

Хагрид посмотрел на полку с коробкой. Потом на меня. Потом снова на полку.

— Я ж Гарри как то сказал, — выговорил он почти шёпотом. — Про музыку. Сидели вот тут, я чай разливал, и я сказал — любая зверюга от музыки добреет, я вот Пушку пою, он от этого спит...

Он осёкся.

— Гермиона. Я ж не знал, что они полезут.

— Я знаю.

— Я б им на порог не дал выйти! Я б их тут запер! Я б Макгонагалл... — он задохнулся. — Я ж им сказал, как мимо него пройти. Я сам. Я сидел и рассказывал.

— Хагрид.

— Я одиннадцатилетнему ребёнку объяснил, как обойти собаку, которую сам поставил охранять, — сказал он. — И флейту ему дал. В тот же вечер.

Я смотрела на Хагрида.

Он не пытался оправдываться и не искал виноватых.

Хагрид сидел, упёршись ладонями в стол, и, кажется, заново вспоминал каждое слово, сказанное Гарри во вторник.

Он не знал.

Флейту он отдал сам. Про музыку рассказал тоже сам. Кто-то сумел воспользоваться и тем и другим, ничего ему не объясняя.

И Хагрид теперь винил себя.

— Хагрид, — сказала я. — Вы четыре раза приходили к дверям.

— Это тут при чём?

— При том, — сказала я, — что человек, который заранее знал, что дети спустятся под люк, во вторник вечером находился бы в замке. А не бегал бы вокруг него с той стороны.

Он поднял голову.

— Это ты меня, что ли, утешаешь?

— Я вам сообщаю факт.

Хагрид вытер лицо ладонью — всей ладонью, сверху вниз, как вытирают дождь.

— Паршивый факт, — сказал он.

— Другого нет.

Он налил ещё чаю, и я выпила ещё одну кружку, и съела половину каменного кекса, что было ровно в полтора раза больше моего обычного результата.

Уходила я, когда уже темнело.

— Пока, Хагрид.

— Заходи, — сказал он. — До поезда ещё заходи.

Я пошла вверх по тропе, и примерно на половине подъёма подумала, что надо будет открыть коробочку.